Авалон на закате

      Аскеладд смотрел на белку. Белка смотрела на Аскеладда.       Он знал этот взгляд.       Похожим образом тогда, в фарерском фьорде, смотрел на него Торс: устало, с презрением, с безразличием. Под таким взглядом чувствуешь себя ничтожной мошкой, паразитом, прахом под ногами истинного величия. Это взгляд строгого, но справедливого учителя, чей ученик не оправдал его надежд, истинного небожителя, разочаровавшегося в человечестве и чувствующего лишь усталость от того, что ему на пути повстречался ещё один представитель ничтожнейшего человеческого рода, по своей невероятной наглости возомнивший, будто бы имеет право смотреть этому небожителю в глаза. Подобным образом, наверно, смотрит плотник на очередную вошедшую в палец занозу: он видел таких заноз уже тысячи, каждая из них оставила шрам на его пальцах, каждая из них могла бы его убить, как может убить и эта – но все они лишь досадные помехи, лишь повод для мелкого раздражения, но не более того. Аскеладд понимал. Аскеладд всё понимал, он сам ненавидел собственное существование (хотя и никому не был готов в этом признаться) и искренне полагал, что без него этот мир был бы куда лучшим местом. Ему и правда было стыдно. Он был целиком и полностью согласен с тем, что без всякого на то права дерзнул покуситься на святое.       Но эта чёртова белка повадилась таскать его яблоки.       Технически, конечно, яблоки были не совсем его, потому что и собирала, и сушила (и, может, их даже выращивала) женщина. Это она их чистила, резала, она развешивала их гирляндами под крышей. И, быть может, делала она это совсем не для Аскеладда, а из какой-то глубоко личной потребности и страсти к сушёным яблокам. Быть может всё. Но Аскеладд начал тихонько их подъедать, и когда женщина как-то его за этим делом застала, то лишь спросила, как это переносит его желудок.       То есть, на самом деле она употребила слово «лоно», но Аскеладду уже надоело чересчур чутко реагировать на все двусмысленности, которыми она щедро украшала свою речь. Он лишь надеялся, что она так делает по незнанию и просто путается в словах, а не с умыслом, из желания понаблюдать за его реакцией. Вообще-то, он бы совершенно не удивился, если бы оказалось как раз второе, но уточнять всё равно не собирался, в частности, чтобы не давать ей ещё одного повода над ним подшутить. Уж во всяком случае не до того, как он сам научится добиваться от неё явного проявления эмоций, которое она не сможет отрицать. Да, Аскеладд всё ещё наивно верил в то, что однажды у него это получится, и многочисленные неудачи пока ещё не успели остудить его пыл достаточно, чтобы он решил оставить это занятие как совершенно бесперспективное.       Белка во всей этой истории появилась где-то с неделю назад. Аскеладд просто обратил внимание на то, что яблоки начали пропадать без его ведома. Сначала он подумал, что это женщина, а потому не придал происходящему никакого значения: её яблоки, хочет – ест, всё честно. Но потом он обнаружил, что яблоки пропадают в её отсутствие. Опять же, не то что бы Аскеладд вёл этим яблокам учёт и пристально следил, сколько их там осталось. Однако жизнь научила его внимательности, обращать внимание на даже незначительные детали окружающей обстановки и запоминать, как что было, чтобы знать, когда что изменилось и чем это может грозить – или как это можно использовать. Ну и, наконец, ему просто было чертовски нечего делать, поэтому да, образ этих треклятых яблок впечатался ему в память, и вряд ли ему удастся вытравить этот образ из неё до конца своей жизни, даже если ему доведётся прожить до ста лет. И хотя Аскеладда, пусть и помимо его воли, пока что в распоряжении находилось всё время мира, тратить его на то, чтобы сидеть и караулить таинственного вора, было в высшей мере непродуктивно.       У него имелись занятия поважней.       Аскеладду было ещё очень далеко до того, чтобы хоть сколько-нибудь восстановить форму, руки и ноги всё ещё были непривычно тощими, а на боках слишком легко прощупывались рёбра (собственно, там даже щупать было не надо), но, по крайней мере, у него была надежда в скором времени хотя бы начать двигаться как нормальный человек, а не полуразложившийся мертвец. Он устраивал себе длительные прогулки по хутору, стараясь всё же далеко не отходить от тех мест, что знал, чтобы не заблудиться. Чувствуя, что начинает уставать, он обычно возвращался к сараю, где завёл себе новую полезную привычку: он начал писать.       Аскеладд задумался об этом, когда, как-то сидя на солнышке у дверей сарая и разглядывая собственные руки, размышлял о том, что после двухгодичного сна даже пальцы и кисти рук потеряли прежнюю гибкость и стали хуже его слушаться. Конечно, ложку он уже держал как нормальный человек, но этого явно было недостаточно. Тогда Аскеладду и пришла в голову мысль попробовать писать, чтобы хоть как-то потренировать руку – ни до чего получше он так и не додумался, может быть, потому что мозги тоже слежались. Дело это, хотя затрагивало и не все пальцы (наверное: как будто Аскеладд что-то понимал в работе человеческой руки), всё же было достаточно тонким, чтобы поупражнять затронутые и всю кисть целиком.       Правда, идей, что писать, у него не было никаких. Он долго-долго ломал голову, и в голове вновь и вновь всплывала только чёртова Псалтырь. Он её ненавидел, зато знал наизусть. Подумать только, а ведь в день окончания своего обучения он проникся священной уверенностью, что никогда и ни за что больше не вспомнит ни полслова из проклятущей книженции. Всё-таки жизнь – штука возмутительно непредсказуемая. Вооружившись лучиной, стих за стихом Аскеладд выводил на земляном полу сарая псалмы, сначала болезненно медленно и настолько криво, что буквы мало напоминали сами себя, и он даже не мог прочитать, что только что написал. Со временем пальцы, всё ещё помнившие все движения, выработка которых в своё время стоила Аскеладду почти нечеловеческих усилий, начали обретать хотя бы подобие былой твёрдости. Конечно, в сарае для такого занятия было темновато даже в самый ясный солнечный полдень, но, во-первых, там его не мог случайно застать весенний дождь, ещё слишком холодный, чтобы просто от него отмахнуться, а во-вторых потому, что снаружи сарая всё заросло травой.       За выведением псалмов белка его и застала.       Похоже, она проникла в сарай через какое-то незаметное отверстие в крыше или на стыке стены и крыши и, пробежав по одной из яблочных гирлянд, лишь едва подрагивавшей под её прыжками, уселась прямо на ней, сорвала одно из яблок и начала его есть прямо на месте. Аскеладд попытался пристыдить её взглядом, но белка каким-то неведомым образом умудрилась пристыдить его, будто это он жрал её яблоки, а не наоборот. Опять же, не то что бы ему было так жаль этих яблок…       Нет, вообще-то, ему было их жаль, потому что вредитель – это всегда вредитель, независимо от того, какой длины и пушистости у него хвост. То, что яблоки таскала белка, а не, скажем, мышь, дело вообще никак не меняло. Тем более что эта белка явно вконец обнаглела и чувствует себя совершенно как дома, точно у неё здесь её собственный ею же заложенный схрон, не просто не стесняясь Аскеладда, но даже как будто намекая, что, мол, из них двоих это он тут совесть потерял.       А ещё, если сказать по правде, Аскеладду было скучно, и он чувствовал в себе внутреннюю потребность совершить какую-нибудь сравнительно безобидную глупость.       Не сводя с белки пристального взгляда – так сказать, стараясь не нарушить зрительного контакта, хотя на самом деле у него совершенно не было никакой уверенности в том, что белка смотрит на него, а не вообще в пространство – Аскеладд медленно отложил в сторону лучину и так же медленно, чтобы не вспугнуть животное, привстал на одно колено. В былое время он бы, наверно, этой же лучиной белку бы при некоторой удаче мог бы попробовать и пришибить, но сейчас он физически не смог бы бросить лучину с достаточной силой и достаточно незаметно.       Видимо, Аскеладд собирался белку поймать – правда, он при этом не имел ни малейшего представления, что делать с ней дальше, если у него это получится. Можно было попробовать, скажем, привязать ей к чему-нибудь за заднюю лапку и попытаться выдрессировать, но поскольку никаких цепей в сарае не хранилось, затея была обречена на провал, ведь белка просто перегрызёт привязь и удерёт. Может, хоть заречётся после этого к сараю ходить? Нужно будет постараться как следует её напугать. Убивать белку не хотелось просто потому, что было не очень понятно, куда потом деть её трупик. После зимы мяса на ней, скорее всего, количество чисто символическое, и даже шкурки с неё не взять – во-первых, Аскеладд за всю жизнь как-то так и не сподобился уяснить тонкости свежевания пушных зверей (в основном потому, что его это никогда не интересовало), а во-вторых по весне на белке не мех, а линялое недоразумение.       Впрочем, это всегда плохая идея, долго раздумывать над тем, что делать со шкурой неубитого медведя – ну, или белки. Сначала следовало найти хоть что-нибудь, что могло бы сойти за оружие, желательно, метательное. Яблоки были развешаны в самой задней части сарая, где было больше всего соломы, и каждый раз добираться до них приходилось с большими приключениями. Не могло и речь быть о том, чтобы подобраться к ним достаточно быстро и ловко для того, чтобы изловить мелкого поганца – белку следовало чем-нибудь сбить.       Как назло, ничего подходящего под рукой не было: лучше всего подошёл бы какой-нибудь башмак или камень, но у его были только сапоги, а их долго стаскивать, ещё и голенище в полёте мешаться будет. Дурацкую мысль попробовать свернуть клубок из соломы Аскеладд отбросил сразу же по возникновении, поскольку вряд ли белка окажется настолько терпеливой, а получившийся «снаряд» – достаточно тяжёлым. Из всего оружия в наличии имелся только нож, но даже если тот попадёт, то просто прибьёт белку на месте, ещё и разодрав её так, что с ней после этого уже ничего не сделаешь.       И то Аскеладд почти не сомневался, что промажет. Кстати, это интересная идея – раздобыть себе мишень, чтобы поупражняться в метании ножей, а, может, заодно и с мечом. Если сделать основное «тело» мишени из соломы, то нож и затупится не так быстро, а если удастся вернуть твёрдость рукам, то и заточить его проблемой быть перестанет.       Впрочем, возвращаясь к белке.       Можно попробовать метнуть нож вместе с ножнами, но если они слетят в полёте – а они разумеется слетят – последствия выйдут непредсказуемыми, если не катастрофическими. Хотя можно попробовать примотать нож к ножнам… Внутренне содрогаясь от гомерического хохота, вызванного непроходимым идиотизмом того, чем он с такой серьёзной миной занимается, Аскеладд медленно поднял руку к голове и распустил волосы. Другой рукой сняв нож с пояса, он принялся шнурком приматывать нож к ножнам, по-прежнему не сводя глаз с порядком озадаченной происходящим белки.       Белка жевала яблоко.       Убедившись, что нож крепко сидит в ножнах и болтается лишь в пределах разумного, Аскеладд медленно отвёл руку назад. У Торфинна хорошо получалось метать ножи, навострился. А ещё он умел это делать почти незаметно, маскируя замах или прикрывая его телом и совершая сам бросок так быстро, что и не уследишь. Если бы у него при этом ещё и все его намерения не были на лице написаны, может, однажды такой нож мог бы оказаться и у Аскеладда в горле.       Короче, Аскеладду никогда не приходило в голову оттачивать свой навык метания ножей до такой степени, так что он и в лучшие времена мог бы по белке промахнуться. Он всё же обычный человек, а не полубог (или полуйотун) как Торкелль, чтобы прицельно нанизывать людей на копьё с расстояния в милю. Хорошо, он может – мог – располовинить человека одним ударом даже вместе со шлемом, но он всё равно куда более нормальный, чем тот же Торкелль. Хотя рядом с Торкеллем кто угодно сойдёт за образец нормальности. И, в конце концов, специальных метательных ножей у Аскеладда не имелось, что ещё больше затрудняло бросок.       Белка дожевала яблоко и дёрнула хвостом, вероятно, размышляя, что ей делать дальше.       Главное – подгадать подходящее мгновение для броска. Аскеладд напрягся. Белка пару раз провела лапками по мордочке, точно умываясь, и наклонилась за новой долькой. Аскеладд метнул нож.       Его «спасло» лишь то, что белка это заметила и метнулась в сторону – ровно в ту же сторону, куда полетел и нож, потому что, естественно, полетел он мимо. Справедливости ради, не так мимо, как боялся Аскеладд, но всё же мимо. От удара ножа (похоже, он попал рукоятью) белка пискнула и свалилась в солому. Аскеладд выжидал. Ни звука, ни шороха, белка то ли сдохла, то ли потеряла сознание. Быстро поднявшись на ноги, Аскеладд бросился на её поиски.       Хождение по этой соломе чем-то напоминало попытку пересечь вброд сравнительно мелкую речушку, но с сильным течением (или попытку пройти через болото, но такими глупостями Аскеладду никогда прежде заниматься не приходилось). «Вода» самое более местами доставала лишь до середины бедра, но держала крепко, и каждый шаг давался с трудом, а малейшая неосторожность грозила «утоплением».       Белку долго искать не пришлось – она не провалилась в толщу соломы, а лежала сверху, на спине, смешно раскинув лапки, и не шевелясь, может быть, даже не дыша. Видимых повреждений заметно не было. Как и ножа. Наверняка ему повезло не так, как белке, и он провалился вглубь соломенных залежей. Подобравшись к белке, Аскеладд склонился над ней и протянул руку, чтобы взять её.       В следующее мгновение белка вскочила, как ошпаренная, укусила его за палец, взбежала по руке ему на плечо, оттуда прыгнула на макушку, а оттуда – на яблочную гирлянду.       От неожиданности Аскеладд отшатнулся, разумеется, поскользнулся и бухнулся в море соломы, чьи волны в тот же миг сомкнулись у него над головой. Солома, точно подражая воде, мгновенно хлынула ему в глаза, нос и рот (и даже в уши), и когда, яростно отплёвываясь, Аскеладд наконец смог выбраться назад на поверхность, белки уже и след простыл. Оставалось лишь надеяться, что ему удалось напугать её не меньше, чем ей – его. Ругнувшись про себя, Аскеладд полез искать нож.       Единственным утешением служило лишь то, что женщина о происшествии с белкой совершенно точно никогда не узнает. Да и откуда б ей?       — Что-то случилось? — тем же вечером спросила женщина, выуживая из волос Аскеладда такую огромную соломинку, что было решительно непонятно, как он сам умудрился её не заметить.       — Просто задремал в соломе, наверно, — Аскеладд как можно более небрежно пожал плечами.       Женщина молча вытянула ещё одну соломинку у него из-за шиворота. Аскеладд так же молча проводил эту новую соломинку взглядом. После этого женщина выудила у него из-за пояса целый пучок соломы, всё в том же пугающем молчании. Всё это выглядело как предъявление улик, но Аскеладд не очень понимал, в чём именно его обвиняют.       — Слушай, я…       — Ты упал в соломе?       — Я просто в ней спал. Сплю. Я каждый день в ней сплю.       Женщина перевела взгляд на постель Аскеладда, состоявшую из импровизированных простыни и одеяла.       — Спишь каждый день, — согласилась она. — Но первый день вынимаю с тебя столько солома.       — В чём ты пытаешься меня уличить?! Что я завалил какую-то девицу на сеновале? Ты же прекрасно знаешь, что других девиц кроме тебя тут нет, — Аскеладд картинно вздохнул. — А даже если б и были, это не твоё дело.       Женщина склонила голову к плечу и спросила, глядя ему в глаза:       — Что-то скрываешь? Всё в порядке?       Выпад по поводу девиц она, кажется, проигнорировала полностью.       — Полнейшем. Кроме того, что я застрял здесь, — Аскеладд обвёл руками сарай.       — Надо было думать, прежде бросаться мечом на короля Свена.       — О, поверь мне, я думал. Ты даже не представляешь, как долго и усердно. И это был наилучший выход из возможных.       Женщина недоверчиво приподняла правую бровь. Аскеладд решил во избежание сменить тему:       — Кстати, кто-то повадился таскать твои яблоки. Кроме меня, я имею в виду.       Женщина кивнула, принимая эту новость к сведению.       — Рататоск, — вдруг сказала она.       Аскеладд моргнул.       — Рата… в смысле…?       — Я зову «Рататоск». Приходит иногда, — женщина смерила задумчивым взглядом яблоки.       — Зовёшь его? Ты этому мелкому паршивцу ещё и имя дала? — изумился Аскеладд. — Только не говори мне, что он ещё и ручной. Ты что, когда не перепадает приручить викинга, тренируешься на белках?       Женщина долго-долго смотрела Аскеладду в глаза, после чего пожала плечами:       — Я даже не знаю, это одна белка, — тут до неё что-то дошло, и она спросила как будто с сочувствием в голосе: — На тебе напала белка?       Аскеладд надулся:       — Ты специально сформулировала это самым обидным из возможных способом?       — Ты напал на белки? — после недолгого раздумья предположила женщина.       — Охота тебе издеваться над стариком?       Женщина приподняла левую бровь:       — Ты не старый.       — Да? И сколько, по-твоему, мне лет?       — Пятьдесят?       И хотя она ошиблась всего на несколько лет, почему-то это всё равно было обидно. Впрочем, Аскеладд предполагал, что вот так вот, сильно исхудавший и непотребно заросший он наверняка выглядит гораздо старше своих лет, так что ему ещё повезло, что она не сказала «семьдесят». Может, просто помнила, каким его два года назад из Йорка тащила.       — Почти пятьдесят, — поправил Аскеладд. — Видишь, я уже старый.       — Ты не седой. У тебя ещё много волос. И все зубы.       Аскеладд правда предпочёл бы, чтобы она не делала ударение на слове «ещё».       — Ты просто ещё слишком молода, чтобы это понять, — хмыкнул он. — Человек быстро осознаёт, когда начинает стареть. Тебе, кстати, сколько там лет?       Как и ожидалось, стоило поднять тему её возраста, как женщина тут же попыталась увести беседу в другое русло:       — Ты поймал Рататоск?       — Нет, он оказался куда проворней меня, — Аскеладд задумался, возвращаясь мыслями к сегодняшнему происшествию. — У тебя топора нигде не завалялось?       Женщина уставилась на него в молчаливом недоумении. Вероятно, она решила, что топор ему нужен, чтобы выйти на охоту на несчастную белку.       — Хочу сделать себе куклу для тренировок, — пояснил Аскеладд.       — Куклу для тренировок?       Судя по всему, его пояснение только больше всё запутало.       — С мечом, ножом, вот это вот всё, — Аскеладд даже показал для наглядности.       Женщина задумчиво поскребла щёку и полезла в солому. Видимо, там и правда при желании можно было найти – или спрятать – всё, что угодно. Добыв из соломенных закромов топор, женщина в задумчивости взвесила его в руках и вперила невозможно пристальный взгляд в Аскеладда.       Аскеладд вздохнул и поднял руки:       — Торжественно клянусь именем Артория, короля бриттов, что не буду рубить себе руки-ноги и прочие важные части тела.       Женщина приподняла правую бровь.       — Все части тела, — поспешно поправился Аскеладд.       — Ты подрался с белкой, — напомнила она. — И проиграл.       Аскеладд поморщился:       — Ты чрезмерно драматизируешь. Ну куснула она меня, ну поскользнулся – я ж просто дурачился. Чем хочешь клянусь, с топором буду осторожен.       — Тебя покусала белка?       — Один раз. С перепугу. И не до крови.       — Покажи, — женщина требовательно протянула руку.       Аскеладд с раздражением сунул укушенный палец ей буквально под нос, но она даже не шелохнулась, хотя могла бы шарахнуться от неожиданности. Ну, хотя бы приличия ради.       — Вот, видишь? Даже следа не осталось.       Женщина взяла его ладонь обеими руками и придирчиво осмотрела палец, едва не касаясь его носом. Её волосы щекотали ладонь.       — Вот след, — наконец, сказала она, указывая на небольшую вмятину, лишь самую чуточку более бледную, чем вся остальная ладонь.       — Это не считается, — проворчал Аскеладд. — Ты просто придираешься.       Женщина вздохнула – очень хотелось думать, что в смирении – и выпустила его руку. Топор она поставила к стене, где Аскеладд потом смог бы его найти. Да даже если бы она попыталась зарыть его назад в солому, найти его на следующий день не составило бы особого труда.       После этого она вернулась к котелку. Сегодня она принесла из дома пирог с потрохами и кусок сыра, но это не помешало ей ещё и заняться варкой репы с какими-то подобранными ею по дороге птенцами – к счастью, уже вылупившимися. Она правда старалась кормить его достаточно обильно для того, чтобы он потихоньку набирал нужный вес, и только от Аскеладда зависело, наберёт он его мышцами или жиром.       — Куклу нужна большая? — вдруг спросила женщина.       — Я справлюсь, не беспокойся.       — Может, я…       Аскеладд положил руку ей на плечо:       — Как ты сама утверждаешь, я ещё не старый. И я уже очень давно не ребёнок. Я прекрасно могу соорудить себе эту «куклу», не убившись в процессе. Мне дольше тебе объяснять пришлось бы.       К счастью, женщине не оставалось ничего иного, кроме как поверить ему на слово. Ну, или унести топор с собой и припрятать его где-нибудь в лесу по дороге, но, к радости Аскеладда, она этого делать не стала. Поэтому на следующее утро, позавтракав, он закинул топор на плечо и отправился на поиски подходящего дерева.       На самом деле, Аскеладду никогда раньше не приходилось заниматься изготовлением подобного рода «кукол». В доме отца имелись лишь мишени для тренировки в стрельбе из лука – которые сейчас были бы полностью бесполезны хотя бы потому, что у Аскеладда не было лука – а сражаться предпочитали учить непосредственно в поединках. Наверно, если бы Аскеладд ограничился бы одним только метанием ножа, сделать такую мишень и имело бы смысл. Но, во-первых, эта работа требовала определённых навыков, мастерства и понимания, что и зачем делаешь, а во-вторых, метанием ножа он ограничиваться не собирался.       В Морганнуге Аскеладд видел, как рядовых воинов, из которых Грациан пытался сделать нечто большее, чем просто толпу вооружённых крестьян, учили сражаться с деревянными столбами, вкопанными в землю. Смотреть со стороны на это зрелище было, конечно, смешно, потому что в бою враг никогда не будет просто стоять столбом, терпеливо выжидая, когда ты уже наконец соизволишь его чем-нибудь огреть, и Аскеладду это было болезненно очевидно уже тогда. Наверно, именно поэтому бритты такие плохие бойцы. Сражаясь со столбом, ты научишься лишь со столбом и сражаться. Если хочешь научиться убивать, то надо убивать – другого пути просто нет.       Но сейчас Аскеладду приходилось выбирать между столбом и ничем. Отчего-то он сильно сомневался, что из женщины может выйти сносный партнёр по поединку. Представив себе эту картину, он фыркнул и чуть не уронил топор себе на ногу. После чего очень долго оглядывал штаны, боясь, как бы топор случайно не порезал ему штанину, что, конечно, непременно заметит женщина, после чего непременно отберёт у него не только топор, но и вообще всё, включая нож и, быть может, даже ложку. И штаны. Аскеладд внутренне содрогнулся от такой перспективы.       Кстати, он до сих пор так и не сподобился найти и сжечь эти треклятые пелёнки.       В общем, Аскеладд долго думал, как ему совместить мишень для ножа со столбом для меча, и в итоге его воспалённый мозг родил обычное пугало. Так сказать, и мякотка, и на человека отдалённо похоже.       За поисками молодого сравнительно тонкого, но прочного дерева он провёл всё утро, что странно, если учесть, что весь лес вокруг большей частью состоял из молодых деревьев. Какие-то были ещё слишком тонкими, какие-то наоборот уже вымахали слишком толстыми, какие-то росли, выкидывая малопонятные коленца и извивы, а какие-то умудрились обрасти крапивой, как крепостным валом.       Аскеладд не любил крапиву. В отцовской усадьбе управляющий любил сечь провинившихся детей крапивой, и поговаривали, что ему нравился сам процесс, а не действенность наказания. Аскеладд очень не любил крапиву.       Найдя, наконец, подходящую берёзку, он долго к ней примеривался и прикидывал, с какой стороны, на какой высоте и как следует её рубить, чтобы дерево ни в коем случае не упало в его сторону – потому что тогда женщина ему все мозги съест. Как будто она и так мало этим занимается. Конечно, неудачно упавшим стволом его могло и просто пришибить, но почему-то это Аскеладда волновало куда как меньше.       Махать топором оказалось неприятно тяжело. Аскеладд с раздражением отметил, что начинает задыхаться уже буквально после пары ударов и даже не может спокойно вынуть топор из ствола. В голову закралась предательская мыслишка, что он неоправданно переоценил собственные силы: то, что он начал более-менее нормально справляться с каким-то простейшими повседневными нуждами, ещё не значило, что он окреп достаточно для того, чтобы справляться даже с самыми обычными мужскими делами. Впрочем, отказываться от своего замысла только из-за того, что воплотить его в жизнь окажется труднее, чем предполагалось, он не собирался.       Ко всем этим неприятным открытиям добавилось ещё и то, что, поскольку лесоруб из Аскеладда был, прямо скажем, неважный, он недостаточно внимательно отнёсся к траектории падения дерева, и в итоге берёзка повисла на ветвях своих соседок. Аскеладд грязно выругался, но ничего не изменилось и даже легче ему не стало. Отставив топор в сторону так, чтобы случайно на него не наступить, но и найти потом без проблем вышло, он принялся разминать гудящие от перенапряжения руки и плечи. План состоял в том, что со сборкой «куклы» он управится ещё в первой половине дня, но, по всей видимости, план этот был настолько далёк от реальности, насколько это вообще возможно. Меньше чем за месяц своего вынужденного заточения Аскеладд, похоже, практически полностью утратил терпение и слишком торопил события. Он становится похожим на Торфинна. Но ведь у него и правда не так уж и много времени, ему и правда есть, куда спешить.       Это очень плохо кончится.       В попытках понять, есть ли вообще смысл пытаться высвободить берёзу или проще отправиться на поиски нового дерева, Аскеладд обошёл его по кругу, и, разумеется, ровно в то самое время, как он стоял прямёхонько под стволом, пытаясь хоть что-то разглядеть в мешанине листвы и веток, наверху в кронах что-то затрещало. Быстро выскочив из опасной зоны, Аскеладд снова обошёл дерево. Медленно-медленно малозаметными рывками оно клонилось к земле, и он пнул ствол, чтобы несколько ускорить процесс. Тот на пинок, кажется, вообще почти не отреагировал. В итоге пнуть пришлось раз десять, а в конце всё равно резко отпрыгивать в сторону, чтобы не пришибло.       Отмерив часть ствола чуть больше человеческого роста и удачно лишённую веток, Аскеладд подобрал топор и снова принялся за работу. Рубить лежавший на земле ствол оказалось ещё неудобнее, чем стоявший, и пару раз в голове мелькнула мысль, что у него и правда есть все шансы отхватить себе ногу-другую, но, к счастью, пронесло. Уперев руку в ноющую поясницу, Аскеладд с трудом распрямился и смахнул со лба пот, к его раздражению заливавший глаза практически водопадом, даже кустистые брови не спасали. Да, он никогда не был лесорубом, но срубить чёртово дерево не должно быть так тяжело! А теперь его ещё и надо дотащить назад до сарая – к счастью, не целиком, и всё же.       О том, чтобы попробовать взвалить на плечо бревном весом с крупного взрослого мужчину, не могло идти и речи. Аскеладду требовалась верёвка, и в её поисках ему пришлось вернуться к сараю. Там он по некотором размышлении сделал большой перерыв на поесть и отдышаться (последнее, впрочем, ему помогло мало) и, позаимствовав колодезную верёвку, вернулся к дереву.       Обмотав один конец верёвки вокруг ствола, другой Аскеладд перекинул через плечо и обмотал уже вокруг себя. Дорогу – наиболее короткую и наименее извилистую – он разведал по пути обратно, но оставался ещё один нерешённый вопрос: хватит ли у него вообще сейчас сил хотя бы сдвинуть бревно с места? Вот и проверим.       Собравшись с духом, Аскеладд потянул. Казалось, земля просто заскользила под ногами, верёвка впилась в тело и заизвивалась в руках, обдирая кожу с ладоней, все мышцы дрожали, на лбу проступили вены. Аскеладд уже готов был признать позорное поражение, но в это самое мгновение бревно вдруг сдвинулось с места. Будучи твёрдо уверенным, что из этого совершенно точно ничего не выйдет, Аскеладд сделал следующий шаг. Бревно сдвинулось ещё немного. Что-то подсказывало, что основная хитрость тут в том, чтобы, начав, не останавливаться: начать снова будет труднее, чем просто продолжать движение.       К счастью, Аскеладд вовремя себя одёрнул. Терпение, главное – терпение. Он не может позволить себе сейчас надорваться, это только ещё больше замедлит его и без того медленное восстановление. А, может, даже станет его концом. Нет уж, в таком случае он предпочёл бы смерть там, на пиру, от меча Кнута.       И вот так вот, потихоньку, с многочисленными длительными перерывами на продышаться и унять дрожь во всём теле, Аскеладд наконец дотащил бревно до сарая. В свои критерии выбора дерева он легкомысленно не добавил небольшое расстояние до места, где он собирался куклу устанавливать, и теперь дорого за это расплачивался: пот тёк с него ручьями, пропитав насквозь всю одежду, руки тряслись, ноги подгибались, голова гудела, а перед глазами плясали пятна. Отпустив верёвку, Аскеладд рухнул на колени, опёрся руками о землю и долго-долго стоял вот так на четвереньках, пытаясь просто отдышаться. Завалившись на бок, он решил, что терять ему больше нечего, и растянулся на траве во весь рост, вперив невидящий взгляд в почти безоблачное небо.       Подумать только, а ведь когда-то он так легко просто взял и взвалил Бьёрна себе на плечо, точно ему это ничего не стоило.       В голову пришла мысль, что он соврал женщине, сказав, что сам сможет соорудить «куклу», не убившись в процессе. Аскеладд уже чувствовал себя наполовину мёртвым, а ведь он ещё даже не собрал все её составные части (впрочем, справедливости ради, из по-настоящему сложного осталась только установка куклы). Понимание того, что впереди ещё куча работы, равно как и мысль о том, что долго лежать на земле по весне может быть чревато, особенно когда ты и так не вполне здоров, заставили Аскеладда встать сначала назад на четвереньки, а потом и в полный рост. Теперь ему требовалось найти подходящего размера ветку для рук, а это уже должно было быть не в пример проще.       Добыв всё, что требовалось в лесу, Аскеладд вернулся к сараю, схватил охапку соломы и принялся за дело. По-хорошему, бревно стоило бы для начала обтесать, но эффект от этого действия явно не стоил усилий, которые ему пришлось бы затратить, так что он ограничился зарубкой на том месте, где к «телу» должны были стыковаться «руки». Как всякий, чья жизнь так или иначе связана с морем, Аскеладд знал, как сплести верёвку, и при необходимости даже мог бы это сделать, но сейчас, опять же, результат того не стоил, да и нужных инструментов и времени у него не было, поэтому он решил ограничиться плетением косичек из соломы. Этот процесс занял у него неожиданно много времени – не в последнюю очередь потому, что дрожь в руках никак не проходила – но наверняка послужил неплохой разминкой для пальцев.       Решив, что наплёл косичек уже с запасом, Аскеладд уложил ветку на место для «рук» и накрепко примотал её к бревну. Теперь получившийся крест следовало установить в нужном месте, а для этого требовалась лопата. Бросив взгляд в сторону главной усадьбы, Аскеладд задумался. Для тех грядок женщине явно нужен был какой-то инструмент, лопата, тяпка или что-то похожее. Конечно, при желании ямку для столба можно было выкопать и топором, но такого желания Аскеладд почему-то не испытывал.       Со стоном поднявшись с колен, он отправился в сарай искать лопату. Аскеладд запомнил, из какого угла прошлым вечером женщина извлекла топор, и предполагал, что там может найтись и остальной инструмент. На счастье, пусть и не сразу, но лопата всё же нашлась.       К выбору участка для установки «куклы» Аскеладд подошёл со всей возможной придирчивостью. Место должно было быть открытое и не слишком заросшее травой, но в то же время в вышине над ним должна была иметься ветка достаточно прочная, чтобы можно было её использовать вместо блока при установке «куклы». Он не испытывал ни малейшего сомнения в том, что даже если сможет поднять уже собранный крест, то о том, чтобы куда-то его дотащить, установить и вкопать в землю, не могло идти и речи.       Найдя подходящее место, Аскеладд выкопал неширокую, достаточно глубокую ямку, а затем с помощью топора обстругал один из концов бревна, чтобы его было проще воткнуть в землю. Наверно, после этого следовало сделать ещё перерыв, но Аскеладд к тому времени уже слишком устал для перерывов. Ему просто хотелось поскорей со всем закончить.       Подтащив бревно с перекрестьем к месту установки, он привязал конец верёвки, всё ещё обвязанной вокруг «головы», к ножу и перекинул его через ветку – к собственному раздражению, далеко не с первой попытки. Ухватившись за свесившийся конец верёвки, Аскеладд с сомнением за него подёргал, прикидывая прочность ветки, а потом навалился всем весом и потянул, что было сил. Ветка затрещала, верёвка заскользила в руках, но за три рывка Аскеладду удалось приподнять крест достаточно, чтобы суметь поставить его в ямку. О том, чтобы поднять крест вертикально, не могло идти и речи: сил на это у него сейчас не было, а весил крест больше него раза в полтора точно. Понимая, что долго его так удерживать он не в состоянии, Аскеладд пинком ноги направил заострённый конец бревна в ямку и отпустил верёвку настолько плавно, насколько у него ещё оставалось сил.       Встав на место, крест немедленно покосился. Испугавшись, что он сейчас рухнет, Аскеладд подпёр крест плечом и, с большим трудом дотянувшись до лопаты, принялся окапывать крест для придания ему устойчивости. Встал крест в итоге всё равно кривовато, но, по крайней мере, больше не падал. И вообще, может, это даже наоборот придавало его позе «реализма». Во всяком случае, Аскеладд утешал себя этим.       Дело оставалось за малым. Вооружившись соломой и оставшимися косичками, он принялся формировать вокруг получившегося «скелета» оболочку из «плоти», чтобы ножу было куда втыкаться, а заодно чтобы эта штука не выглядела как надгробие ещё одной кобылы. Для большей наглядности он даже сделал перетяжку на месте «шеи», сформировав «голову» куклы.       Закончив, Аскеладд устало сел – справедливей сказать, просто упал на попу – и окинул мутным взглядом творение рук своих. Выглядело жутковато. Наверно, так и надо. Всё-таки, с установкой надо было подождать прихода женщины и попросить её о помощи. Но он же сказал, что сделает всё сам. А ещё он сказал, что не убьётся в процессе… ну да ладно, теперь-то уж что.       Аскеладд поднял глаза к вечеревшему небу, а потом посмотрел на свои руки. Пальцы судорожно подрагивали, ладони были все красные, особенно в тех местах, где верхние слои кожи содрала верёвка. На теле тоже наверняка остался такой же красный опухший след. Если женщина всё это увидит, то точно его отругает, отберёт топор, нож, штаны, привяжет к столбу в сарае и будет выгуливать на поводке. Конечно, увидит, конечно, отругает. Оставалось только надеяться, что связывать не станет.       До прихода женщины ещё оставалось некоторое время, так что Аскеладд решил прибраться. Он отнёс лопату и топор на место, вернул верёвку к колодцу, после чего умылся, впрочем, не столько в надежде смыть с себя пот, сколько пытаясь хоть сколько-нибудь привести себя в чувство. Присев у дверей сарая, он прислонился спиной к его шершавой стене и прикрыл глаза. Надо попробовать хоть немного передохнуть, чтобы к тому времени, как придёт женщина, выглядеть не так убито, как он себя чувствовал.       В следующее мгновение Аскеладд отрубился.       Проснулся он точно от ночного кошмара или дурного предчувствия. Или и того, и другого сразу. Весь мир вокруг заливала мертвенно-бледным светом полная луна, под деревьями сгустились чернющие тени. Аскеладд попытался оглядеться, но задеревеневшая шея едва его слушалась. Как и всё остальное тело, впрочем. В сарае было темно, женщина ещё не пришла. Как долго он спал? Полночь уже миновала? Как поздно женщина обычно приходит? Луна стояла уже очень высоко, и в голову начали лезть разные дурацкие мысли.       Аскеладд принялся лихорадочно вспоминать. Она же не говорила, что не придёт, верно? Нет, не говорила. Опять какой-то праздник? Но Аскеладд слишком мало помнил о христианских праздниках, чтобы гадать, да и женщина в любом случае его бы предупредила. Что-то стряслось в дороге? Сердце встревоженно колотилось в груди.       Вскочив на ноги настолько стремительно, насколько позволяли задеревеневшие конечности, Аскеладд принялся лихорадочно вспоминать, с какого направления всегда приходила женщина. Лёгкий ночной ветерок шелестел в кронах деревьев, лес полнился шорохами, где-то кричала сова, где-то пищала мышь. В дороге, ещё и такой долгой, с женщиной могло случиться что угодно. Захватить меч? Как будто Аскеладд сейчас в состоянии им воспользоваться.       Спешно обогнув угол сарая, он в испуге шарахнулся назад и только потом понял, что это всего лишь лунный свет так эффектно подсветил установленную им «куклу», а вовсе не тяжело больной медведь пришёл поживиться чужими яблоками по беличьей наводке. Издав нервный смешок, Аскеладд бросился вдоль стены сарая и вдруг увидел подле неё скрюченную человеческую фигуру. Луна светила достаточно ярко, чтобы он сразу смог узнать женщину, хотя она и сидела на корточках к нему спиной, ткнувшись лбом в стену сарая и обхватив живот руками.       — Эй, что случилось?! — Аскеладд подскочил к ней и встряхнул за плечо.       Женщина обернулась и взглянула ему в глаза. На лбу и над губой блестели многочисленные бусины пота, под глазами залегли тени, да и вся она казалась слишком бледной даже для такого освещения.       — Что с тобой?       — Ничего, — она отвела взгляд и, опёршись правым локтем о стену сарая, с трудом встала. — Задумалась.       — Задумалась?! — Аскеладд аж поперхнулся от возмущения. — Ага, значит, от меня отчёт о каждом чихе, а сама в молчанку играть?       Женщина болезненно поморщилась.       — Красиво вышло, — она кивнула в сторону «медведя».       — Не пытайся сменить тему. Что с тобой стряслось?       — Ничего. Ты голодный. Поэтому злой. Идём есть, — она вытерла пот со лба и медленно двинулась вдоль стены ко входу, продолжая левой рукой держаться за живот.       Она больна? Что-то не то съела? Или всё гораздо серьёзнее? Аскеладд с тревогой посмотрел ей вслед, внимательно осматривая её с головы до пят, словно что-то в её одежде или движениях могло бы сделать происходящее хоть чуточку более понятным. И кое-что и правда бросилось ему в глаза.       — У тебя пятно на юбке сзади, — и прежде, чем она опять начнёт отнекиваться, он схватил её за юбку и приподнял ткань на свет, чтобы лучше разглядеть пятно.       — Большое? — необъяснимо спокойным тоном спросила женщина.       — Большое. С мою ладонь, наверно.       — Deofol.       — Не богохульствуй, — Аскеладд склонился к пятну и втянул ноздрями подозрительно знакомый запах с явственными нотками железа. — Это что, кровь?!       Женщина рывком отобрала у него юбку и повернулась к нему лицом.       — Да, — совершенно спокойно сказала она, точно в этом не было совершенно ничего необычного.       — Это твоя кровь?       — Моя, — легко согласилась женщина, чуть приподняв левую бровь.       — Ты ранена?       — Нет, — левая бровь поднялась чуть выше.       Аскеладд никак не мог взять в толк, почему его вопросы и вся ситуация в целом вызывают у неё лишь недоумение.       — Но у тебя течёт кровь, — тут кое-что пришло ему в голову. — Тебя изнасиловали?       — Нет, — женщина вздохнула. — У меня кровь. Это нормально.       Настал черёд Аскеладда вздыхать. И с сильным раздражением, надо сказать:       — Когда у человека течёт кровь, это значит, что где-то у него есть лишняя дырка.       — Эта – не лишняя. Нормальная. Для мужчин и дети. Мужчина входит, дети выходят, — она даже сопроводила это жестами, чтобы Аскеладд лучше понял.       Аскеладд ничего не понял. Он моргнул в полном недоумении и уточнил:       — Подожди. У тебя из… этого женского отверстия… прямо сейчас течёт кровь… и это нормально?       Женщина приподняла правую бровь. Ему показалось – возможно, из-за собственного замешательства – в её взгляде промелькнуло что-то вроде умиления:       — Да. Раз в месяц. Если женщина здорова, не носит и не кормит ребёнок, то кровь. Несколько дней. Иногда боль живота, — она похлопала его по плечу. — Всё нормально.       — Подожди, подожди, подожди. Ты хочешь сказать, у каждой женщины несколько дней каждый месяц, если она здорова и не беременна, идёт кровь из этой средней дырки, при этом иногда болит живот, это самое сейчас происходит с тобой, и это совершенно нормально?       Женщина кивнула.       — Зачем?       Она пожала плечами.       Аскеладд ещё раз моргнул. Как интересно, однако, получается. Всю свою жизнь он искренне гордился своим навыком с первого взгляда видеть людей насквозь. Он всегда сразу мог понять, стоит ли человек перед ним хоть чего-нибудь или нет, может ли на что-то сгодиться или полностью бесполезен. А потом жизнь начала преподавать ему урок за уроком. Сначала выяснилось, что он в упор не видел того, что на самом деле предлагал ему Бьёрн, служивший ему верой и правдой больше десяти лет. Потом его так легко обыграл король Свен ровно в то мгновение, когда Аскеладд не чувствовал от него ни малейшей угрозы. Теперь ещё вот это.       Всё почему-то резко встало на свои места: смешки рабынь и служанок, расплывчатые отговорки, мол, «сегодня никак нельзя», странный запах, похожий на запах крови, иногда исходивший от женщин. Аскеладд думал, это из-за того, что они разделывали мясо или рыбу. Когда очередная девица говорила, что этой ночью никак не может составить ему компанию, он просто пожимал плечами – ему было совершенно плевать, какая именно женщина окажется в его постели, поэтому ему никогда не приходило в голову настаивать, какая-нибудь всегда да согласится, польстившись на безделушку. Прояви он настойчивость, может, узнал бы об этих ежемесячных кровотечениях и раньше.       Он никогда не рассматривал людей вокруг как нечто большее, чем инструменты, что могут сгодиться для тех или иных целей, мужчин и женщин равным образом. Так сколько всего ещё он не заметил?       Но, постойте, у матери же никогда не текла кровь. В противном случае Аскеладд наверняка бы запомнил, такое, наверно, раз увидев, уже никогда не забудешь. Впрочем… может, это из-за того, что она была больна? У больной женщины не течёт кровь, значит, у матери крови не было по этой причине?       Женщина поморщилась и попыталась незаметно прислониться плечом к стене сарая.       — Живот очень болит? — вырвалось у Аскеладда.       — Терпимо. Надо передохнуть.       — Тогда, может, сегодня никуда больше не пойдёшь? Завтра воскресенье, нет? Заночуешь тут, заодно отдохнёшь нормально.       Женщина приподняла правую бровь:       — Тебе такое нравится? Не знала.       Аскеладд обиделся:       — Я просто не хочу, чтобы ты свалилась в канаву где-то на полпути до Йорка, где тебя прирезали бы какие-нибудь бродяги. Напоминаю, что я от тебя завишу.       А ещё он и сам еле стоял на ногах, так что не смог бы сегодня, даже если бы ну очень хотелось.       — Я подумаю, — вздохнула женщина. Тут она вдруг встрепенулась, точно что-то вспомнила. Прокашлявшись в кулак, она вдруг выпрямилась и твёрдо взглянула Аскеладду в глаза. — Большие новости: в Лондоне умер король Этельред. Принц Эдмунд в то время также находился в Лондоне, поэтому он тут же объявил себя королём Англии при поддержке придворных вельмож и городских предводителей, а чуть позже в своём лагере в Уэссексе королём Англии себя объявил и король Кнут.       Аскеладду показалось, что он ослышался. Он несколько раз хлопнул глазами и даже попытался на всякий случай прочистить уши.       — Прости, я ослышался, или ты только что выдала мне длинное сложное предложение без единой ошибки?       Женщина потупилась:       — Я упражнялась.       Аскеладд протянул руку и с улыбкой потрепал женщину по голове:       — Молодец.       Женщина замерла, точно боясь пошевелиться, но отстраниться не пыталась. Молча остекленевшим взглядом она смотрела куда-то в одну точку в районе аскеладдовых коленок. Это чувство неловкости передалось и Аскеладду: жест получился почему-то куда … интимней, чем было задумано.       — Идём есть, — наконец нарушила молчание женщина.       Аскеладд кивнул.       Смысл же длинного и правильного предложения, которое так старательно разучивала для него женщина, дошёл до него только за ужином, после чего он чуть не расплескал кашу по всему сараю, но это уже совсем другая история.