Авалон на закате

      В следующую субботу свершилось нечто столь великое, в сравнении с чем меркнут даже величайшие достижения римлян древности: Аскеладд смог самостоятельно дойти от своей постели до входа в сарай без передышек и периодических судорожных попыток уцепиться за поддерживавшие крышу столбы во избежание неминуемого падения. Может быть, конечно, он смог бы проделать это и раньше – теперь-то уже не узнать – но, во всяком случае, отныне он точно знал, что вновь на это способен.       Правда, обрадовавшись и чрезмерно возгордившись от собственных, стоит всё же признать, довольно скромных успехов, он дал судьбе очередной повод отвесить себе подзатыльник и незамедлительно споткнулся о собственные ноги и выпал из дверей сарая лицом вперёд. Ухватиться за дверной косяк Аскеладд не успел, но от необходимости целоваться с землёй его всё же избавили вовремя выставленные руки, так что морду он не разбил, но вот руки отшиб знатно. В первое мгновение ему даже показалось, что левая рука вылетела из плечевого сустава, но, немного полежав, чтобы прийти в себя и здраво оценить все ощущения, он пришёл к выводу, что ему всё же показалось.       Усевшись, Аскеладд принялся осматривать возможные повреждения, но обнаружил только испачканную одежду и разбитые колени, и то не слишком сильно. Это его приятно удивило, видимо, падал он всё же не так стремительно, как ему показалось. Достаточно как следует отряхнуться, и женщина вряд ли что-нибудь заподозрит.       — Ты упал.       Это было первое, что она сказала ему тем вечером. Аскеладд стоял у дверей сарая, когда женщина подошла к нему. Окинув его придирчивым взглядом, она взглянула ему в глаза и выдала своё неприятно прозорливое умозаключение.       — Ты удивительно наблюдательна, — как можно обворожительней улыбнулся Аскеладд.       Не то что бы ему вообще было что сказать по этому вопросу.       Женщина без лишних церемоний потащила его на свет к лучине, схватила его руки, повернула ладонями вверх и критически их осмотрела. На счастье Аскеладда, ладони при падении практически не пострадали, и небольшие ободранности уже сейчас сложно было отличить от всех прочих царапин и повреждений, что им довелось повидать на своём веку. Хотя… а почему «на счастье»? Ну ободрался бы он по-настоящему, какая разница-то, что ему эта женщина из-за этого сделает? Почему его вообще должно волновать её мнение и то, какое впечатление он на неё производит?       Женщина внимательно посмотрела Аскеладду в глаза. Он попытался улыбнуться ещё шире, но даже если у него и правда вдруг получилось, на неё это, по всей видимости, не произвело совершенно никакого эффекта.       — Ушибся?       — Со мной всё нормально. Я не младенец, чтобы рыдать над разбитой коленкой.       Аскеладд мысленно отвесил себе пенделя. Ему надо внимательней следить за тем, что он говорит.       — Ты разбил коленке?       Женщина немедленно нагнулась и потянулась к его штанам, но Аскеладд поймал её руки.       — Со мной всё в порядке. Клянусь. Это нормально – иногда падать, если вновь приходится учиться ходить. Не беспокойся.       Женщина вновь посмотрела ему в глаза:       — Береги себя.       — Без твоих напутствий как-нибудь справлюсь!       — Самоубивца.       — «Самоубийца». Следи за тем, как произносишь слова, иначе тебя почти не понять.       — Само…убии…йца.       — И если ты про случай со Свеном, то это совершенно другое, поверь, — Аскеладд гордо выпятил грудь. — Между прочим, я теперь спокойно дохожу от постели до двери без всяких передышек!       — Молодец, — женщина привычно безэмоционально похлопала его по плечу. — Но береги себя, — после чего она отошла к очагу и извлекла из недр своей юбки очередного зайца.       Положив его на импровизированную разделочную доску, она взяла ведро и, обнаружив, что там почти не осталось воды, направилась к выходу из сарая.       — Знаешь, — как бы невзначай заговорил Аскеладд, — я правда думаю, что мой желудок уже вполне готов к мужской пище.       И готов уже некоторое время как, однако Аскеладду не хотелось излишне давить на женщину из опасения, как бы это не спровоцировало её возвращение к готовке в стиле «кидай всё в котелок, заливай водой и жди, пока не разварится в однородную массу».       Женщина остановилась и, обернувшись, приподняла правую бровь:       — «Мужской» пище? Которая из угли?       — С которой капают жир и сок, и у которой есть восхитительная зажаристая корочка, если, конечно, мы говорим об одном и том же.       — Боишься стать женщиной?       Аскеладд усмехнулся. Скорее, он боялся окончательно превратиться в старую развалину. Питаться одними похлёбками и кашами для взрослого мужчины, тем более воина, просто унизительно – это еда больных, стариков и детей. И рабов, конечно. Хотя, стоит признать, вряд ли рабу может перепасть похлёбка из зайца. С каждым днём Аскеладд становился хоть чуточку, но сильнее, и необходимость придерживаться столь унизительной диеты его раздражала, тем более что никаких явных на то причин он не видел.       В целом же, впрочем, на разнообразие еды ему жаловаться не приходилось: после окончания самого длинного и сурового поста хозяин женщины, по всей видимости, решил, что больше морить всех голодом смысла не имеет, тем более что на голодный желудок особенно не наработаешься, а потому женщина начала регулярно приносить с собой и сыр, и пироги, и яйца. К сожалению, не только куриные. Аскеладд совершенно не понимал, с чего женщина взяла, что это была хорошая идея – и почему она вообще об этом задумалась тогда, когда проблем с пищей уже вроде как не было – но как-то раз она зачем-то разорила, похоже, оставленное какой-то птицей гнездо и попыталась употребить добытые яйца в пищу.       — Зачем? — в искреннем непонимании спросил Аскеладд.       Женщина задумчиво покрутила в пальцах уже сваренное яйцо и, пожав плечами, предположила:       — Интересно?       — Оно уже наверняка с птенцом. Лучше отнеси их туда, где нашла.       — Поздно. Варёный.       — Лисица какая-нибудь съест. Всё равно бы съела, и плевать ей, варёное оно или нет.       Проигнорировав последнее замечание, женщина постучала яйцом о край котелка и принялась методично его чистить. То, что Аскеладд был прав, и в яйце был недоразвитый птенец, ясно стало сразу, но женщина зачем-то полностью его очистила и некоторое время его созерцала в задумчивости, после чего заключила:       — Мясо.       — Выкинь, — отрезал Аскеладд.       — Пропадёт.       — И хвала Одину.       — Ты боишься? — женщина уложила птенца на ладони, точно собираясь его убаюкать, и поднесла его Аскеладду почти под нос.       — Я не боюсь, — возразил Аскеладд, старательно отодвигаясь. — Просто это… противоестественно. Есть можно либо птицу, либо яйцо, но, чёрт побери, не что-то среднее.       Женщина задумчиво приподняла левую бровь и ткнула в птенца пальцем.       Аскеладд поморщился. Разумеется, он не всегда был таким разборчивым – в детстве у него был выбор либо есть, что дают, либо просто лечь и умереть, так что если перепадало яйцо, он съел бы его и с цыплёнком внутри. Может, и правда такое было, он уже не помнил. Но сейчас это просто лишнее напоминание о том, что он родился рабом, и должен был благодарить своего хозяина – своего отца – за любые объедки и даже помои, если они помогали ему и его матери пережить ещё один день.       Ну и, кроме того, птенец выглядел просто жутко. Похожим образом выглядели, скажем, недоношенные младенцы, ягнята, наверняка телята и жеребята тоже. Уже не просто кусок мяса, но и не то, чем оно должно стать, словно грубая поделка из живой плоти. Иногда они шевелились, и это делало их ещё более жуткими. Этот птенец после варки уже точно должен был быть мёртв, и всё же Аскеладд предпочитал на него не смотреть.       — Откуда ты зная, что противоестественно? — вдруг спросила женщина.       — В этом случае это очевидно. Если ты этого не понимаешь, значит, у тебя что-то с головой.       Впрочем, то, что у неё что-то не так с головой, и раньше было понятно.       — Наверно, — женщина отложила птенца в сторону. — Прости.       — За что?       — Тебе неприятно.       — Просто думай головой.       Аскеладд уж не знал, и правда ли подействовало внушение или что, но с тех пор больше женщину на подобного рода опыты, к счастью, не тянуло. И он был очень ей за это благодарен, поскольку той ночью этот недоптенец явился к нему в кошмаре и долго скрёбся под дверью сарая, жалобно попискивая и вытягивая тощую недоразвитую шею. К своему ужасу, наутро Аскеладд и правда обнаружил подозрительные царапины внизу двери, однако, поскольку ему впервые за всё время вообще пришло в голову эту дверь разглядывать, он не мог сказать наверняка, когда эти царапины тут появились, быть может, даже ещё до того, как в сарае появился сам Аскеладд. Хотя выглядели они, конечно, подозрительно свежими. Женщину он спрашивать не стал, потому что не хотел, чтобы в свою очередь она задалась вопросом, а чего это ему вдруг это так интересно. Ещё не хватало, чтобы она решила, что он немощен не только телом, но и духом.       Уж насколько Аскеладд не любил солонину, та, по крайней мере, не являлась ему в ночных кошмарах.       — Завтра, — вдруг заговорила женщина, — будет помойка.       Аскеладд моргнул так крепко, что заскрипели глаза:       — Ты же не… это хотела сказать, верно?       Женщина приподняла левую бровь и долго-долго смотрела ему в глаза, так долго, что он начал лихорадочно соображать, может, там была какая-то тонкая шутка или подначка, а он не понял. Но прежде, чем Аскеладд смог что-либо придумать, она отвела взгляд и в задумчивости пробормотала:       — Не это, — она постучала себя пальцем по подбородку, подбирая подходящее слово. — Крещение?       Было совершенно очевидно, что она имела в виду не это. Аскеладд вздохнул:       — Спасибо, я уже крещёный.       Женщина повернулась к нему и взглянула на него, кажется, с недоверием:       — Ты крещёный?       — Разумеется, я крещёный.       Не то что бы он был от этого обстоятельства в большом восторге. И тот простенький деревянный крестик он уже давным-давно выкинул. Нет. Не выкинул. Повесил на могиле матери – и если его не унёс ветер, то он давно уже должен был сгнить от непогоды.       — Но ты язычник? — продолжала допытываться женщина.       — Лично мне плевать на любых богов, потому что им плевать на меня, — Аскеладд ухмыльнулся. — Но вот моя мать была набожной христианкой.       — Твоя мать, — женщина задумалась, — римы?       — Римляне. Не надо обзывать моих предков. По крови она была скорее бритткой. Но, говорят, её род ведёт своё начала от римских военачальников. Между прочим, именно римляне принесли веру в твоего любимого Иисуса в Британию.       — Римляне? — женщина задумалась. — Но римляне распяли Иисуса?       Тут уж задумался Аскеладд:       — Нет, подожди, его же распяли, — он призвал все остатки своих воспоминаний о чтении Евангелия, — фарисеи, нет?       Женщина склонила голову вбок:       — Это племя римляне?       — Нет… наверное. Я не думаю, — под пристальным взглядом женщины Аскеладд сдался. — Я не знаю. Но в любом случае, ты же не о крещении говорила, правильно?       Женщина в задумчивости возвела глаза к крыше, тщетно пытаясь вспомнить нужное слово, но, судя по еле слышному вздоху, всё же сдалась:       — Мыться. Завтра будешь мыться.       Это было довольно неожиданно, хотя, покопавшись в памяти, Аскеладд вспомнил, что она уже о чём-то таком рассуждала.       — Чтоб ты знала, я и так моюсь каждое утро.       Во всяком случае, каждое утро он умывался и обтирался, где мог достать, не потеряв равновесия, мокрой тряпкой. Полноценного мытья эти водные процедуры, конечно, заменить не могли, но Аскеладд полагал, что полноценно помыться в его положении просто невозможно.       — По-настоящему мыться, — возразила женщина. — Каждая суббота даны идут баня, верно?       — Что такое, ты нашла где-то поблизости уцелевшую баню?       — Нет. Но придумала. Я помогу.       Всё это – особенно часть про «придумала» – звучало как неоправданно много головной боли. Не то что бы Аскеладду не хотелось помыться по-человечески, причём не столько как дану, сколько потомку римлян. Потому что даны, конечно, могут сколько угодно заливать про свои «великие» банные традиции, но даже они – как и вообще всё в этом мире, что имеет хоть какое-то отношение к цивилизации – ещё в глубокой древности придумали римляне. Только они строили не дурацкие избушки на речных берегах, в которых всегда пахло сыростью и гниением и которые, кажется, в принципе невозможно было нормально проветрить, а настоящие купальни, огромные банные комплексы со множеством залов, в которых помимо великого разнообразия парилок и бассейнов умещались даже библиотеки. И всё это с отапливаемым полом. Во всяком случае, Аскеладду так рассказывал один случайно встретившийся энтузиаст, кажется, слегка больной на голову. Он даже отволок его на какие-то руины, где якобы когда-то стояли такие купальни, но больше ста лет назад их разрушили норманны, однако сам Аскеладд увидел лишь груды камней на поросшей травой площадке, испещрённой непонятного назначения канавами. Справедливости ради, площадка была большая.       Впрочем, если вернуться к дням насущным, Аскеладд вполне мог повременить с купанием до тех пор, пока не сможет организовать его себе сам. В конце концов, в долгих плаваниях и набегах обычно было не до того, чтобы и правда тщательно мыться каждую неделю, ничего, все как-то терпели, и никто от этого не умер. Вроде бы.       — Сразу для справки, — решил уточнить Аскеладд, — ты меня спрашиваешь, хотел бы я помыться, или ставишь перед фактом, что завтра помоешь меня в любом случае, как бы я этому ни воспротивился?       — Второй, — честно ответила женщина, не поколебавшись даже для приличия.       — Знаешь, порой я начинаю думать, что я у тебя в плену.       — Наверно, — всё с той же пугающей честностью согласилась она.       Аскеладд тяжело вздохнул:       — Я правда рад, что ты это осознаёшь.       Женщина ободряюще – или угрожающе? – похлопала его по плечу.       Ни в какие детали она после этого углубляться не стала, и каким образом собирается организовать ему купание, пояснять и не подумала. Зачем ей это приключение – тоже. После её ухода Аскеладд даже обнюхал свои локти и подмышки, пытаясь понять, он что, так сильно воняет, что обождать с мытьём вообще никак нельзя? Ни к какому заключению, он, однако, так и не пришёл, вероятно, хотя бы отчасти потому, что сам себе человек вроде как и не воняет – или у него просто плохо развито обоняние. Во всяком случае, спать Аскеладд ложился, не имея ни малейшего представления, что готовит ему день грядущий.       Быть может, из-за слишком усердных размышлений, но на следующее утро он как назло разоспался, а потому проснулся лишь от оглушительного грохота, заставившего его буквально подскочить на месте. Ещё не до конца проснувшись, Аскеладд подслеповато заозирался, пытаясь понять, откуда исходит угроза и может ли он что-нибудь с этим сделать. Оставалось лишь надеяться, что может, и грохот вызван не тем, что в сарай ломится очень голодный медведь. Когда Аскеладду всё же удалось наконец продрать глаза, первое, что он увидел, это большая деревянная лохань, торжественно возвышавшаяся посреди сарая. Рядом стояла женщина и смотрела на эту лохань с лёгким недоумением, насколько Аскеладд вообще способен был толковать выражения её лица, особенно спросонья.       — Ты её уронила? — предположил Аскеладд.       — Прости. Разбудила, — извинилась женщина, не отрывая взгляда от лохани.       — Не страшно, — он провёл рукой по лицу и так смачно зевнул, что едва не вывернул челюсть. — И ты собираешь помыть меня… в этом?       — Ты влезаешь.       — А ты проверяла?       К ужасу Аскеладда, женщина уверенно кивнула. У него едва не вырвался вопрос, а каким, собственно, образом, но он вовремя сообразил, что может пожалеть, если узнает ответ. А так он, по крайней мере, может утешаться мыслью, что женщина могла его не расслышать и кивнуть машинально, погружённая в свои мысли, тем паче, что она продолжала зачарованно созерцать лохань.       Ещё раз крепко зевнув, Аскеладд встал и, подойдя к женщине, встал рядом, хлопнув её по плечу вместо приветствия. Лохань выглядела… собственно, как старая лохань, старательно очищенная, но всё же чуть обгоревшая с одного боку. Прикинув её размер, Аскеладд решил, что и правда мог бы в ней поместиться. Оставалось выяснить, где взять воду.       — Доброе утро, — внезапно спохватилась женщина, — Аскебол.       — И тебе того же, — проворчал Аскеладд.       Женщина наклонилась и чуть подвинула лохань, видимо, чтобы та не мешалась на проходе, после чего вышла из сарая, и Аскеладд последовал за ней. Снаружи его встретило зрелище в чём-то почти умилительное – а в чём-то, стоит признать, зловещее. На более-менее расчищенной площадке перед сараем в рядок выстроилось с десяток костерков с разнообразной посудой, в которой грелась вода для мытья. К счастью, костерки почти не дымили, иначе женщину можно было бы заподозрить в попытке подать кому-то дымовой сигнал.       Аскеладд скрестил руки на груди и упёрся плечом в дверной косяк:       — Ты не боишься, что этот твой «лесной король» обидится, что ты вот так вот растаскиваешь его имущество?       Женщина с безразличием пожала плечами.       — Слушай, такое ощущение, что я отнёсся к этой истории серьёзней тебя, хотя это ты мне её рассказала.       Женщина смерила его задумчивым взглядом:       — Это мило.       Аскеладд хотел было пояснить, что это не значит, что он так уж серьёзно воспринял те истории, но, немного подумав, решил не развивать тему. Что-то ему подсказывало, что, если он попытается оправдаться, женщина лишь скажет что-то в духе: «Это очень мило». Он не помнил, называли ли его милым хоть раз за всю его жизнь, и нарываться на это на пятом десятке как-то не хотелось.       — И ты собираешься вот так, — Аскеладд указал на костры, — каждый раз? Как ни жаль нам обоим, боюсь, я задержусь здесь надолго.       При плохом исходе, возможно, и до конца лета. Но дольше здесь оставаться Аскеладд не собирался в любом случае, даже если к тому времени не восстановиться хотя бы и на половину.       Иначе Кнут уйдёт, и он никогда его не догонит.       — Недалеко река. Маленькая. Но пока холодно, — женщина посмотрела Аскеладду в глаза. — И ты не доходишь.       — Спасибо на добром слове.       Женщина продолжила возиться со своим отрядом котелков, а Аскеладд отправился справить утренние потребности. Когда он вернулся ко входу, она уже заносила какие-то вёдра с водой в сарай. Всё это обещало стать ещё большей головной болью, чем Аскеладд предполагал изначально, но идти на попятный теперь было глупо и поздно. Кроме того, женщина с самого начала дала понять, что его мнение по этому вопросу её не волнует.       Оказаться во власти рабыни-саксонки – конечно, не так Аскеладд представлял себе последствия службы принцу данов.       — А мыло есть? — спросил он просто чтобы не смотреть на беготню женщины молча.       — Да.       — Тебе разрешают из дома даже мыло таскать?       Женщина на мгновение остановилась, задумавшись:       — Не думаю.       — Как, неужели ты обкрадываешь своих хозяев, неблагодарная?! — в притворном возмущении воскликнул Аскеладд.       — Да, — легко согласилась женщина. — Неблагодарная.       — Эй, эй, ты это серьёзно? — Аскеладд недоверчиво поднял брови. — Будет тебе, это совершенно нормально для раба по мелочи обворовывать своего господина. Удивлюсь, если на свете есть хоть один раб, который этого не делает.       Женщина смерила его пристальным взглядом и заметила:       — Ты много знаешь о рабы.       Аскеладду очень не понравился этот пристальный, как будто оценивающий взгляд. Следует, конечно, признать, он уже рассказал о себе достаточно для того, чтобы женщина поняла, что его мать была рабыней успешного викинга, но одно дело подразумевать, и совсем другое – произнести вслух. Не говоря уже о том, что, окажись рабыня любовницей главы семьи, она могла бы занять весьма высокое положение в ней, а дети её могли бы воспитываться наравне с детьми от законной супруги хозяина. Могла бы, могли бы. Но не в случае Аскеладда. А в разговоре с саксонкой открыто назвать себя бывшим рабом он был не готов. Это было бы слишком унизительно.       Хотя, если так подумать, даже рабам дают имена, на их существование обращают внимание, ведь каждый раб – это ещё один инструмент, а в хозяйстве всё сгодится. Дети-рабы могут начинать работать и приносить пользу своему хозяину очень рано. Получается… Аскеладд был даже ещё меньше, чем раб?       — А много ли о рабах надо знать? — небрежно отмахнулся Аскеладд. — Всем известно, это низкая, испорченная порода. От скотины отличаются лишь тем, что способны на членораздельную речь, да ходят на задних лапах. Это же естественно от подлых людей ждать только подлости, нет?       Женщина молча кивнула, как будто соглашаясь.       Странным образом Аскеладда это почему-то обидело. Всякий раз, как он бросал ей в лицо оскорбления – конечно, он далеко не всегда специально пытался её поддеть, порой слова точно сами вылетали из его рта раньше, чем он успевал их обдумать, что тоже было странно само по себе – она молча принимала их, не пытаясь возразить, даже не думая защищаться. Как будто она и правда всё это заслуживала, как будто все эти оскорбления были очевидной истиной, и ей только оставалось их принять. В такие мгновения она и правда становилась ничуть не лучше бессловесной скотины, да что там, овцы и те подчас норов показывали (что уж говорить о баранах). Причём вовсе не потому, что кто-то требовал от неё такого поведения, кто-то навязывал ей это омерзительное смирение. Она сама без всякого, даже самого мимолётного протеста, низводила себя до уровня какой-нибудь тяпки.       Но Аскеладд же видел. Он видел те грядки, он видел… вот это вот всё. Он слышал её слова, её рассуждения, её подколки. Она же умеет огрызаться. Она же…       — Раздевайся, — вдруг сказала женщина.       Потерявшийся в своих мыслях, Аскеладд сначала вздрогнул от неожиданности, и до него не сразу дошло, что от него требуют. Окинув взглядом лохань и стоявшие рядом вёдра, он предложил:       — Просто поставь вёдра так, чтобы я смог дотянуться, а дальше я справлюсь.       Он взрослый самостоятельный мужчина, а не немощный инвалид, который не в состоянии даже из ведра ополоснуться.       — Не сможешь, — отрезала женщина.       — Послушай, я…       — Спиной точно не сможешь. Не дотягивается. И кто-то должен тебе поливать. Раздевайся.       Не то что бы она была совершенно неправа. Аскеладд хотел было возразить что-нибудь остроумное, но не придумал, что именно. Да, он окреп ещё не так сильно, как ему хотелось, и оставалось только это принять. А открытым текстом сказать женщине, что он хочет попробовать помыться самостоятельно, потому что ему не нравится ощущать себя немощным стариком, нуждающимся в уходе – это только самолично нажать на больное место сильнее, чем когда-либо сможет она.       Смирившись, Аскеладд просто принялся молча раздеваться. Однако, стянув рубаху и добравшись до завязок штанов, он остановился. И вовсе не потому, что где-то в отдалённых областях его сознания возникла шальная мысль, что стоит ему снять штаны и отложить их в сторону, как они волшебным образом тут же превратятся в пелёнки (да, мыль возникла, но он прекрасно понимал, что это чистый бред). Просто всё это время женщина продолжала молча на него пялиться, почти не моргая, и он невольно почувствовал себя… гхм, неловко.       — Ты не хочешь… я не знаю, отвернуться?       Женщина подняла левую бровь, что должно было выражать удивление, и безжалостно ему напомнила:       — Я меняли тебе пелёнки. Два года.       Да. Конечно. Несмываемое пятно на его репутации. Да, даже у него есть репутация, и даже эту репутацию можно непоправимо изгадить.       — Слушай, — осторожно начал Аскеладд, — не могла бы ты как-нибудь… забыть об этом? Однажды?       В опустившейся на сарай тишине Аскеладд слышал, как снаружи булькает стоящая на огне вторая порция воды для мытья.       — Нет, — ответила женщина.       — Но…       — Никогда.       Аскеладд понял, что совершенно не хочет даже пытаться выяснить, что может означать это пояснение. Это было настолько ужасно? Ну конечно это было ужасно, глупо предполагать обратное. А если и правда обратное? Аскеладд сглотнул. Что бы это ни было, пусть оно не покидает головы этой женщины. Никогда.       — Слушай, я понимаю, что после всего… и вообще… но позволь мне сохранить хотя бы видимость человеческого достоинства, а?       Женщина приподняла правую бровь, и Аскеладд мысленно зажмурился перед неизбежной оплеухой:       — Но я же раб. Как ведро, — носком башмака она легонько коснулась стоявшего подле ведра с водой.       То есть, всё-таки обиделась. Аскеладду почему-то это принесло облегчение, если не сказать, что трудно поддающуюся объяснению радость. А то у него уже создавалось впечатление, что он для неё что-то вроде диковинной зверушки, которая что-то там себе с умным видом умилительно лопочет, но и только.       — Обращаю твоё внимание: я сравнивал рабов со скотиной, а не с вещами.       — Если я буду овца, ты тоже просишь отвернуться?       — А вот это зависит от человека.       — Я же не первая женщина, перед которой ты раздевал?       — Да, но ты первая, кто при этом не смотрит на меня с вожделением.       Вообще-то, это должна была быть шутка для разрядки обстановки. Но пора бы уже уяснить, что с этой женщиной такие шуточки не срабатывают. Она поменяла расположение бровей и теперь приподняла левую, как будто в недоумении:       — Ты хочешь, что с вожделением?       — Нет!       Женщина пожала плечами, видимо, смирившись с тем, что не понимает, чего от неё хочет этот странный полудохлый викинг, который прямо сейчас и правда не знал, что такое сказать, чтобы окончательно не выставить себя полным идиотом. Она наклонилась и придвинула к лохани ведро с горячей водой, долила туда немного холодной и, переболтав воду, положила сверху ковш. Оставив на краю лохани мыло, женщина выпрямилась.       — Позови, когда нужная, — после чего развернулась и вышла из сарая, оставив дверь открытой.       Аскеладд остался стоять посреди сарая, как оплёванный. Облегчение от того, что она наконец ушла, мешалось в нём с недоумением, а зачем ему вообще так важно было её прогнать, и малопонятной обидой на то, что ей причины его поведения были столь же непонятны, сколь и ему самому. В конце концов, если он сам себя не понимает, почему его должна вдруг понять она?       Аскеладд склонил голову и посмотрел на свои руки, а потом на грудь и живот. Да, на такое трудно смотреть с чем-то ещё, кроме отвращения. Его тело слишком явно несло на себе следы его недавней «болезни». Ему самому было противно смотреть на себя, не говоря уже о том, чтобы показывать это тело хоть кому-то. Конечно, эта женщина не видела в нём мужчину. Даже если оставить то, как он выглядит сейчас, было бы пугающе странно, кабы после двух лет ухода за лежачим больным дела обстояли иначе. Поэтому и тогда на Пасху она так легко позволила себе расслабиться и в итоге просто заснуть, оставшись один на один с ним, да ещё в месте, где она никак не смогла бы позвать на помощь, если бы он захотел овладеть ей. Она не чувствовала от него вообще никакой угрозы.       Кого она вообще в нём видела? Аскеладда сбивало с толку странное сочетание практически полного безразличия с предупредительной заботой. Из-за этого с трудом выстраиваемая линия поведения всё время налетала на новые и новые подводные камни, спотыкаясь, ломаясь и мечась, как припадочная.       Он просто придаёт всему этому незаслуженно много значения.       Мотнув головой, точно желая тем самым выкинуть из неё все идиотские мысли, нагло вознамерившиеся свить в ней гнездо, Аскеладд разделся и забрался в лохань, малодушно молясь, чтобы она не перевернулась и не треснула под его весом. Зачерпнув ковшом воды, он ополоснул тело, зашипев, когда от воды защипало разбитые колени, после чего взялся за мыло. Поднеся его к носу, Аскеладд принюхался. Самое обычное и дешёвое мыло из переваренных вместе золы и сала, вонючее, как глубины Хельхейма. Или Вальгаллы. Впрочем, Аскеладду было всё равно, как мыло пахнет, до тех пор, пока оно мылится.       Намылившись везде, где мог дотянуться, он собрался с мыслями и позвал:       — Эй, там! Мне нужна твоя… помощь!       Женщина вошла, ступая почти неслышно, так что Аскеладд, специально севший к двери спиной, вздрогнул от неожиданности, когда она вдруг появилась в его поле зрения.       — Ты обещала мне спину намылить! — раздражённо напомнил он, на всякий случай поплотнее сведя колени.       К ним-то женщина и наклонилась.       — Ты разбил коленки, — заключила она, взглянув на него как будто с укоризной.       — Между прочим, не так уж сильно. Поверь, они прекрасно заживут и без твоей неустанной заботы.       Судя по тому, как пристально женщина посмотрела Аскеладду в глаза, её это обещание не слишком воодушевило.       — Ты всё равно не сможешь вечно меня опекать, — заметил он.       — Верно. Но пока ты здесь, я хочу помогать тебе.       Аскеладд усмехнулся:       — Ты правда очень поможешь, если намылишь мне спину.       Женщина разогнулась и обошла его. Она ступала так легко, что, отвернувшись от неё, можно было бы легко забыть о её существовании. Наверно, для кого-то вроде Торфинна с его поистине звериным чутьём, уследить за её действиями не составило бы никакой проблемы, но Аскеладд всё-таки был зверем лишь наполовину, поэтому и её внезапные прикосновения, когда она начала его мылить, и столь же внезапно обрушившийся поток воды, когда она принялась смывать мыльную пену, заставили его вздрогнуть от неожиданности. А потом она запустила пальцы ему в волосы.       — Ай! Что ты делаешь?!       — Промываю тебя волосы, — спокойно ответила женщина.       — Тогда почему мне кажется, что ты их выдрать пытаешься? Поосторожнее там, их и так со временем всё меньше и меньше становится.       — Тебя волнует, ты лысеешь?       — Если бы меня и правда это волновало, я бы ходил в шапке или побрился бы наголо. Я просто не хочу без нужды приближать неизбежное.       Конечно, Аскеладда волновало, что он лысеет. Вряд ли в мире существовал хоть один человек, кого бы совершенно не заботили очевидные признаки приближающейся старости. К тому же лысина, даже небольшая – это всегда готовый повод для насмешки. Наконец, у Свена, при всей его омерзительности, все волосы были на месте.       — Длинные волосы требуют уход, — тем временем наставляла Аскеладда женщина, аккуратно разделяя и разбирая мокрые спутанные пряди пальцами. — Расчёсывать каждый день. Иначе колтун. Я дам гребень.       Аскеладд представил себя сидящим у порога сарая и расчёсывающим волосы, точно какая-то девица на выданье, и поклялся, что никогда и ни за что в жизни подобного не допустит. Что, конечно, будет тяжеловато, если учесть, что с длинными волосами ему, похоже, ходить до конца жизни.       Точно прочитав его мысли, женщина предложила:       — Bregdas?       — А что, тогда их не надо будет расчёсывать?       — Ты не против?       — Я по-прежнему категорически против, просто пытаюсь понять логику твоего предложения.       — Надо. Но более редко. Заплести?       — Нет, спасибо.       Женщина принесла вторую порцию воды и окатила Аскеладда ещё раз, после чего накинула на него сверху отрез кусачей шерстяной ткани и вышла наружу, вынеся с собой вёдра и предоставив ему право вытираться и одеваться самостоятельно. Очень мило с её стороны, что без пререканий.       Кое-как обтёршись, Аскеладд точно также кое-как оделся и не без некоторой ругани натянул сапоги, даже не упав и ничего не своротив в процессе. Взглянув на лохань, в которую он не наступил одним только чудом, он обнаружил, что из щелей просочилось воды достаточно, чтобы земляной пол вокруг неё превратился в маленькое болото. Главное – завтра спросонья в это не наступить, а так как-нибудь когда-нибудь да высохнет. Но лучше эту штуку отсюда вынести, пока весь пол в болото не превратился.       Выйдя из сарая, Аскеладд огляделся в поисках женщины:       — Слушай, поможешь мне вытащить из сарая лохань до того, как устроенный нами маленький потоп превратиться во всемирный?       Женщина смотрела на Аскеладда. Аскеладд смотрел на женщину. Это должна была быть шутка, причём на библейскую тему, которая должна быть женщине близка, верно?       Женщина подошла к Аскеладду, взяла у него из рук «полотенце», накинула ему на голову и принялась с силой тереть.       — Длинные волосы надо просушить. Иначе холодно, простуда. Мозг воспаляется и вытечет из ушей.       — Не пытайся запугать меня детскими страшилками. И, пожалуйста, не надо отрывать мне голову.       Очевидно, удовлетворившись тем, как она вытерла ему волосы, женщина скрылась в сарае попыталась вытащить из него лохань в одиночку, на предложение помощи ответив:       — Споткнёшься, упадёшь, утонешь.       — В лохани?!       Женщина задумчиво посмотрела на Аскеладда и пожала плечами.       Воду пришлось выносить вёдрами отдельно, поскольку горизонтально лохань в дверь не пролезала (что, в частности, объясняло тот дикий грохот, от которого Аскеладд этим утром проснулся), и несмотря на все возражения женщины, Аскеладд ей с этим помог. Не потому, что ему очень хотелось ей помогать – в конце концов, помогая рабу исполнять его рабские обязанности, сам становишься на один с ним уровень – а потому что хотел доказать, и прежде всего самому себе, что он уже не такой немощный, как пару недель назад, и ведро-то с водой унести в состоянии.       Приставив лохань к стене сарая для просушки, женщина взяла Аскеладда за руку и молча отвела его к колодцу, где усадила на уже знакомую ему колоду. Обойдя его со спины, она достала гребень и принялась аккуратно расчёсывать ему волосы.       — Без косичек.       — Я помню, — на мгновение её руки замерли, точно она о чём-то задумалась. — Это правда, что все даны всегда каждая суббота ходят в баню?       — Твои же хозяева ходят?       — Да.       — И оставляют тебя на хозяйстве?       — У хозяйки больная спина. Нужна помощь. Хожу с ней. Но мы живём в городе.       — В плавании в баню особенно не походишь, если ты об этом, — усмехнулся Аскеладд.       — Ты далеко плаваешь?       — Путешественник из меня неважный. Я в основном барахтался в луже Северного моря.       — Викинг?       Почему-то сердце пропустило удар. Почувствовав непонятную злость, Аскеладд улыбнулся:       — Как несложно догадаться. В основном промышлял саксонскими деревнями, если тебе это вдруг интересно.       Тишина. Лишь слышно, как гребень продолжает размеренно ходить по волосам. Лишь стук собственного сердца в ушах. Женщина с самого начала должна была понимать, что он не какой-то там датский царедворец, а обычный викинг сродни тем, что угнали в рабство и её. Если по какой-то невероятной причине это стало для неё новостью – что ж, это её проблемы.       — Из мести? — спросила женщина. — За бритты?       — Ты схватываешь на лету.       — И как?       — Что?       — Тебе стало легче?       Нет, конечно. Как ему вообще могло стать от этого легче? Кому вообще месть способна принести облегчение? Аскеладд узнал это на собственной шкуре, когда стоял над телом отца, которого сам же и зарезал. Он ожидал ощутить радость, он надеялся почувствовать головокружительный вкус долгожданной свободы, торжества справедливости. Вместо этого внутри разливалась лишь пустота. Недоумение, непонимание, обида, разочарование, страх – месть просто не способна принести ничего хорошего.       Да и можно ли на самом деле назвать его походы местью? Рассуждая наедине с собой, он мог объяснять их разными красивыми словами, прикрываться местью, желанием восстановить справедливость, защитить Уэльс, ещё какими-нибудь глупостями, но суть оставалась всё та же. Это просто грабительские набеги банды свирепых головорезов на беззащитные прибрежные деревни.       Во всём, чему он посвятил свою жизнь, никогда не было никакого смысла.       — Готово, — сказала женщина, судя по ощущениям, завязывая концы стягивавшего волосы в хвост шнура бантиком. — Пошли есть. А потом гулять.       Обойдя Аскеладда, она как ни в чём не бывало двинулась к сараю.       — Ты же понимаешь, что выхаживаешь человека, который всю жизнь кормился с бедствий твоего народа?       Женщина остановилась. Обернувшись, со своим привычным отсутствующим выражением лица она протянула ему руку:       — Пошли.