Останься со мной, Рин

Больше нас не интересовало ничего. Я несу Рин на руках до самого дома, стараясь смотреть на неё как можно меньше — потому что могу легко потерять сознание. Чёрт со мной, но если я уроню Рин, в таком тяжелом для неё состоянии — да лучше бы мне просто сдохнуть. Одним своим прикосновением она лечит сотни моих загнивших ран. — Вот мы и дома. Тёмная комнатка на окраине деревни наполняется ароматом её тела — как же давно я не ощущал этого сладкого запаха земляничного сока вперемешку с кучей таблетками. Как давно? Так отчаянно пытаюсь напомнить себе, сколько же лет прошло, но не могу даже вспомнить ни имени своего, ни возраста. Сейчас в мире его затуманенного горем сознания не существует ничего. Время теряет смысл. Оно перестаёт иметь значение для души потерявшего во тьме влюблённого. А я влюблён. Называй это как хочешь — влюблённостью или любовью — но это чувство не покидает меня всю жизнь. — Это наш дом? — Наш с тобой. — Я хочу пройтись. Можно, Обито? Можно, тебе всё можно. Мне бы тебя отпустить, чтобы ты походила туда-сюда, но я не могу — я не могу позволить ей отдалиться хоть на сантиметр. Руки убеждены, что держать эту сладость — их единственная цель в жизни. Тридцать один год я шёл к своей цели и наконец-то могу выполнять то, ради чего жил. — Обито? Отпустишь меня? Не отпущу, ты же знаешь, Рин. — Обито! Она начинает брыкаться, когда я про себя отвечаю на каждый последующий вопрос. Болтает ногами. Пытается спуститься вниз по моему телу, как по канату, чтобы в итоге носочками коснуться пола. Но я держу крепко, даже не в силах ослабить хватку. — Не нравится на ручках? Сто сорок сантиметров счастья смотрят на меня неодобрительно, хмуря бровки. — Отпусти, Обито! Отпусти, отпусти, отпусти! Рин пытается оттолкнуться от меня двумя руками, но резко перестаёт и опускает голову мне на плечо. — Что? Что такое? — Прости, Обито, мне стало нехорошо. — Что-то болит? Тошнит? — Голова кружится. Первые тридцать часов она слишком слаба и уязвима. Мудрец предупредил, а я даже не обратил внимания, я был так занят своей радостью, что напрочь забыл о том, что Рин может быть плохо. Как же я ненавижу себя. Какой же я ублюдок. Порою мне кажется, что восемнадцать лет без неё — было не просто испытанием — это наказание за то, какой я. — Сейчас ляжешь и поспишь. Всё пройдёт. — Поспать? Но я хочу побыть с тобой, Обито. — Думаешь, я куда-то от тебя денусь? — Не будешь же ты сидеть просто всё время, пока я буду спать? Я промолчал. Сидеть и смотреть на тебя... Если бы я мог провести всю свою жизнь, любуясь тобой. — Надо поспать. — Но... Теперь, с высоты своих тридцати лет я понимаю, насколько же она всё-таки непослушная и нетерпеливая — будучи ребёнком и ровесником Рин я не мог увидеть этого. — Надо. Прошу тебя. Я буду рядом. — Пообещай, Обито. Пообещай, что никуда не отойдёшь. — Никуда, я клянусь тебе. Только после этого она со спокойной душей приняла встречу с кроватью.

***

Она здесь. Она со мной. Со мной. Со мной. Снова не верю даже собственным глазах, ведь я так долго терпел, так долго терпел, что даже небо устало сутки напролёт смотреть на меня с сожалением. Я жил в ожидании того самого чуда, которому не было суждено произойти. Каждый раз смотря вверх, осознавал, что Рин где-то там — в плотной и одновременно неосязаемой гуще облаков, а я здесь — стою над ними и ищу знак, намёк, весточку. Ничтожную весточку, через которую узнаю Рин, через которую пойму — она наблюдает и очень огорчается из-за увиденного. Тогда бы я прекратил, обязательно прекратил и искал бы выход — искал бы смерть. Небо, всё время я доверял только небу — ведь оно единственный наш проводник, посредник и точка соприкосновения. Небо отплатило за нескончаемое доверие и вернуло мне Рин. Наконец-то ожидание сроком в восемнадцать долгих лет вознаградило меня. Наконец-то я могу ощутить исходящее от Рин тепло — оно проникает под кожу и ногти, оно сливается со зрачками, оно заменяет воздух. Кажется, я смеялся, так долго смеялся над миром и над самим собой — ведь если кто и виноват, то только мир и я сам. Мир допустил всё произошедшее, а я не успел предотвратить. Но нет, нет, нет, нет, больше не так, сейчас всё не так. Сейчас моя сопящая на кровати любовь отпускает грехи всего мира — как на исповеди. Теперь внутри адским пламенем разрастается благодарность — она вернулась ко мне целая и невредимая. Я могу смотреть на неё ещё час. Могу смотреть на неё ещё много-много часов. Вопрос времени здесь вообще неуместен — я могу убить, исчезнуть, сдохнуть, лишь бы смотреть на неё. Впервые за столько долгих лет мучений и одиночества, неисчерпаемой тьмы, бессмысленного существования — впервые чувствую, как слёзы завладевают моим лицом, оно немеет, оно застывает в положении, в котором я могу наблюдать за ней беспрерывно, бесконечно, беспрерывно и бесконечно, очень-очень долго, каждый день, каждую минуту, каждую чёртову минуту я могу наблюдать за ней. Наконец-то солнце засветило и мне — в маленькой комнате с зашторенными окнами, в маленькой комнате, куда свету не попасть, в маленькой комнате, где я вскрывался и скрывался денно и нощно — оно засветило мне. Рин, моя нежная девочка, если бы знала, сколько во мне любви, ты бы испугалась, абсолютно точно решив, что я помешанный идиот. Да, я идиот, всю жизнь любивший только тебя. Правая ножка Рин медленно вылезает из-под одеяла, словно змейкой. Рука моя дотрагивается до маленького носочка, затем сразу же вернула его в тепло. Я так хочу, чтобы тебе полегчало, но признаюсь, я ненавижу твой сон. Отныне твой сон — моё нелюбимое время, ведь я так хочу, чтобы ты смотрела на меня. Когда ты смотришь, предотвращаешь землетрясение в солнечном сплетении, наводнение между рёбер, пожар в лёгких. Когда ты смотришь, я перестаю воевать с самим собой. Безусловно, я всё ещё дьявол, но уже под твоим контролем. Внезапно пальцы начинают трястись, будто только что я проснулся и понял, что был обманут разумом. Неужели всё ложь? Неужели скоро жестокая реальность заберёт её вновь? Нет, она здесь — словно в тумане я падаю на колени возле постели и касаюсь сухими губами горящего лба Рин. Как же тебе сейчас плохо. Прости, прости, прости меня. Он предупреждал, что тебе будет плохо. Поверь, для меня даже небольшая царапина на твоём мизинце огромная плата за счастье. Прости меня. Вся существующая в мире нежность слилась в симбиозе с искренностью — и обе они немедленно исчезли — их забрал наш поцелуй, который ты [вряд ли] вспомнишь, а я [точно] не забуду. Если бы ради этого момента пришлось пройти тот ад ещё раз, и ещё раз, и ещё много блядских раз, то я без раздумий повторил бы всё снова. Взгляд. Она всё-таки запомнит, ведь этот взгляд — проснувшейся, уставшей, непонимающей, искренней, невинной, доброй, напуганной и спокойной, тяжело дышащей. Взгляд говорит всё за себя — она моментально отворачивается, как только я отстраняюсь. Стесняется, неужели? Нечто совершенно неосязаемое и нитевидное парит над нами — этим чем-то можно прожечь железо, сломать бетон и залечить увековеченные на сердце раны. — Обито, — тихо начинает она. — Да, малышка? — Ты был здесь? Всё время? — Конечно. Я был здесь. — А на коленях ты почему стоишь? Рин пытается приподняться, оперевшись на ладони, но я сразу же останавливаю её. — Не надо. — Я постараюсь. — Нет. Снова останавливаю, кладя обе руки ей на плечи, чтобы не дать даже попытаться. Она не может. Она слаба. Она (жа)ждет моей заботы. — Обито, я не хочу просто лежать и быть тебе обузой... — неуверенно произносит она и смотрит прямо на меня — чувства точь-в-точь как те, что представлялись мне в мечтах, только в миллионы раз сильнее и ярче. Ты говоришь и не понимаешь — скольким счастьем я обладал, если бы вся моя жизнь была положена на заботу о тебе? Можно ли это измерить? Можно ли хотя бы представить? Восемнадцать лет я шёл бок о бок с главным своим страхом, исполнить который можешь только ты, Рин. Быть отверженным тобой — при жизни, при смерти, во сне, в видении, в коме, в агонии. Быть тобой одержимым и тобой же отверженным — вот тот ад, который я никогда не выдержу. Лучше скормить меня голодным волкам. Лучше назвать твоим именем все муки, чтобы я с радостью принял их на себя. — Обито, ты... целовал ещё кого-то? Когда-то? — краснея и робея спрашивает Рин. Какой же она прелестная. Что я сделал хорошего в жизни, чтобы заслужить такого ангела? Когда успел искупить грехи, чтобы получать шанс хотя бы чувствовать на себе её взгляд — не то что целовать? — Нет. — Совсем никого? — Совсем. — Я тоже... Только с тобой. Сейчас. Впервые Рин поцеловалась в тринадцать лет — через восемнадцать лет после своей смерти, а я в тридцать один год — через восемнадцать лет после своего воскрешения. Ведь я умер вместе с ней. И всё это время был мёртв.