Останься со мной, Рин

Разреши думать о тебе чаще, чем только вечером. Засыпать, мечтая о поцелуях на шее. Может быть мне — одинокому — делать особо нечего? Разреши хоть немного стать для тебя важнее.

***

Почему я не умер? Блядь, почему я вынужден снова остаться без неё? У меня потеют ладони. Какаши подходит ко мне сзади. — Всё закончилось, Обито, — сообщил мне, положив правую руку на плечо. — Что будешь делать сейчас? — Ничего, абсолютно ничего. Он тяжело вздохнул и встал теперь уже ко мне лицом. — Я всё понимаю, но ты ведь не можешь весь остаток жизни оплакивать Рин. — Нет, всё наоборот — я не могу по-другому, Какаши. У меня нет жизни. Всё моё существование было завязано на Рин. Свою возможность думать о ней я буду охранять изо всех сил. Ведь даже за недолгий сон с ней я готов сдохнуть. Столько пролито было чужой крови, но я готов был пролить ещё больше и пойти до конца, уничтожить все деревни, всех шиноби и мирных жителей, лишь бы провести одно единственное мгновение с моей девочкой. — Обито, я тоже любил Рин, но... — Заткнись, Какаши. Пожалуйста, заткнись. Моё сокровище, пожалуйста, забери меня к себе — хотя бы на мгновение. — Видно, — произнёс кто-то позади, — Рин действительно была прелестной девочкой, раз спустя почти двадцать лет воспоминания о ней так ранят сердце. Мудрец шести путей — говорил он. — Да, Рин была невероятной. Я не могу слушать, как все они — полные сил и жизненной энергии — воспроизводят в своих головах мою Рин — то, как она дышала/говорила/смеялась. Я запираю своё солнце в невидимой комнате, чтобы даже в мыслях никто не мог увидеть мою родную девочку. — Обито, у меня осталось немного сил, чтобы кое-что сделать. — Вы о чём? — удивлённо спросил Какаши. Все начали переглядываться. Все не поняли, в чём дело. У меня же нет желания спрашивать — я устал. Устал настолько, что только проекция нежной улыбки поможет прийти в себя. — Техника эдо тэнсей позволяет управлять волей воскрешённого, именно поэтому ты никогда не использовал её? — Мысли, желания, воля. Всё перечисленное контролировалось бы мной, но я не мог позволить Рин быть под воздействием кого-либо, даже если этим кем-либо являлся я сам, нет. Ведь и без того я сделал бы всё, чтобы заменить для неё мир — чтобы стать целым миром. — Всё под твоим контролем. Благородного было не воспользоваться этим. Здесь нет благородства. — Но есть способ, не оскверняющий волю Рин — это временное воскрешение. — Ч-что? Ты можешь вернуть мне её? — На время, если ты согласишься. — Если я соглашусь? — С помощью своей техники временного воскрешения я смогу вернуть тебе Рин на девятнадцать дней, но после этого она вернётся туда, откуда пришла. — Обито, ты не думаешь, что от этого тебе будет только хуже — ведь она исчезнет? — Не встревай, Какаши. Он может вернуть Рин — ты этого не слышишь? — Значит, ты согласен? — Я согласен. Согласен, согласен, согласен, согласен, согласен. — Верни мне её. Прошу тебя. Верни хотя бы на время. На недолгое мгновение. Мне и этого будет достаточно — тогда будет понятно, что что те восемнадцать лет прожиты не зря. — Хиромо тэнсэ, — произнёс мудрец и ударил кулаком асфальт. В нескольких метрах от нас скопился туман, но ничего словно не происходило — я испугался, что не сработало и даже сейчас, после всего пережитого мне не суждено встретиться со своей бедной девочкой. Закрыл глаза левой ладонью, чтобы сразу не видеть разочарования в пустоте. — О-обито... — шепчет Какаши. Наверное, ничего не происходит. Ничего не происходит, поэтому ты называешь моё имя — чтобы сильно я не расстраивался, блядь, ведь Рин не вернуть. Открываю глаза, только бы окончательно убедиться, что надеяться не на что, но теряю дар речи... Неужели он правда это сделал? Размытый силуэт, с каждой секундой становящийся всё чётче и чётче, пока в один момент... Рин, моя девочка... Каждый здесь присутствующий наблюдает за тем, как маленькое тельце Рин наполняется жизнью — появляется румянец на щёчках, даже шрамы на ручках вздуваются. Она совершенно такая же, как в ту ужасную ночь — огромные глаза цвета угрюмого солнца резко открылись и приковались ко всем вокруг и ко мне особенно. Ещё немного — и я потеряю сознания от счастья — такого выстраданного, такого долгожданного, такого желанного. Спустя лишь несколько минут я осознаю — она здесь. Моя любимая девочка. Единственный лучик надежды в беспощадной тьме. Вечное проклятье и воля к жизни. Страшная мука и драгоценная отдушина. Самое невероятное счастье, которое только могло произойти со мной. Рин, моя нежная Рин, моё солнце, светящее поздней ночью. Спустя столько лет. Ты здесь. Израненное сердце стучит так громко, что в одиночку способно пробудить весь мир, находящийся в вечном цукуёми. Озадачено малышка переводит взгляд с меня на всех остальных и на огромное пространство, которое сейчас нам с ней так сильно мешает. Она боится и не может прийти в себя, а я просто любуюсь ею — болван. Блядь, какой же болван, она не может шагу сделать, а я трачу время на внутреннюю радостью. Сам не понимаю, как быстро оказываюсь рядом с ней — Какаши бежит за мной, но я не оставлю тебе даже шанса притронуться к ней. Пожалуйста, съеби отсюда, оставь нас, оставь. Оставь нас вдвоём. Оставьте нас все! Наверное, столько лет поселившегося в сердце отчаяния стояли того, чтобы сейчас просто смотреть, просто касаться, просто чувствовать. Что за стадия любви такая, когда восхищение накрывает лишь от одной мысли, что ты с ней находишься под одним небом? А мы теперь не просто под одним небом... Я падаю на колени перед ней, чтобы молить-молить-молить прощения за то, каким она меня видела. Обнимаю ноги настолько сильно, насколько вообще возможно. Она — маленькая — чуть наклоняется и отвечает на мои объятия. Господи, неужели ты всё-таки есть? Неужели это всё происходит со мной наяву? Теперь, когда она застыла в моей смертельной хватке, страх реального мира в ней испаряется — потому что я она знает — я больше не отпущу. — Прости меня, прошу, моя радость. Молчит. Как больно от твоего молчания, малышка. Не произнося ни слова, Рин присаживает рядом со мной, продолжает обнимать за плечи крепко-крепко — насколько ослабленные ручки позволяют это сделать. Скажи, что мне сделать, чтобы ты меня простила — я всё сделаю, всё, что скажешь. Сейчас я готов согласится даже на то, чтобы никогда больше не попадаться тебе на глаза — даже после смерти. Я не смирюсь. Я буду погибать. Я загнусь. Но соглашусь — лишь бы ты простила, ведь быть подонком в твоих глазах цвета поздней осени — хуже невыносимых мук. — Обито, — я слышу родной голос и боюсь умереть от счастья, — я видела, как ты страдал и больше всего хотела забрать всю твою боль — взять на себя, чтобы ты не мучился, но у меня не получалось. Мне так жаль, что я не смогла стать вашим ангелом-хранителем. — Ты всегда была моим/нашим ангелом, — мы произнесли на пару с Какаши, словно сговорились заранее. Боковым зрением я вижу, как изредка он пытается коснуться тоненькой ручки, спадающей с моего плеча. — Обито, мне было так больно видеть, как ты страдаешь. Я всегда буду с тобой. Пожалуйста, не делай больше так больно нам обоим. — Никогда. Прижимаюсь лбом к маленьким ладошкам Рин. Всё будто во сне — в самом счастливом сне. — Никогда больше я не сделаю тебе больно — я не позволю себе, ты мне веришь? — Я верю. Рин, мой ангелочек, моя панацея. Своей маленькой ладонью она еле дотрагивается до правой части моего лица, лаская рубцы и шрамы. — Прости, что я настолько уродлив, — единственное, на что хватает моих слов. — Парочка шрамов украшает мужчину, — малышка улыбается и я перестаю дышать — будто никогда и не знал, как это надо делать. — Обито, ты скучал по мне? — Очень. Наконец для нас наступил рассвет. После такой долгой и тёмной ночи он особенно долгожданный. — Я очень по тебе скучал, моя принцесса. Очень-очень скучал. Всю жизнь я провёл в тоске по тебе.