Мы тут. Мы живые.

      Очень не хотелось возвращаться через Ленинград. Не хотелось так сильно, что несколько лишних дней Антон провел в Мурманске, среди покосившихся рыбацких бараков у берега стылого моря, осточертевшего до звезд ненависти перед глазами.       Сколько раз он мечтал, слушая отдаленный назойливый шорох воды об острую гальку, о том, как сбежать бы, уплыть на вольную землю. Придушить конвоира, украсть катер. Смеялся сам с себя. Бандит с большой дороги нашелся. После того, как пятерых расстреляли за попытку к бегству, перестал. И мечтать, и смеяться.       С собой не было ни вещей, ни денег. Только документы и справка о погашенном сроке в Соловках. Да еще неправильно сросшиеся ребра, но это ерунда совсем.       Ленинград, в конце концов, оказался не страшным. Никаким. Город сжился с новым именем и новыми мостами. С транспарантами, с улыбающимися тонконогими пионерами и их голыми разбитыми коленками. Город, серый и скучный, казалось, забыл, что когда-то был Петроградом.       А может, без Арсения он им никогда и не был. В конце концов, Антон никогда не знал этот город без Арсения.       Шастун отметился о прибытии в военной комендатуре, узнал, что уже четыре года как больше не партийный — выставили задним числом, за неделю до суда. Поселился в дешевом доходном доме, в огороженном засаленной тряпкой углу.       Прошелся по старым адресам, но ничего там не нашел. Флигель стоял заброшенный, с заколоченными окнами и дверью, дом Попова не то рухнул сам, не то оказался снесен. Подходить близко к Гороховой Антон не рискнул, слишком большими были злость и страх.       Попытался найти Руслана. Не смог.       Скоро двинулся дальше на юг, через голодную, почерневшую от отчаяния страну. Останавливался в деревнях, работал как мог. Показывал справку и документы комиссарам, слишком молодым, чтобы участвовать в войне. Те в ответ пялились на него, как на старика и преступника. Антон смеялся.       Первую зиму на воле переждал в Таганроге. Нашел работу в порту, снял комнату у старой сгорбленной вдовы. Ходил по деревенским улицам, заглянул однажды в дом Чехова. Понял, что не помнит о нем ничего. Кроме Арсения, читавшего пьесы по ролям из маленького карманного томика.       Южное море шумело ночами так же тошнотворно, как северное. Антон просыпался в ужасе и до бесконечности вслушивался в гомон воробьев и кашель вдовы за стеной, страшась, что они вот-вот превратятся в шаги конвоя и звук побудки. Вставал ночами, смотрел в окно на облетевший, сгорбленный, как сама хозяйка, сад. Не мог уснуть. Думал. Читал.       Его тянуло в Крым старой, больной памятью. Мечтой о большой миске сладкого, брызжущего соком винограда, который так и не свезло попробовать. Глупым обещанием, которое, возможно, не перед кем больше было держать. Антон говорил сам себе: «Я иду туда, где тепло. Где больше никогда не будет мороза и ледяных рек, не будет колонн и предупредительных выстрелов в воздух».       Крым, такой далекий, такой солнечный даже в названии, казался мечтой, конечной точкой. В войну он сопротивлялся дольше всех. Возможно, сопротивляется и сейчас. Хотя бы потому, что в мягком ласковом климате можно построить только санаторий, а не трудовой лагерь.       Антон пошел дальше, когда зацвели вишни. Попрощался со вдовой, как с матерью. Та перекрестила, поцеловала в лоб, долго махала на прощание.       Триста пятьдесят верст до Армавира добирался два месяца, то и дело останавливаясь, чтобы подзаработать. Удавалось не очень. Колхозы, насаждаемые властью, жрали землю и жизни, расползались раковыми опухолями по деревням. Несогласных давили советской коллективной правдой.       В Армавире Антон долго плутал по одинаковым узким улицам. Спрашивал дорогу: у девочки-пастушки с тоненьким прутиком, у огромного, заросшего мужика, свежевавшего мертвую козу, у старухи, собиравшей яблоки. Все трое показывали разное направление.       Нашел Матвиенко к вечеру, уже в густых сумерках. Тот нес два тяжелых ведра, полных воды, смотрел в землю, совсем не изменившийся за прошедшие годы.       — Серега. Матвиенко! Матвиеныч!       Тот вскинул голову, вытаращился. Кинул ведра, сам бросился к Антону. Обнял, с силой хлопнул по плечу, сжал так, что кости затрещали.       — Шастун! Живой, сука!       — Задушишь, хорош давить.       Сережа расхохотался, отпустил. Подозрительно заморгал. Снова стукнул по плечу.       — Ну ты даешь, Антоха. Ну ты даешь. Давно вышел?       — Полтора года как.       — Ну даешь. Блядь, — спохватился он, — ведра.       Вода уже впиталась в жирный чернозем.       — С-сука. Ну что, пошли еще раз, а то мне Вера голову оторвет, на регалии не посмотрит.       — Жена?       — Жена, — ласково подтвердил Матвиенко.       Жена у него оказалась веселая голоситая армяночка, с черными глазами и густой косой. Она радушно приняла Шастуна, отправила Сережу растапливать баню, поставила на стол тарелки с горячей бараньей похлебкой, домашний хлеб. Говорила про Сережу, хозяйство, какую-то соседку, что повадилась обрывать их малину. Антон слушал, кивал и ему было хорошо.       После бани с Матвиенко сели в саду, под разлапистой алычой. Антон пил домашнее, сладкое, как компот, вино. Вспомнили и фронт, и друзей, и Петроград. Посмеялись, помолчали. К ночи, когда даже сверчки умолкли, заговорили про жизнь. Матвиенко то и дело подливал в жестяную кружку вино.       Неожиданно расхохотался:       — Ты, Шастун, кого ко мне подослал три года назад?       Антон рассмеялся тоже.       — Что, Эд добрался?       — Добрался, чучело. Представь, я на посевной был. А этот черт ввалился, пыльный с дороги, худой, бандит бандитом. Вере выдал, что меня ждать будет, дело, мол, есть. Ну она-то, вон какая баба, не из робких.       — И что? — ухмыльнулся Антон.       — И то. Прихожу я под ночь домой, уставший, как собака. А у меня запертый сарай матерится. Да так матерится красиво, вся вишня завяла. А я понять ничего не могу. Кто такой, откуда, что с ним делать. Времена нынче опасные… Хорошо, он тебя в своем многоречии упомянул.       Антон расхохотался.       — Не, — добавил Матвиенко, — мужик он хороший. Когда рот закрытым держит.       Снова хором рассмеялись, разбудив петуха, тут же принявшегося голосить.       — Тише, тише, — тут же зашикал Серый.       — И что потом?       — Да ничего. Побыл у нас недолго, да двинулся на юг.       — В Крым, — кивнул Антон. — Я тоже собираюсь.       — Медом вам там намазано, что ли? — не понял Матвиенко. — Что хорошего?       — То, что от Соловков до Ялты две с половиной тысячи верст, Сереж, — отшутился Антон.       — Тот так же сказал. Слово в слово.       — Друзья у нас там, — сказал Антон. — И у Эда, и у меня.       — Тоже из политических?       — Бог миловал.       — Ну хоть кого-то.       Матвиенко помолчал, помялся.       — Тох?       — А?       — Расскажешь, из-за чего в Соловках оказался? Я понял, что по политической, но… Мутно все это как-то, Шаст.       — Мутно. Но это прошло. Нахуй, Сереж. Пусть быльем порастает.       — Как скажешь.       Антон задержался в Армавире. Отъедался фруктами и домашней едой, помогал Матвиенко по хозяйству, спал в сарае, чтобы не мешать никому своей бессонницей.       По осени затосковал. Все дольше смотрел на дорогу, все чаще неосознанно поднимал руку и пытался схватиться за фантомное ощущение крестика на шее.       — Что с тобой делать, — вздохнул Матвиенко. — Ты как павлин. У нас соседи завели себе такого однажды. Самца и самку, думали, нестись будут. Самка нормально прижилась, с курами бегала по двору, зерно клевала. А самец все в небо смотрел, и курлыкал. Тосковал-тосковал, и издох.       — Ну спасибо, — фыркнул Антон. — Отличное сравнение, мне очень приятно.       Сережа рассмеялся.       — Поедем, друг, до Краснодара. Там железная дорога, посадим тебя на поезд, а то ты так добираться будешь еще полжизни.       — Сереж, у меня денег нет.       — Ты на меня все лето батрачил за просто так.       — Серега…       — Шаст, заткнись. Дай мне откупиться от совести и жить спокойно, а? Я ж тебя в двадцать шестом не увез, хотя мог.       — Не мог, Сереж. Я бы не уехал.       — Не важно. Я не сделал нихуя, дай, хоть сейчас помогу.       Антон хлопнул его по плечу, Матвиенко толкнулся локтем в бок.       — Дурачина.

***

      Поезд шел до Симферополя. Антон вывалился на крохотный уездный вокзальчик вместе с шумной, пропахшей потом и долгой дорогой толпой.       Показалось, вдруг, будто вернулся в Петроград из Поволжья. Молодой, голодный, влюбленный. И спину ему прожигал взгляд, который невозможно не почувствовать. Так мог смотреть только Арсений.       Шаст крутнулся на пятках, судорожно оглядываясь. Ощущения взгляда не было. Никого не было, кроме рыжей толстой пеструшки, что, приподняв крылья, как юбки, бежала через траву, высоко вскидывая корявые лапы.       Лето в Симферополе еще не отгорело. Пахло пылью, кипарисом, свежей смолой. Кричали птицы, звенела мелкая назойливая мошка в воздухе, мелькавшая размытыми пятнами по краю зрения.       Антон забрел в трактир, заказал поесть. Понял, что не знает, что делать дальше.       Он добрался до Крыма.       Решил — будь, что будет.       Шастун двинулся в сторону Ялты, рассудив, что в большом городе проще найти человека: там тебе и горисполкомы, и организации, и всеведущая советская бюрократия, до которой, главное, добраться.       Шаст шел пешком, не торопясь, в медленно прогревающемся, почти медовом воздухе. Мешок с вещами за плечом был совсем легкий, шагалось легко, дышалось полной грудью. Только на подъемах вдруг перехватывало грудь. Стрекотали сверчки, густо пахло выжженной колкой травой, полынью.       На одном из склонов увидел виноградник с тяжелыми, набравшими солнца до черноты гроздьями. Виноградник тянулся до неба, бесконечный.       И вот тогда Антон осознал. Добрался. Выжил. Прошел через этот чертов ледяной ад, все четыре беспощадных года и больше не вернется туда. Он больше никогда не вернется на Соловецкие острова.       Без сил уселся на обочину, прямо в пыль. Закурил. Потер зачесавшиеся глаза.       Его неспешно догнала бричка с запряженной молодой кобылкой.       — Мужик, подвести, чи шо?       — Ну подвези.       Антон запрыгнул в бричку, с удовольствием вытянул ногу. Мужик тронул поводья.       — Тебе куда?       — Да куда-нибудь.       — До Гурзуфа подвезу, сгодится?       — Это по пути к Ялте?       — А чего не по пути? По пути.       — А остановиться есть где?       — По людям постучать можно, ну и трактир есть. Я б к нам предложил, но жена брюхатая, вот-вот разродится.       — Да не, не надо. Найду где.       — Тогда точно к Арсению.       Сердце пропустило удар.       — К кому? — переспросил Антон осторожно.       — Ну, в трактир.       — А трактирщика, значит, Арсением зовут?       — Я ж так и сказал.       — Расскажи подробнее.       Мужик напрягся.       — А чего тебе рассказывать? Нечего рассказывать.       — Брат, я друга ищу. Из Петро… Ленинграда. Из Ленинграда приехал в Крым лет пять назад, да и потерялся.       — И шо, хороший друг?       Антон улыбнулся.       — Лучший.       — Шо ж потерял тогда?       — По этапу пошел.       Мужик сплюнул.       — Лиходейничал или по политической?       — По политической.       Мужик помолчал.       — Не знаю я про трактирщика. Он не рассказывает. Не местный. Приехал году в двадцать седьмом, что ли. Лечился, да остался. Похож?       — Похож.       Дальше ехали в молчании. Целую вечность. Антона сморило. Он перебрался назад, подложил мешок под голову, задремал.       Снов не видел.       Добрались под самый вечер, когда густые сумерки укутали горы.       — Смотри, — напутствовал его случайный знакомый. — Тебе сейчас по улице вниз к морю, там лестница. По ней не спускайся, забирай налево. Иди, иди, дорога закончится, будет тропинка, по ней иди. К трактиру выйдешь. «Уберите рыбу» называется.       «Что же ты молчал?!» — чуть не закричал Антон.       Сердце билось в горле, часто-часто. Вниз, вниз, вниз, по узкой кривой улочке, мимо мирно светящих сельских домов. До лестницы, потом куда? Испугался, вдруг, что забыл, оглушенный старой шуткой — Арсений кривил нос и с чудовищным акцентом требовал «Уберите рыбу!» и тряслось серое заливное с кружочками разваренной моркови — но нет, вспомнил. Не спускаясь по лестнице, налево.       Шел долго, казалось, слишком. Почти поверил, что ошибся направлением, но шел из упрямства, по ровной колее, прокатанной телегами через высокую траву.       Увидел трактир.       Внутри похолодело все, смерзлось, заболело.       Главное, чтобы живой. Доехал, вылечился. Пусть будет женат. Пусть будет обвешан детьми. Пусть давно потерял легкий крестик где-нибудь в траве или в море, пусть забыл комиссара, который помог сбежать от смерти. Не важно все, пусть. Пусть. Главное, что живой. Главное, зайти и увидеть. Убедиться. Неловко улыбнуться и сказать, что сдержал обещание, как смог.       Антон вытер вспотевшие ладони. Понял, некстати, что так и забыл свои вещи в бричке мужика.       Толкнул незапертую дверь. Зашел.       Зал был совсем небольшой, на четыре стола и узкую стойку, отделявшую кухню. Пустой. Все из дерева. Чистое. Аккуратное.       Ничем не похожее на Арсения, кроме названия.       Шастун подошел к стойке, заглянул в глубину.       Позвал, болезненно охрипнув:       — Эй, есть кто?       За спиной открылась входная дверь. Антон оглянулся, очень медленно, вцепившись в стойку побелевшими пальцами.       И зашел Арсений.       Время остановилось.       Арс дежурно улыбнулся, сначала не узнав. Прошла секунда, другая, и тут что-то надломилось у него в лице. Ломко взлетели брови, искривились губы. Дверь хлопнула, но он даже не вздрогнул. Так и замер, держа в руках чистое полотенце, которым вытирал ладони.       — Шастун.       Он смотрел, не моргая, широко распахнутыми от удивления глазами. Затем, двинулся вперед, будто бы ломая сопротивление воздуха.       — Шаст, ты?       — Я. Арс.       Арсений сделал шаг, другой. Рванул вперед, к так и стоящему истуканом Шастуну. Обнял, отстранился, всматриваясь в лицо, снова обнял.       — Антоха, живой. Живой!       Антон обнял в ответ, вжался, все еще не веря.       — Как ты меня нашел? Ты когда приехал? Господи, Антон. Ты правда вернулся!       — Арс, Арс, подожди, не гомони.       — Иди ты, — фыркнул Попов, снова обнимая его что есть силы. — Ты с дороги? Есть хочешь? Да конечно хочешь, ты же тощий, как смерть. Окс уже спать легла. Ладно, сейчас, подожди. Давай, ты пока к колодцу сходишь, умоешься, а я тебе соображу поесть.       — Арсен, стой.       Шаст поймал его за плечи. Всмотрелся в лицо. Он так долго ждал этого момента, вот этой самой секунды. Арсений глядел в ответ широко распахнутыми яркими глазами, глубокими, как небо. Смотрел, непонимающе улыбался: «Шастун, ну ты чего?».       Арсений был жив. У Арсения на шее за воротом простой белой рубахи виднелась старая, сероватая от времени очень знакомая нитка, перехваченная узелками.       И вот теперь можно было спуститься к колодцу, умыться студеной, звонкой и сладкой на вкус водой. Вернуться обратно, к столу, где уже дожидался нехитрый, хлебосольный ужин: и свежие овощи, и шмат ветчины, и кружка с вином, а рядом просто с водой, и хлеб белый с хрусткой крошащейся корочкой.       Говорили о какой-то ерунде. О мелочах, путешествии («Путешении», — скаламбурил Попов) Антона через страну с севера на юг, хоть книгу пиши. О винограднике Арсения, и людях в Гурзуфе, и море поутру, такое теплое, Шаст, даже обидно, постоянно не хватает времени на него.       Не говорили ни о чем важном. Ни о ночи на стылом ледяном вокзале, ни об обещании, ни о нитке нательного крестика. Только перед сном, прежде чем позволить Арсению уйти, Антон поймал его за руку и поцеловал костяшки пальцев.