Маленькие чудеса

Артемий никак не мог вспомнить, какие слова он использовал в тот злополучный день, чтобы отговорить её от поспешного решения покинуть город. Не то чтобы он знал тогда, что повлечёт за собой это странное, почти подростковое действо, когда двое, схватив друг друга за околевшие руки, побегут куда-то на поезде, бросив всё вокруг на съедение Чуме. Отчаяние в то время, кажется, ежедневно дышало в затылок угрюмой маслянистой взвесью, нашёптывало певучим голосом о каждой его ошибке, обвивало тонкими длинными пальцами во сне, как любящая, но жаждущая твоей смерти женщина. Кажется, это было не так и давно, порой ему казалось, что руины Многогранника до сих пор местами дымятся и сочатся колотой раной, спасительной густой кровью для жаждущих жизни. Но всякий раз было достаточно лишь прижмуриться на мгновение, чтобы напомнить себе — нет. Поздняя ночь уже давно спустилась на город, а в домах мало-помалу гаснут огни чьих-то задушевных бесед, обещаний и пустой болтовни. Вокруг суетится и кружится снег, совсем свежий, укрывает крыши своим одеялом, второпях, будто боясь не успеть к утру наворотить новых дел для мужчин, что на рассвете с ворчанием будут расчищать дорожки перед крыльцом. Неуверенные, замолкающие с каждой минутой снегопада тропинки почти что полностью спрятались, оставляя воображению простор думать, кто сегодня ходил по дороге к дому Бураха. То время уже закончилось, и новых вспышек, кажется, более не предвидится. Потому что в последний раз они не отложили проблему на чужие плечи. Тому же Спичке, когда он станет постарше, не придётся более разбираться с новой бедой, пришедшей косить горожан. Ради этого пришлось понести жертвы, да не какие-то там, но разве когда-нибудь было иначе? — И ты всегда в такое время домой ходишь? Не поздно? Миновало два тревожных месяца, что дали городу хоть какой-нибудь шанс встать на шаткие рельсы прежнего мира. Несмазанные, промозглые от подступающей зимы, но всё-таки целые рельсы. Город многое стерпел, многое вынес, неся крест нелёгких решений на горбу, и теперь, второпях запустив новый цикл жизни, новый круг часовых стрелок, постепенно входил в работу, как приняв новые звенья, так и утратив. Потеряв Юлию, что закончила свою работу, но обретя Даниила, под чьим началом сейчас строится, наконец-то, нормальный госпиталь. А то как вспомнишь, так вздрогнешь, подумать только, болезные в театре, стройными страшными рядами. И именно таким новым звеном, пусть и до сих пор слишком броским на фоне всех остальных — привычных, родных, естественных — оказалась и она. Когда-то госпожа Инквизитор, отправленная всемогущими Властями на смерть, она оставалась неловким серым пятном на фоне этого города. Куталась в свой тёплый плащ с крепкой горловиной, закапывала взгляд под снегом, чтобы не встречаться ни с кем, кого препарировала им заживо. Те до сих пор местами глядели косо — имели право. А впрочем, с наступлением зимы и сплетничать становится куда труднее, твирь больше не вяжет воздух, не тянет пьяниц к земле, а их хлопочущих жён в бездну одинаковых будней. Больше забот, меньше шансов уснуть за столом в кабаке, а стало быть и времени для сплетен о том, опасна ли госпожа Инквизитор по сей день, стало гораздо меньше. — А что мне сделается? Они только болтать и умеют о том, как мне не доверяют. А я у них этого и не прошу, если ты помнишь, — она не менялась в лице, даже если говорила о чём-то тревожном. Каменная женщина, скованная собранными вручную цепями поистине восхитительного спокойствия. Смольные, местами седеющие от засевших внутри, как детская заноза, молчаливых тревог, пряди волос старательно прятались под красивой столичной шапкой. Опрятной, меховой, так похожей на свернувшегося на её голове тёмно-коричневого хорька, что так и подмывало усмехнуться. Скованная в каждой мелочи, ни одного открытого кусочка кожи — перчатки, высокое горло, вечно прямая спина. Строгая, пытающаяся привычно пилить людей без ножовки, сторонящаяся местных и не гуляющая в свободную минуту. Именно Артемий настоял на том, чтобы она, брошенная Властями на растерзание неизвестной болезни, осталась здесь. Этот город способен принять тех, кто непохож и не вписывается. Посплетничает, поболтает почём зря, понапридумывает историй, а потом сам же их и забудет, сделав вид, что так было всегда. — Не думала, что вернусь ещё. После Нины. Здесь до сих пор всё её. Словно по сей день её следы на снегу выступают испариной. А оно вон как обернулось. Тревожится, вжимает голову в плечи, чувствуя на затылке дыхание сестры. Нервничает в её пустых, давно остывших объятиях, скованных из мокрого кирпича и резных ставен. Как будто всё ещё тень, всё ещё призрак на её фоне, всё ещё чужая, насовсем, навсегда. Этого не заметить, если не смотришь в её лицо слишком часто, без страха, без сожаления, без опасения быть разобранным на куски её ледяными руками. Так, как из раза в раз позволял себе смотреть он, идущий сейчас рядом. Натруженная голова упрятана под застарелой шапкой с верёвками, а взгляд устремлён куда-то вперёд, вглубь бесконечно-пустых улиц города. Слишком поздно для горожан, слишком снежно для бандитов, коих выдаст малейший скрип снега. Никогда прежде, кажется, Город не был таким спокойным. Таким понятным. Как будто он снова дитя. — Нет её больше. Нет и всё. Ты попрощалась с ней через письма. Сам знаю, странно это, что ты сам по себе. Что нет больше тех, кто всегда был прав и всегда всё наперёд знал. — Они потому и боятся. Не знают, чего теперь ждать. — у неё и правда очень красивый голос. Ни на кого не похожий. Гладкий и равнодушный, как ореховая скорлупа, но почему-то не злой. Многие люди, прошедшие допросы один за другим, наверняка не согласились бы с ним, но Артемий на то и был самим собой, что нечасто спрашивал чужие мнения. Она говорила так, словно читала вырезки из потрёпанной газеты, а не делилась с ним чем-то, что никому другому не рассказала бы. Говорила низко и мягко, будто звуча в унисон со скрипящим под ботинками снегом, — Надо сказать, она тоже меня пугала, когда мы были ещё девочками. Все говорили о том, какая она самонадеянная. Безумная. Как играет другими людьми из радости. А потом всё равно ложились перед ней штабелями, как солдатики, умирая с её именем в качестве последнего слова. Я никогда не понимала. Боялась. Не умела такого. А теперь и они боятся. Точно также на меня смотрят. — Каины и Ольгимские свадьбу к середине зимы наметили. На перемычке между годами. Там сплошные хлопоты, думать страшно. Нас с тобой звали, — ему не хотелось ни говорить, ни думать о мифической Нине, что до сих пор витала тут чёрным призраком. Ему не хотелось, чтобы она, глядя на всё, что Артемий любил здесь, думала лишь о том, как это принадлежало безликой женщине с диким нравом. Ненавистной, но любимой сестре. Ему не хотелось, чтобы Аглая так и осталась здесь чужой, неприкаянной, вечной беженкой от Властей. Ему не хотелось. Как ни крути, но у Даниила обвыкнуться здесь получалось гораздо лучше, когда витиеватые мысли о местном чуде покинули его замороченную башку безвозвратно. Своим он стал быстро, даже удивительно. — Нас или тебя? — в вопросе не было подвоха. Лишь сухое желание знать, хотят ли Каины видеть её и есть ли в этом хоть какой-нибудь смысл. Или не очень сухое, а больше похожее на простудный кашель. Юные дети, ещё не расцветшие толком, валят на свои плечи ответственность, какую не всякий взрослый потянет. Здесь вообще слишком многое полагается на детей. Артемию не нравился этот тон. Светлые глаза лукаво прищурились от едва приметной улыбки, какая у него была, пожалуй, только в тот день, когда он же и предложил Стаху да Грифу отправиться в степь, за танцем невест смотреть исподтишка. Глупые, мелкие, все колени в земле, в траве, а взгляды бестолковые. Тогда все почему-то решили, что это младший Филин придумал, да что уж там, даже отец решил. Сегодняшним днём, что ни говори, всё было иначе — танец степных невест с зимой меняет окраску, становится диким и спешным, будто пытаясь реанимировать задремавшую землю, сам Артемий уже давно не интересуется подглядыванием за сверстницами, а посетившая разум идея была гораздо проще. — Ты куда? — самоуверенный скрип перчатки о перчатку, не терпящий сопротивления. Он даже не спрашивает, просто ставит её в тупик, заводя в один из малоприметных двориков, коих в заковыристом городе множество. Порой ей казалось, что город полностью состоял из тупиков и заборов, когда Столица больше была похожа на шевелящийся лабиринт. Тянет за собой, увлечённо, точно зная, куда и зачем, как мальчишка, желающий показать сокровище. В эти часы, совсем поздние, маленькие ржавые детские площадки пусты до печального. Присыпаны ворохом снега, укутаны сонным одеялом, что Бурах второпях сбрасывал обеими руками вон, освобождая из снежного плена старенькие качели. Сама мысль о том, что он затеял в такой тёмный и холодный час, почему-то претила. Ведь даже навскидку не получалось вспомнить, когда она в последний раз вообще к таким прикасалась. В будущие Инквизиторы забирают довольно рано. — Прошу, госпожа Инквизитор, присаживайтесь, — он не глумился. Даже едва ли шутил, подбивая на такие глупости. Качели призывно двигались от прикосновений его руки, едва приметно поскрипывая, а город послушно притих, будто в ожидании вердикта. — Тебе лет-то сколько, скажи мне? — она это бросила скорее в защиту, чем в упрёк. Странно и непонятно, не по её, не по-привычному. Отстраняется, взволнованная, недоверчивая, будто ждущая испытания на верность Власти, будто оглядываясь на своих же невидимых кураторов из далёких лет курсантства. Артемий смотрел в упор, рассматривая каждую попытку скрыть это внутри себя, и еле заметно улыбался. Не сдавался, не отказывался. Придётся поступиться, — Тебе дай только повод идиотку из меня сделать. И что ты хочешь от меня? — А мне эти качели Мишка показала. — при одной только мысли о младшей дочери его голос будто смягчился на йоту. Её прозвище прозвучало бархатно и тепло, как тарелка чечевичного супа после смены, — Сказала, что для неё велики, сваливается. Они побольше других почему-то. Уж кто-то их такими построил. У нас тут постоянно строят чёрт знает что. Видать, на роду написано. Даже присев на промёрзшие доски высоких качелей, она держалась с достоинством. Как чёрный лебедь из столичного пруда. Как героиня классической литературы, прижимающая к себе жёлтые цветы. Обеими руками в чёрных перчатках взялась за ледяные перильца, охваченные шутливым морозом. Собрала ноги вместе, как будто чинная школьница. Первый толчок с чужих рук, второй, третий — пока что чинно, осторожно, будто боясь повредить застарелый, вечный механизм. Артемий вцепился накрепко, упершись, будто молодой бычок, ногами в снег, вспоминая постепенно то, как это делается. То, как когда-то давно они по очереди качали Лару, и как она смешно визжала, взлетая слишком высоко. С каждым новым толчком крепкие руки напрягаются всё сильнее, качели разгоняются, вынуждая такую напыщенно взрослую, такую чинную и строгую госпожу Аглаю вцепиться в железные прутья покрепче, торопливо вдыхая морозный воздух. — Ладно тебе, Бурах, полно. Не знаю, что тебе в голову взбрело. Пора нам по домам. Но, вопреки любым её наставлениям и словам, качели лишь непослушно разгонялись. Взлетали всё выше и выше, не разрешая попросту взять и спрыгнуть. Едва приметно скрипящие от застрявших в пазах снежинок, они пробуждались на глазах и уж точно не собирались засыпать в ближайшее время, — Бурах! Хватит, я тебе сказала! Ты меня слышишь? Остановись! В ответ на приказы раздался лишь короткий хруст — он оттолкнулся крепкими сапогами от снега, почти в ту же секунду оказавшись здесь, за спиной. Ноги накрепко упёрлись в оледенелые качели, а сам он, руководя телом так, словно делал это всю жизнь, раскачивался лишь сильнее. Он был там, высоко, выше приказов, выше наигранного избегания. Выше несчастий, что творились здесь всего-то два месяца тому назад. Он решил, что будет качать Инквизитора на качелях — и он будет, чёрт возьми, качать Инквизитора на качелях, как бы та ни сопротивлялась и не сердилась. Сильнее, выше, ритмичнее с каждым новым толчком ног, вот уже почти достигнута высота верхней балки. Снег одобрительно сыпался на их головы, когда меховая шапка сорвалась с головы Аглаи, свалившись куда-то в белую шаль сугробов, а волосы, освободившись от вольного ветра, непослушно растрепались. Красивые, уникально-сизые, блестящие под светом фонаря из-за ближайшего угла, они развевались на зимнем ветру, собирая в себя снежинки, а сама она, совсем притихнув, настежь распахнула глаза, второпях глотая ледяной воздух. — Девчонок всегда выше всех раскачивали. Ты бы знала, как Лара ругалась! — донеслось откуда-то сверху, сквозь свист ветра, сквозь сладкий запах настоящего, чистого снега. Того, который никто не станет собирать в неприметные кучи слякоти. Того, кто не крутится в бесконечном колесе столичных людей. Крупные снежные хлопья метались перед глазами, так неприлично, так по-детски походя на звёзды, что первые пару минут Аглая пыталась гнать вон эти мысли. Безуспешно и бессмысленно. Вот и высота верхней балки качелей преодолена, всё выше и выше, как на аттракционе, о которых она и думать забыла, угодив в потенциальные тогда Инквизиторы ещё совсем девочкой. Было в этом что-то безумное. Что-то глупое, нелепое, местами дикое — ветер, рвущийся в лицо снежным вихрем, звёздный круговорот перед глазами и удивительно странный, прекрасный, ледяной запах свободы где-то на языке. Одновременно и холодно и тепло от понимания того, что он этого не забыл. Он нашёл такое странное, такое местечковое, непохожее ни на что решение неловкости, что царила между ними с тех пор, как она осталась. Нашёл способ стряхнуть с неё беспокойство хоть ненадолго. Решил это так, как умел, как привык, как чувствовал и знал на подкожном уровне. Кто знает, быть может, в этом тоже есть какая-то особенная линия, в которых он, по идее, должен разбираться? Всё это было неважно. Важно было то, что он был здесь, поблизости, за её спиной, раскачивая этот вихрь безумия всё сильнее. Что она не была одна. — Держись крепче! Сейчас будет «солнышко»! Оба вылетели с качелей в снег так быстро, что даже не сразу стало понятно, что произошло. Почему вдруг стало ещё холоднее. Куда подевался ветер, почему лицо вдруг такое мокрое и счастливое. Падение было почти полностью безболезненным, сугробы прятали город от любой боли, давая зализать остатки чумных ран. Артемий смотрел на неё, мокрую, растрёпанную, второпях ищущую свою шапку поблизости, и никак не мог перестать радоваться где-то внутри. Возможность увидеть Аглаю Лилич такой делала его отчего-то значительно счастливее. — Да куда же она улетела, что ты наделал, где её теперь искать? — она бормотала, спешно, торопливо, едва ли умея продышаться от морозного воздуха, глотая снежинки и никак не собираясь с мыслями. Белые хлопья оседали на волосах, на раскрасневшемся лице, на выпачканном в воде пальто, оставляя крошечные метки счастья. Артемий не нашёл ничего лучше, кроме как кинуть в неё шапку вперемешку со снегом. Это было вполне в его духе. Нелепо и грубо. — Да ты посмотри на себя, вся уляпалась. — отряхивает пальто, как будто родной сестре, расправляет плечи, выпрямляется, вытряхивает из своего ворота холодные белые комки, — Как бы в ботинки не затекло, простудишься ещё. Вот что, тут до меня всего-то квартал. Пойдём ко мне. Переночуешь, согреешься, ноги высушишь. Мы вчера суп сварили, хороший. Пойдёшь? Аглая смотрела на него и никак не могла оторваться. Ведь нечасто ей доводилось видеть и правда счастливых людей. Архитекторы обиделись на него, кажется, по гроб жизни, вынашивая идиотские планы касательно Блока. Старшина знай себе гавкает и огрызается, а Бакалавр так и вовсе смирился с утратой безумной башни. Пускай так. Пускай как угодно. Главное было то, что они всё ещё могут мыслить, говорить и возмущаться. Что они не гниют в земле и не горят в очистительном пламени. Главное — все они живы. И ради этого можно было немного потерпеть. Ради своего города. Ради своих людей. Ради тех, кто до сих пор считает, что он на самом деле уничтожил чудо. Да впрочем куда там — уничтожать чудеса у него руки коротки. Чудо было вокруг. В свадьбе Каспара и Виктории. В госпитале, что скоро вырастет новым зданием под руководством Даниила. В детях, что играют на улице каждый день, и их родителях, что теперь могут вздохнуть спокойнее. И, конечно же, чудо было в потерянных, блестящих от страшного чувства свободы, глазах Инквизитора Аглаи Лилич, которая уже слишком давно не качалась на качелях среди зимы. — Пойду. Впереди их ждал тёплый суп, сердитое шипение старшего сына Спички, что сердится на поздний приход домой. Славное посапывание маленькой Мишки под ватным одеялом и всё новые, новые маленькие чудеса, которые складываются в одно большое чудо. В настоящую жизнь. Жизнь, в которой дети слишком торопятся стать взрослыми. А взрослые лишь иногда могут позволить себе снова стать детьми.