Авалон на закате

      — Научи меня читать.       Аскеладд моргнул.       — Пожалуйста, — поспешила добавить женщина.       Аскеладд как можно незаметней покосился на пол в той части сарая, где он время от времени занимался своими упражнениями в письме. Каждый раз после этого он, превозмогая боль в невозможно затекавшей спине, старался заметать следы – в основном потому, что пол в сарае не бесконечный, но также и из-за того, что ему было лень отвечать на все вопросы, которые непременно возникли бы. Как оказалось, однако, стадию вопросов женщина решила пропустить, как избыточную и лишённую всякого смысла, и сразу перешла к сути дела (кстати, весьма похвальная привычка).       И это означало, что Аскеладд тоже мог не тратить время на лишние обходные манёвры и спросить в лоб:       — Тебе зачем?       — Интересно.       Аскеладд моргнул ещё раз. Честно говоря, это был не тот ответ, который он ожидал услышать. Он ждал чего-то более сложного, каких-то путанных объяснений, может, короткий рассказ о какой-нибудь давней мечте, ещё что-то в этом духе. А не вот это вот предельно короткое и бесхитростное: «Интересно».       Всё-таки, грамотность – это роскошь. Это то, что могут позволить себе те, у кого есть богатство и время для того, чтобы потратить его на обучение чтению и письму – и особенно письму. В повседневной жизни грамотность мало кому требуется, даже если он метит в самые верхи. То есть, умение читать, может, и пригодится, а вот писать точно не придётся – для этого заводят писцов, каких-нибудь вышколенных монахов, раздувшихся от чувства собственной важности только из-за того, что умеют шкрябать стилем по пергаменту. И то Аскеладд уверен не был.       Насколько он знал, римляне писали много. Разные грамоты, донесения, договоры, торговые сделки – на какую только муть они ни были готовы переводить папирус. Но норманнам, как типичным варварам, ценность написанного слова была непонятна. Они считали, что произнесённого слова вполне достаточно, надо только свидетелями обзавестись. Не то что бы, конечно, Аскеладд считал, что папирус или пергамент делает слово надёжней. Записанное слово хорошо горит, произнесённое – носит ветер, и то, и другое не стоит и пеннинга.       А если даже свободным людям грамоте учиться, в общем-то, незачем, то рабыне и подавно. Всё равно в жизни ей эта грамота никогда не понадобится.       — Что, неужели всего лишь праздное любопытство? — на всякий случай уточнил Аскеладд.       — Если жалко, скажи так.       — Ты слишком любопытная для своего положения, — Аскеладд вздохнул. — Ты рабыня, и ты женщина. Рабыню должно занимать только исполнение приказов своих хозяев, а женщину – только хозяйство и дети, — он задумался. — Или твой отец потакал твоим прихотям?       — Мой отец…, — женщина отвела взгляд, — имел другие заботы.       — Разумеется. Сыновья наверняка интересовали его больше. Кто он был, кстати?       Она пожала плечами:       — Какая теперь разница?       Действительно. Если он был достаточно молод во время набега, сейчас он раб, если же нет, то его кости уже давно обглодали черви. И всё же его положение могло бы многое объяснить и в поведении самой женщины. Если он был достаточно высокородный и богатый, то его дети тоже наверняка мнили себя пупами земли, пока жизнь их мордами по этой земле не повозила. Но руки женщины говорили о том, что их хозяйка с малых лет не знала праздности…       Что-то подсказывало, что развивать эту тему женщина вряд ли захочет.       — Значит, тебе потакала мать?       — Мать, — она покачала головой, — говорила, у меня не женский ум. Говорила, мне надо быть скромнее.       — Ты что же, дралась на палках с другими мальчишками? — недоверчиво усмехнулся Аскеладд.       — Зачем? — женщина приподняла левую бровь.       — В смысле? — он даже несколько растерялся. — А чем увлекаются мальчишки?       — А чем?       Аскеладд попытался вспомнить. Коварная злодейка память, разумеется, милостиво подкинула ему лишь один эпизод из его сравнительно глубокого детства: как он в пятилетнем возрасте подрался с козой, потому что она не уважила в нём потомка легендарного Артория. Разумеется, коза победила. Хуже того, это было одно из самых первых его воспоминаний, и даже не самое постыдное. Аскеладд с трудом подавил в себе желание спрятать лицо в ладонях.       — Не мужской, — пояснила женщина. — Она не говорила «мужской». Она говорила «не женский».       — И что это значит?       Женщина пожала плечами.       Лично Аскеладду казалось, что её ум правильней было бы назвать «не человеческим», но он оставил эту мысль при себе. Не то что бы он боялся, что она вдруг обидится – напротив, она скорее сочла бы такую мысль «интересной». Или даже, гха, «милой». Да, в этом и состояла причина. Он опасался, что она придумает, как использовать эту мысль против него.       — Имей в виду, что обучение грамоте – это путь боли, крови и слёз, — предупредил Аскеладд, даже практически ничего не приукрасив. — Я хочу сказать, в твоём случае это не стоит тех усилий, которые тебе придётся затратить.       — Мне нравится учиться, — просто сказала женщина. — Узнавать что-то новое.       Верно. Узнавать новое, совершенно бесполезное и полностью оторванное от жизни. Ради этого она даже Аскеладда выходила несмотря на все нечеловеческие усилия, которых ей это стоило, и весьма сомнительную ценность (для неё, разумеется) всей этой авантюры в целом. Просто из праздного любопытства. Если она правда не богатого и знатного рода, то должна обладать троллиной непрошибаемостью, чтобы сохранять такой настрой в ситуации, когда он не только не приветствуется, но даже осуждается и может стоить ей жизни. И ей действительно невероятно повезло с хозяином, если у неё есть время, силы и возможность потакать своему любопытству.       Впрочем, везучие люди в рабстве не оказываются.       На самом деле, Аскеладд был не против попытаться обучить её чтению. Он просто очень удивился самой просьбе: он вообще не мог припомнить, когда его женщина о чём-либо просила. Но, если так подумать, она много спрашивала – обо всём, о чём он вообще мог рассказать. И отвечать на эти вопросы, равно как и учить её языку было… приятно. Она внимательно слушала, задавала осмысленные уточняющие вопросы, принимала к сведению все замечания, прилагала усилия, когда требовалось.       И это было странно. С её-то прилежанием, если бы ей захотелось, она наверняка научилась бы говорить по-датски совершенно свободно уже к концу первого года своего рабства. Но она не хотела. Ей было не интересно. У неё не было причин учить датский для того, чтобы разговаривать с кем-то на сколь-нибудь осмысленные темы. Ей было не с кем разговаривать – до того, как очнулся он.       От этой мысли Аскеладд почувствовал себя странно. Понятно, что хозяевам с рабами разговаривать особенно не о чем, но рабам между собой есть, что обсудить. Даже если у хозяина этой женщины других рабов и не было (в чём Аскеладд сильно сомневался), она жила в крупном городе и вполне могла встречаться и тесно общаться с рабами других хозяев. Вряд ли все они были саксами.       Впрочем, если так разбираться, это Аскеладд пристал к ней с обучением датскому, а не она сама напросилась. Не стоит придавать этому слишком большого значения. Иначе в таких предположениях легко можно зайти неоправданно далеко.       — Почему бы тебе не попросить твоего хозяина? — решил закинуть удочку Аскеладд. — Он грамотен?       Женщина с безразличием пожала плечами.       — Может, спросишь его? — продолжал настаивать он.       Женщина некоторое время смотрела в пространство, точно собираясь с мыслями, потом еле слышно вздохнула и взглянула Аскеладду в глаза:       — Ты хороший учитель. Я хочу, чтобы ты.       — Я хороший уч…?! — он аж поперхнулся. — Ты это серьёзно?       Женщина приподняла левую бровь:       — Мне нравится.       Аскеладд правда не очень себе представлял, как на это реагировать. Он никогда никого ничему не учил. То есть, он, конечно, пытался «учить» Торфинна, но, сказать по правде, сильно льстил себе, полагая, что и правда чему-то его учит. Торфинн учился сам – так, как мог, и тому, на что у него хватало мозгов. Регулярные избиения под видом поединков и редкие лекции, призванные скорее потешить самолюбие самого Аскеладда, чем прояснить что-то для Торфинна, в счёт не шли, поскольку несли слишком мало практического смысла. Торфинн, конечно, был туп как пробка, но и из Аскеладда учитель был так себе.       Точно также и сейчас. Он учил женщину и что-то ей рассказывал только потому и постольку, что и поскольку питало его самолюбие. Через рассказы о своём народе он будто придавал самому себе важности, через рассказы о норманнских правителях древности – щеголял своей учёностью, а через рассказы о викингах, Британии и Северном море – своим опытом. Всё его обучение было просто бесконечным самолюбованием.       Он правда был плохим учителем.       Всё время, пока Аскеладд безуспешно пытался уложить у себя в голове услышанное, женщина смотрела на него так пристально, что ему захотелось куда-нибудь отползти. Наконец, она отвела взгляд и повернулась назад к котелку.       — Не хочешь – прости, — сказала она.       — Ты правда считаешь, что я хороший учитель? — чувствуя себя полным идиотом, переспросил Аскеладд.       Женщина снова посмотрела на него, приподняв правую бровь:       — Ты хочешь, чтобы я тебе задобрила? И тогда ты согласишься учить?       — Я хочу, чтобы ты приготовилась к тому, что будет долго, тяжело и больно, — обиженно буркнул Аскеладд.       Она опустила правую бровь, взгляд её как будто немного смягчился:       — Спасибо.       — Попридержи свои благодарности. Ещё проклинать меня начнёшь.       Он правда не собирался выклянчивать себе похвалу: это ниже его достоинства, не говоря уже о том, что для бритта похвала саксонки ничего не значит. Просто он почему-то растерялся, ему начало казаться, что он всего лишь что-то не так понял, и она сказала совсем не то, что он услышал. Разумеется, как и всегда, излишнее самокопание вышло ему боком.       Интересно, конечно, получается. Стоит ему увериться в собственном великолепии и превосходстве, как жизнь немедленно макает его мордой в грязь. Стоит ему начать глубже копаться в недрах своей души, перечисляя все свои грехи, как жизнь опять макает его мордой в грязь. Где логика?       Впрочем, не важно, а то и за такие размышление прилететь может.       Первый «урок», разумеется, отложили до воскресенья: отчасти потому, что будет больше света и времени, а отчасти потому, что Аскеладду нужно было очень крепко подумать. Прежде всего, женщина не уточнила, на каком языке она хотела бы научиться читать.       Несмотря на то, что впервые грамоте его обучали ещё в отцовском доме, в сознании Аскеладда – как и подобает бритту – грамотность прежде всего ассоциировалась с латинской грамотностью. Истинный образованный гражданин Рима должен уметь читать и писать на латыни и греческом – правда, греческому Аскеладда не учили. Судя по всему, потому, что знание его в Британии забылось, что и не удивительно. Греческий император далеко, греков здесь отродясь не водилось, а родной язык римлян, позаимствованный у них церковью – латынь. Интересно, как звучит греческий?       Ладно, как бы то ни было, что латинской, что греческой (нет, ну а вдруг?) грамоте обучать женщину не имело совершенно никакого смысла, благо она на латыни даже говорить не умела, а обучать её с нуля ещё одному языку, ещё и настолько не похожему на её родной, Аскеладд был морально не готов. Раз уж они всё равно занимались совершенствованием её датского, можно было попробовать научить её рунам – хоть шутки ради – но руны хороши, если ты рунный камень ставить собираешься, в то время как в обычной жизни тексты если и писали, то латинским письмом (и чаще всего на латыни, но это уже совсем другая история).       Аскеладд слышал, что когда англы и саксы пришли в Британию, то они, как сейчас норманны, писали редко, лишь самое важное и лишь своими рунами. Но потом они то ли решили, что так удобнее, то ли настолько прониклись этой христовой верой – что бы там ни случилось на самом деле, они взяли латинское письмо и приспособили под свой язык, и даже писали на нём целые книги.       Говорят, рунами удобнее писать, если ты режешь знаки по камню или дереву – Аскеладд видел их, древние римские надписи на камнях, затерявшихся среди высокой травы, где буквы состояли из тех же сочетаний прямых линий, что и норманнские руны – но если перед тобой восковая дощечка, папирус или пергамент – и особенно папирус или пергамент – то круглое латинское письмо ложится на них куда естественней. Даже если попытаешься писать по ним рунами, то рука сама начнёт скруглять все линии, сообщая им столь несвойственную мягкость.       Впрочем, Аскеладду приходилось видеть и совсем иное письмо. Грациан утверждал, что оно тоже латинское, и называл его скорописью. И даже утверждал, что может прочесть. Ещё он говорил, что это канцелярские записи и переписка, так что оно и должно так выглядеть. Но почему-то когда Аскеладд начинал хотя бы пытаться писать похожим образом, его били по рукам. Может, оно и к лучшему, потому что научиться читать эти адские письмена… то есть, гхм, «скоропись», у него так и не получилось.       Интересное, однако ж, дело. Говорят, один из признаков того, что человек стареет – помимо таких очевидных, как седина, морщины и облысение – это то, что практически по любому поводу, а иногда и без повода вовсе, он начинает ударяться в воспоминания. Хотя скорее это вызвано просто тем, что чем больше человек прожил, тем больше пережил, и ему есть, что вспомнить, в отличие от всей этой сопливой мелюзги, которая света не видывала, а туда же, лезет.       Однако ж, священный ужас Аскеладда перед римской скорописью имел мало отношения к проблеме.       Ответ, кстати, напрашивался сам собой: женщину в любом случае следует учить латинскому письму, а там дальше в зависимости от языка сама разберётся, как что читается. Всё-таки, это очень удобно, когда несколько разных языков объединены одним письмом, буквы-то везде одни и те же, прочитать всегда сумеешь.       Забавно, конечно. Аскеладд размышлял обо всех этих видах письма и тонкостях изучения грамоты так основательно, точно женщине в принципе когда бы то ни было навык чтения мог бы пригодиться. А ведь она умрёт ещё до конца лета.       От этой мысли что-то шевельнулось в животе.       Дело ведь вовсе не в том, что она, скажем, больна, и поэтому долго не протянет, и не потому, что может случиться что-нибудь ещё: какое-нибудь нашествие, налёт викингов, наводнение, голод, что угодно. Аскеладд сам собирался убить её своими руками. Это было разумно. Как бы он ни верил в то, что она его не выдаст – она же достаточно умна и для того, чтобы не выдать его и по неосторожности – было попросту опасно оставлять в живых человека, который знает, что убийца короля Свена всё ещё жив. Особенно пока Аскеладд не встретился с Кнутом и не добыл себе позицию при его дворе под другим именем, единственное, что может его защитить. Сейчас же он вне закона, любой дан имеет право – и обязан – попытаться убить его, и положить его голову к ногам Кнута в надежде на щедрую награду. Аскеладду надо обезопасить себя всеми доступными способами. Он не может оставить просто так вот разгуливать человека, который может подтвердить, что он не всего лишь похож на безумца, устроившего резню на королевском пиру два года назад, но и есть тот самый безумец.       Всё было так просто и самоочевидно, что мысль о смерти женщины лишь иногда скользила по краю его сознания как неизбежный факт, как воплощённая судьба, нечто, уже свершившееся, только в будущем. И по этой причине он никогда не уделял этой мысли должного внимания, никогда не обдумывал её, не пытался осознать. Эта идея зародилась в нём ещё тогда, ещё в самую первую их встречу, когда эта женщина была для него просто какой-то чокнутой рабыней-саксонкой.       Она стала для него кем-то другим?       … нет, глупости.       Ему предстоит убить эту женщину, выходившую его, сохранившую в тайне от всех, ухаживающую за ним, заботящуюся, слушающую его так, точно ей интересно, что он говорит… да какая, чёрт возьми, разница?! Как будто это будет его первое убийство! Как будто ему впервые придётся убить человека, который так хорошо к нему относится и столько для него сделал. Подумаешь! Он никогда не колебался, если кого-то требовалось убить, потому что колебание могло стоить жизни уже ему самому. Он никогда не ценил ничью жизнь выше собственной. Ведь даже тогда с Кнутом дело-то было совсем не в Кнуте… Да господи, она же саксонка, а он ненавидит саксов!       Жжение в животе всё усиливалось, и Аскеладд почему-то совершенно ничего не мог с этим поделать.       — Ха, Бьёрн, чем я вообще занимаюсь?!       «Бьёрн» ничего не ответил. Во всей его покосившейся и помятой фигуре сквозило что-то невыразимо укоризненное, но сложно было сказать, чем именно вызван этот укор. Может, ему не нравилось, что Аскеладд даже не пытался поставить его прямо? Что вечно бил его и что-то в него бросал? Что периодически начинает разговаривать с ним, точно он и правда живое существо? Что назвал именем давно мёртвого… товарища?       Аскеладд с досадой швырнул в него нож и промахнулся. Теперь надо было вставать и идти в лес искать этот злополучный нож, пока его не спёрла какая-нибудь не в меру наглая белка. Впрочем, прогулка по лесу может помочь Аскеладду развеяться – или наоборот ещё глубже утопит его в водовороте невесёлых мыслей.       Может, потому ему и стоит подойти к обучению женщины со всей возможной серьёзностью? Жить ей осталось недолго, отплатить ей за всё, что она для него сделала, он всё равно не сможет, так почему бы и не попытаться удовлетворить её наивное любопытство и жажду знаний? Это меньшее, что он может для неё сделать.       — Эй, Бьёрн, а что если…, — Аскеладд сглотнул. «Если» что? Некоторые вещи лучше никогда не произносить вслух. — … да нет, прости, глупость какая-то.       В конце концов, он убил даже Бьёрна. Даже Торса.       Даже себя.       В воскресенье утром Аскеладд проснулся с очень странным чувством. Он почему-то чувствовал некоторое волнение, хотя никаких вменяемых причин для этого придумать не мог. Более того, оно и не походило на волнение перед битвой или дурное предчувствие, иногда предшествующее весьма скверным событиям. Всё, что предстояло ему – это просто урок чтения.       Да, раньше ему не приходилось никого обучать чтению… хотя, если бы Торфинн вдруг попросил, он бы и мог… впрочем, Торфинн никогда бы не попросил, и всё это было совершенно не важно. Их пути с Торфинном уже давно разошлись, и так будет только к лучшему. И потому незачем по любому поводу вспоминать мальчишку. Оставалось лишь надеться, что тому попался добрый и терпеливый хозяин, который не прибьёт пацана, стоит ему взбрыкнуть. А он конечно взбрыкнёт, куда ж иначе-то?       Короче, да, Аскеладду не приходилось никого раньше учить грамоте, но это мало похоже на повод для волнения. В конце концов, датскому он тоже раньше никого не учил. Чего волноваться? Что он читать и писать разучился? Нет, конечно, не разучился, и последние пара месяцев тому вполне наглядное подтверждение. Да и, если так разбираться, чувство это было всё же не столько волнением, сколько… предвкушением? Ему отчего-то не терпелось оказаться в роли учителя. Женщина же заявила, что он хороший учитель, вот он и… да какая ему разница, что она там лопочет?! Как будто её мнение может иметь для него хоть какое-то значение!       — Случилось что-то хорошее? — вдруг спросила женщина, когда они расположились на полу рядом с тем его участком, что Аскеладд счёл достаточно ровным и освещённым для уроков. — Ты поймал Рататоск?       — Сдалась мне эта белка, — буркнул Аскеладд.       Не то что бы он и правда изо всех сил старался её поймать. Треклятая белка – может, одна и та же, а может, и совсем разные – и правда периодически наведывалась в сарай, и тогда Аскеладд старался её по крайней мере отпугнуть. Но если это всё-таки была одна и та же белка, особого впечатления на неё эти попытки, по всей видимости, не производили. Это поумерило и воодушевление самого Аскеладда, потому чем дальше, тем больше визиты Рататоска стали походить на некий загадочный ритуал: белка засовывала морду в сарай, Аскеладд в неё чем-нибудь лениво швырялся, она убегала. Возможно, просто проверяла, не ушёл ли он наконец или не провалился назад в длинный сон без сновидений.       — Ты улыбаешься всё утро, — настаивала женщина.       Аскеладд с трудом удержался от того, чтобы не схватиться за лицо. Вместо этого он приложил все усилия для того, чтобы придать ему серьёзное выражение.       — Тебе показалось.       Женщина приподняла правую бровь.       — Ой, ладно тебе, — отмахнулся Аскеладд, — вон, день хороший, тепло, солнце светит, отчего б и не поулыбаться?       Где-то в отдалении эхом пророкотал гром.       — Был хороший, — поправился Аскеладд.       Женщина молча продолжала смотреть ему в глаза, брови не опуская.       — Что ж, если у тебя больше нет не относящихся к делу вопросов, то давай приступим к обучению, — Аскеладд хлопнул себя по коленям, пытаясь вернуть себя в боевое расположение духа. — Всякое письмо состоит из знаков, которые называются буквами. Каждая буква звучит по-своему, и, соответственно, каждое слово представляет собой на письме набор букв, и если все буквы в этом наборе прочитать – произнести – по порядку, то ты произнесёшь это самое слово. Всё понятно?       Женщина некоторое время смотрела на него, будто бы в задумчивости:       — Ты опять улыбаешься.       — А что, мне плакать надо? — надулся Аскеладд. — Вот увидишь, скоро ты у меня плакать будешь.       Женщина опять приподняла правую бровь. А ведь как бы она ни докапывалась до Аскеладда, у неё самой, похоже, настроение хоть куда. Она хотела учиться и была довольна, что её желание исполняется. И она хотела учиться именно у него.       Почему-то эта мысли раззадорила Аскеладда только сильнее. Вооружившись лучиной, он вывел на полу первую букву.       — Это буква «a». Читается она, ясное дело, как «а». Например, как в «Аскеладд».       На самом деле не очень понятно, на какой эффект он вообще рассчитывал. Женщина молча смотрела в пространство совершенно пустым взглядом, точно была слепая, глухая и немая одновременно.       Аскеладд вздохнул:       — Или как в «Арторий».       — А почему у тебя три имени? — мгновенно ожила женщина.       — Четыре.       Её взгляд опять остекленел. Что? Почему? Что ей сделало имя «Аскеладд»?       — Это римское имя, — пояснил Аскеладд. — Оно состоит из трёх частей. Это не три имени, а три части одного имени.       — Зачем?       — Затем, что жизнь римлян была устроена куда сложней, чем у всяких там северных варваров, что германцев, что норманнов, — Аскеладд призвал на помощь все свои – стоит всё же признать, весьма скудные – познания в древней истории. — И у них была «res publica».       Женщина приподняла правую бровь:       — Это вкусно?       Вот ведь маленькая язва…       Аскеладд вздохнул. Да, он имеет очень слабое представление о том, что эта самая «res publica» такое есть. То есть, он прекрасно понимал, что значит каждое слово по отдельности, однако, судя по всему, смысл их комбинации представлял собой нечто большее, чем просто сумму смыслов его составных частей.       Правда, он не рассчитывал, что по его интонации так легко можно было обнаружить его невежество в этом вопросе.       — Это когда свободные люди, хорошо образованные, из прославленных семейств, мудрые и опытные, собираются все вместе и управляют сообща своей страной, — предположил Аскеладд.       — Уитанагемот?       Только если саксы его у бриттов спёрли. С другой стороны, ни бритты, ни римляне ни за что не стали называть бы нечто столь возвышенное настолько уродливым словом.       — Наверно… что-то похожее…, — нехотя признал Аскеладд. — Но куда сложнее устроенное.       — Зачем для этого три имени?       — Я же говорю, это не три имени. Смотри: Луций – это моё личное имя. Как Кнут, например, или Торкелль. Арторий – это общее имя моего рода, которое объединяет всех моих предков и самых дальних моих родственников по мужской, — он осёкся, — в смысле, всех предков и родственников моей матери по мужской линии.       Всё верно. В нормальных римских семьях такое трёхчленное имя передавалось бы через поколения от отца к сыну, означая их принадлежность к одной семье и одному роду. По мужской линии. Но его отцом был датский викинг, он был по крови бриттом-римлянином лишь наполовину, и римская кровь в нём он получил от матери. Лишнее доказательство тому, что на это имя он не имел совершенно никаких прав.       — А Каст, — продолжал Аскеладд, — это имя той части моего рода, что протянулась от моей матери строго по прямой линии до самого родоначальника этой линии.       Женщина всё это время слушала его так внимательно, сверля его взглядом, что Аскеладду стало неловко. Дело не в том, что она выискивала, из-за чего его бы высмеять. Совсем нет. Ей просто было интересно. Вот оно, вот та реакция, которой он ждал от Торфинна тогда на холме под Батом.       Всё-таки, как же это приятно, когда ты рассказываешь, а тебя с интересом слушают. И как редко такое случается в действительности. Сколько бы Аскеладд ни пытался кому-то что-то рассказать, если рассказ хоть немного затягивался или если он требовал хоть некоторого шевеления мозгами, слушатели быстро теряли интерес, если вообще его имели.       Возможно, дело в том, что его рассказы и правда были больше самолюбованием. Или всё-таки нет? Где провести эту границу? Как отделить желание просто поделиться с кем-то какими-то своими знаниями и опытом от бесконечного самолюбования?       — А ещё у меня есть прозвище, — закончил Аскеладд.       — Я помню, — кивнула женщина, — Аскекитель.       Титаническим усилием воли Аскеладд подавил в себе желание ущипнуть её за нос.       — Но зачем для «res publica» тебе целых два родовых имени?       Аскеладд закатил глаза.       — Слушай, я не знаю, — вынужден был признать он. — И вообще, мы тут буквы учим или куда?       Женщина пожала плечами.       — Тогда продолжаем, — Аскеладд вывел на полу вторую букву. — Это «b», читается как «б», как в—       — «Бьёрн», — услужливо подсказала женщина.       Аскеладд насторожился, пытаясь понять, в чём здесь может быть подвох.       — Да, как в «Бьёрн», — он усмехнулся.       — Кто такой Бьёрн?       —Это вон то пугало там снаружи, если обратила внимание.       — Нет, — она покачала головой. — Не этот. Другой Бьёрн. Настоящий, о котором ты вспоминаешь.       Она действительно была очень умна, внимательна и проницательна. А в женщинах такое и правда не приветствуется, кажется, сейчас вообще нигде. С другой стороны, Аскеладд знал этот вопрос только с мужской точки зрения, причём преимущественно с точки зрения тех мужчин, для которых всякая женщина лишь обслуга и средство удовлетворения похоти.       На ум невольно пришли слова Торса. Что он имел в виду, когда спрашивал, есть ли у Аскеладда жена и дети? Дело было явно не в попытке выяснить, ждёт ли его кто-то на берегу или нет, поскольку убивать его Торс явно не собирался при любом раскладе. Вопрос о детях был отчасти понятен, Торфинн путался под ногами и лез в поединок. Но причём здесь могла быть жена? Уж не надеялся ли Торс разжалобить его тогда словами о том, что, мол, дома его ждёт жена, поэтому не мог бы Аскеладд отпустить его живым и невредимым? Как будто Торс когда-либо позволил бы себе опуститься до чего-то подобного. Как будто он не понимал, что для всякого викинга чужая жена всего лишь потенциальный товар или игрушка, или и то, и другое одновременно. Нет, нет, Торс должен был иметь в виду что-то совсем другое.       Если так подумать, все женщины мира для Аскеладда всегда делились на две категории: мать и все остальные. А теперь? Теперь что-то изменилось? Мать, все остальные… и вот эта?       Аскеладд напоролся на внимательный взгляд женщины.       Ах да, точно, Бьёрн. Они говорили о Бьёрне, о существовании которого она так неожиданно проницательно догадалась. О том, что есть ещё и «настоящий» Бьёрн.       — Тот «настоящий Бьёрн, это мой…, — Аскеладд осёкся.       Преследующее его всю жизнь почти патологическое желание в любой ситуации непременно выпендриться требовало, чтобы он назвал Бьёрна своим «единственным другом». Здравый смысл же, однако, услужливо подсказывал, что это будет выглядеть так, точно он пытается кое-кого разжалобить. Вот он весь такой несчастный да одинокий, и друг-то был единственный, да и тот взял и помер. Был убит его же руками. Впрочем, нет, Бьёрна убил Атли, а Аскеладд всего лишь облегчил его страдания.       — Бьёрн был моей правой рукой во время походов.       — Он умер?       — Да.       — Давно?       Аскеладд усмехнулся:       — Где-то года два назад, получается.       Женщина задумалась:       — Но на пиру ты был один. Если не считать мальчика.       — Он умер незадолго до пира. От ран.       — Но ты был… у тебя была банда, так?       — Верно.       — И свой корабль?       — Три, — Аскеладд гордо выпятил грудь.       Кстати, интересно, где-то они сейчас? Долго ли они ждали в условленном месте? Что решили делать после того, как никто не явился? По каким морям сейчас плавает бывший корабль Торса? Или давно уже сгнил на морском дне? А, может, он был среди тех кораблей, на которых Кнут вернулся в Англию? Странным образом, хотя по своим характеристикам бывший корабль Торса ничем и не отличался от двух других, но только он что-то и значил.       — Большая банда, — оценила женщина.       — Я был очень удачливым предводителем, — усмехнулся Аскеладд.       — И где твоя банда сейчас?       Он почувствовал себя как шкодливый щенок, которого тычут носом в сделанную им же самим в самом неподходящем месте лужу.       — Ладно, не настолько удачливым, — пробурчал он.       — Она вся погибла? — женщина недоверчиво приподняла левую бровь.       — А что ты хочешь? Это война, люди каждый день мрут, — чтобы избежать дальнейшего обсуждения неприятной темы, Аскеладд решил вернуться – подумать только – к буквам. — Это буква «c». Она читается как «к», — он немного подумал, — а иногда как «ч». А кто-то её даже как «ц» читает, но это франки, а они все и так какие-то странные.       Женщина моргнула и молча уставилась на Аскеладда.       — Что? — он хмыкнул. — В отличие от тебя, я не нахожу особого удовольствия в издевательствах над окружающими, если ты об этом.       К его раздражению, женщина этот толстенный намёк вообще никак не отреагировала.       — Зачем? — наконец спросила она после очень долгой паузы.       — Своих собратьев спроси, это они придумали. Все нормальные люди читают это как «к», но вам, саксам, с какого-то бодуна приспичило извратиться и, скажем, обозвать город Castra Legionis Честером.       — Это где?       — Где-то в Мерсии, между прочим.       — Нарисуешь?       И Аскеладд принялся рисовать.       Подобным образом они застревали на каждой букве, обсуждая, кажется, вообще всё, что угодно, кроме самой буквы. И почему-то это было даже весело. Аскеладду раньше и в голову не могло прийти, что учить кого-то чему-то, что уже знаешь сам, всё равно может быть безумно интересно. Никогда не знаешь, куда вывернет разговор, к какой мысли они смогут прийти вместе.       Да, Торфинн его не баловал.       Самое удивительное, впрочем, в этом обсуждении было то, что они умудрились закончить с выписыванием всех букв ещё за некоторое время до того, как солнце начало садиться.       — А это буква «þ», как…, — Аскеладд замер, на него внезапно накатила странная меланхолия, — в «Торс»… или «Торфинн».       — «Торс», — эхом повторила женщина, — «Торфинн», — она оторвала взгляд от буквы и взглянула на Аскеладда. — Кто это?       — Это…       Это единственные люди в его жизни, о которых он сожалеет, что уничтожил их.       Губы сами расплылись в усмешке, на языке проступила горечь:       — Долгая история. Может, как-нибудь расскажу тебе. Но потом, — Аскеладд позволил себе смешок. — Ну, вот и все буквы. Тебе надо их запомнить, и тогда постепенно научишься складывать их в слова. Говорят, у некоторых даже получается, — он усмехнулся ещё раз и окинул взглядом получившуюся таблицу. — Думаю, пока не будем это стирать.       Женщина смотрела на буквы. Как обычно, на лице её отсутствовало всякое выражение, но, как казалось Аскеладду – или он всё же уже научился видеть – в глубине её глаз тихо тлел маленький огонёк. Восхищение? Восторг? Предвкушение? Радость от того, что сегодня она узнала что-то новое? Много нового, если учесть, сколько всего они успели обсудить.       Аскеладд внезапно для себя понял, в чём может быть прелесть слишком пышных усов и бороды: в них очень удобно прятать улыбку.       Женщина склонилась над таблицей и, протянув руку, неуверенно коснулась одной из букв. Она провела пальцем вдоль всех линий по очереди, точно пытаясь нащупать букву. Потом она вдруг потянулась и взяла лучину, которую Аскеладд (совершенно без всякого умысла) положил между ними. Женщина попыталась взять лучину в руку так, чтобы ей можно было писать, но, видимо, с удивлением обнаружила, что не может этого сделать. Она разогнулась и озадаченно посмотрела на свою руку, после чего другой рукой попыталась сложить себе пальцы в нужное положение.       Это было весьма занимательное и даже в чём-то милое зрелище, и, некоторое время понаблюдав за мучениями женщины, Аскеладд взял её руку с лучиной и аккуратно сложил её пальцы в нужную позицию. Женщина поднесла руку к глазам, с любопытством разглядывая правильное расположение пальцев на лучине, а самой лучины в ладони.       — Спасибо.       — Это будет непросто, — предупредил Аскеладд.       Отползя в сторону, где пол был ещё чистый, женщина склонилась, опираясь о левую руку, и попыталась вывести на земле букву «a». Утрамбованный земляной пол и сам по себе не самая подходящая поверхность для письма, а тут ещё и полное отсутствие привычки. Рука с лучиной совершенно не слушалась, пальцы дрожали и отказывались сохранять нужную позицию. Но женщина не сдавалась. Закусив от напряжения губу, она упорно возвращала пальцы в нужное положение, стараясь удержать лучину и вывести на земле хоть одну линию. Она была воплощённое старание и вполне могла сойти за образец прилежного ученика.       Аскеладд переместился так, чтобы оказаться у неё за спиной и чуть справа, взял её правую руку в свою и вывел на земле первую букву. Она замерла – видимо, от удивления – а потом повернула к нему голову, насколько было возможно.       — Я справлюсь. Не сразу, но—       — Я просто пытаюсь показать тебе движения. Конечно ты справишься – даже я справился, — Аскеладд усмехнулся. — Но не забывай повторять, как всё это читается. Выйдет мало толку, если руку ты натренируешь, а голову – нет.       Она согласно кивнула.       В итоге они провозились до глубокой ночи. То, что женщина попыталась вывести на полу, конечно, буквами назвать было нельзя, но, по крайней мере, она вроде как запомнила, как каждая из них читается по отдельности. Однако Аскеладд прекрасно понимал, что это только самый первый шаг, а научиться складывать отдельные буквы в слова – это целое отдельное искусство, учиться которому долго и тяжело.       Впрочем, она умная, всё у неё получится.       Засыпал Аскеладд с мыслями, с каких слов и фраз стоит начать обучение непосредственно чтению, как будто вопросов важнее в мире не существовало. Интересно, здесь где-нибудь можно раздобыть воск? Если да, то он мог бы попробовать навощить какую-нибудь дощечку и вырезать из лучины стиль, чтобы женщина училась писать всё же не на полу, а как-то более по-человечески. В этом, правда, ещё и что-нибудь вроде стола могло пригодиться. Можно попробовать обшарить главный дом, вдруг там осталось что подходящее.       Какими глупостями, всё же, он занимается…       Проснулся Аскеладд в настолько хорошем настроении, что в пору было серьёзно испугаться. Ему совершенно не сиделось на месте, хотелось куда-то идти – не идти, бежать! – и что-то делать, но мысли при этом скакали в полнейшем хаосе, не давая даже надежды на возможность сосредоточиться хоть на чём-то. Даже попытки устроить себе интенсивную тренировку с «Бьёрном» вообще ни к чему не привели, из-за сносящего его непонятно куда потока сознания он переставал видеть «противника» уже через пару ударов.       Чтобы хоть как-то утихомирить это невесть откуда нахлынувшее возбуждение, Аскеладд решил отправиться в длительную прогулку по хутору. Не то что бы он правда на что-то рассчитывал. Он шёл через пронизанный солнечным светом лес быстрым шагом, мечтательно помахивая палкой и легко перепрыгивая через совсем мелкие кусты, и даже если бы ему прямо сейчас встретился треклятый Рататоск, скорее всего, Аскеладд бы просто ему приветливо подмигнул.       Давно у него не было такого хорошего настроения. Бывало ли с ним такое вообще когда бы то ни было? Что могло послужить причиной? Он никак не мог вспомнить, сколько ни старался. Сколько в жизни у него ни случалось поводов для радости, он всё не мог припомнить, чтобы хоть раз эта радость была столь необъяснимой и столь лёгкой.       Петляя между деревьев почти как пьяный, незаметно для себя Аскеладд вылетел на могилу кобылы. Или дочери хозяина хутора. Или… кто там был здесь похоронен в версии о святой Арильде? В другое время он бы поспешил отсюда убраться, даже злость в своё время не заставила подойти к могиле так близко, но нынешнее его благодушно-легкомысленное настроение заставило Аскеладда остановиться и со снисходительным любопытством осмотреть могилу. Всё-таки, не каждый день увидишь могилу кобылы, ещё и столь, гхм, обласканной.       То, что издалека выглядело как невысокий могильный холм, едва поднимающийся над землёй, вблизи производило очень странное и тревожное впечатление. Земля была рыхлой, точно её набрасывали в спешке, лежала неровно. Похоже, тут что-то так истерично торопились закопать, что не потрудились даже немного утрамбовать землю. Прошедшие дожди и зимы, равно как и корни деревьев, разрушили насыпь ещё сильнее, и местами из-под земли проглядывали буро-желтоватые осколки, слишком похожие на обугленные обломки человеческих костей.       На солнце нашла туча, в лесу стало темно и прохладно, Аскеладд поёжился, чувствуя, как на руках и спине шевелятся волосы.       Аккуратный, с большим старанием, пусть и не очень умело сделанный крест смотрелся здесь чужеродно. Похоже, его поставили лишь спустя некоторое время, может, даже год-два после того, как была сделана насыпь. Горизонтальная перекладина была примотана к столбу-основе самодельной верёвкой из перекрученных травы и соломы, почерневшей от времени. Поверх первой виднелась и верёвка поновее – за крестом явно ухаживали.       Впрочем, это было понятно и без пристального изучения верёвки. На кресте висел уже неделю-две завядший венок из ромашек.       В животе все внутренности смёрзлись в единый ком чистого льда. Хорошее настроение как ветром сдуло.