Авалон на закате

      В итоге о венке Аскеладд так ничего и не спросил. Как-то не подвернулось случая. Собственно, а что он должен был спросить? В какие слова облачить свой вопрос? И почему вся эта история с могилой, крестом и венком должна интересовать его хотя бы в теории? Какое ему дело до того, чьи кости свалены в той куче, кто поставил над ней крест и почему женщина повесила на него венок? И ведь наверняка не впервые…       С самого начала история о хуторе звучала очень подозрительно, и дело вовсе не в байках, которыми женщина Аскеладда так щедро и старательно потчевала. Может быть, история Мара и гибели его хутора и играла в этом какую-то роль, но вовсе не главную. Подозрительно было то, что среди зимы женщина сумела так быстро найти это место, так хорошо подходящее, чтобы спрятать тут пару-другую раненных викингов, и это при том, что путь до Йорка отсюда не близкий. Если бы её ничто не связывало с этим хутором, как скоро пришла бы ей в голову мысль проверить заброшенные руины, которые все местные жители считают проклятыми – и потому вряд ли поминают так уж часто. Скорее наоборот, о них предпочли бы молчать, страшась того, что любое лишнее упоминание может навлечь на помянувшего ту же беду.       Объяснение всему этому могло быть лишь одно – женщину с хутором что-то связывало. Аскеладд мог бы придумать с десяток другой вариантов того, что именно, от банальной перепродажи рабыни – по какой бы то ни было причине – до совсем экзотических вроде тайных любовников. Вариант с любовниками ему почему-то не нравился категорически.       Но зачем ему придумывать все эти варианты, один другого оторванней от реальности? Какая ему разница? Почему этот вид венка из ромашек, висящего на старом деревянном кресте над размытой могильной кучей, так его покоробил? Его всё это не касалось, ему плевать было на то, что за люди лежат там, едва присыпанные землёй, и почему.       Быть может, он злился на себя за то, что оказался недостаточно проницателен для того, чтобы заметить все эти странности и несостыковки раньше. Но с чего бы ему вообще обращать на них внимание? Они не имели никакого значения для него лично, ему и не требовалось уделять им хоть сколько-нибудь своего внимания. Разумеется, в иной ситуации подобного рода беспечность могла и жизни ему стоить, так что отчасти злость была оправданна, и в то же время… в то же время всё дело как будто было не в этом. Но в чём?       И вновь он, так похвалявшийся своей проницательностью, не увидел того, что лежало у него под носом. Хуже того, он просто не смотрел – даже не пытался. Чем он тогда вообще отличается от Торфинна, кроме возраста и залысин? Если он также слеп, также недальновиден, также ненаблюдателен?       Нет, кто бы спорил, Аскеладд прекрасно понимал, что мало что в этом мире действительно стоит того, обратить на это внимание. Он много на что и раньше не обращал внимание без каких-либо последствий как раз из-за их отсутствия. Набравшись опыта, он подчас за мгновение мог определить, стоит ли нечто особого обращения, или можно пройти мимо и забыть. История с хутором как раз относилась к разряду таких проходных вещей. Она не могла дать ему ничего существенного, незнание её не грозило ему никакими неприятными последствиями ни в ближайшем, ни в отдалённом будущем.       Но ведь загадка хутора могла бы стать Аскеладду неплохим упражнением для ума, не так ли? Таким своеобразным развлечением: по крохам вытягивать из женщины правду, ловить её на противоречиях, собирать истину осколок к осколку. Он много внимания уделял тому, чтобы размять тело и вернуть ему былые силу и гибкость – то же самое можно было бы сделать и с умом. Он тоже ржавеет и покрывается пылью, если его не использовать. Он бы выпотрошил женщину…       Почему «бы»? Почему он размышляет обо всём этом так, точно возможность окончательно и бесповоротно упущена? Он всё ещё тут, женщина тоже никуда не делась – пожалуйста.       Дело было в том, что у Аскеладда отчего-то не имелось ни малейшего желания обо всём этом вспоминать, не то что расспрашивать, ещё и осторожно, завуалированно, точно играя в кошки-мышки. Каждый раз как он вспоминал о кресте, о венке, о могильном холме, у него неизменно портилось настроение. В груди словно поднималось что-то похожее на злость… на обиду?       Но с чего бы ему обижаться? На что? На кого?       Женщина врала, глядя ему прямо в глаза. Не стесняясь, не сомневаясь, не мучаясь от того, как это некрасиво. Не было ничего удивительного в том, что Аскеладд не смог распознать эту ложь, пока жизнь не швырнула её ему в лицо – каменное лицо и отсутствующие интонации женщины в очередной раз сыграли против него. Он не смог бы распознать её ложь, даже если бы женщину необходимость лгать как-то тяготила. Он бы просто ничего не увидел.       Потому что никогда не смотрел.       Хотя, конечно, несправедливо называть это «ложью». Женщина ни о чём ему не врала, она просто умолчала обо всём, что связывало с хутором лично её. Только слухи и сплетни, только страшилки и скабрёзные анекдоты. Ни слова о себе. И на самом деле это совершенно нормально, потому что зачем ей вдруг вываливать всю свою подноготную совершенно чужому человеку? Они впервые «встретились» совсем недавно, и было ясно как день, что знакомство это долго не продлится, так что у женщины не было ни единой причины ни рассказывать о себе, ни расспрашивать о нём.       Всё верно. Она не задавала Аскеладду вопросов, касавшихся его самого и его прошлого, за исключением только лишь тех случаев, когда его ответы имели какой-либо практический смысл – или же ей просто было любопытно, но не потому, что она хотела что-то узнать именно о нём, а потому, что они расширяли границы её мира, проливали свет на вещи, о которых она ничего не знала.       Ничего, что касалось бы только лично Аскеладда.       И потому более чем естественно, что о себе она тоже не слишком распространяется. Даже её вопрос о месте его рождения был лишь зеркальным отражением его вопроса. Всё честно.       Просто Аскеладд сам очень любил рассказывать о себе. Малейший интерес к собственной персоне со стороны другого человека заставлял его заливаться соловьём – разумеется, в зависимости от того образа, который он хотел создать в голове у собеседника. Пустить пыль в глаза, выделиться, показать свою особость, самоутвердиться за счёт собеседника. Ничего удивительного в том, что теперь Аскеладду казалось, что он выболтал женщине о себе куда больше, чем в свою очередь решила рассказать ему она.       И отчего-то это было очень обидно. Как будто он доверял ей больше, чем она ему. Разумеется, у него не имелось иного выбора, кроме как довериться ей, учитывая обстоятельства, в которых он оказался, и всё же… Довериться в одном единственном, что их связывало, вручить заботу о себе и свою жизнь ей в руки – это одно, вложить душу… не надо было ему столько болтать. Но она же слушала его, слушала внимательно, с интересом, и он продолжал болтать и болтать, слова хлестали из него, точно из дырявого бурдюка. Точно несмышлёный мальчишка, он был так ослеплён её вниманием, что ему не приходило в голову заткнуться.       Что ему не приходило в голову спросить в ответ.       Он просто не спрашивал, и потому она ничего ему не говорила. Но зачем ему спрашивать? Хотя бы из вежливости, раз уж она с таким вниманием выслушивала все его излияния? Ему же совершенно не интересны ни она сама, ни её прошлое, с чего бы ему…       Не интересны? Правда не интересны? Но в таком случае почему сейчас он так обижен на неё за то, что она ему ничего не рассказала – и на себя за то, что ни разу не догадался спросить? Там, в этом венке на кресте над безымянной могилой Аскеладд вдруг очень ясно увидел эту отчётливую границу, что установила между ними женщина. Она не впустит его глянуть даже одним глазком, она никогда не собиралась его впускать. Сама идея казалась ей абсурдной, если вообще когда-либо приходила в голову. Но откуда эта идея взялась у него-то? Из праздного любопытства?       Интересно, что тогда в Уэльсе чувствовал Бьёрн? Что-то похожее? Обиду на то, что человек, с которым ты хочешь сблизиться, по-настоящему подружиться, строго хранит свои секреты и даже не думает тебя в них посвящать, не хочет даже пояснить, чем вызван отказ?       Аскеладд хотел сблизиться с этой женщиной? Зачем?       Для удовлетворения тех же нужд плоти никакой особой близости и не надо, даже напротив, близость в таких делах лишь может неприятно и неоправданно всё усложнить. Да и Аскеладду уже давно не двадцать, чтобы бездумно следовать на поводу у собственной похоти. И не в похоти дело.       А в чём тогда? Во внимании женщины? В заботе? Глупости, глупости, всё это чушь собачья, ему встречалось много людей, что вроде как заботились о его благополучии – он использовал их и выбрасывал, когда они исчерпывали свою полезность. Но все они хотели что-то от него получить в обмен: близость, защиту, богатство, удачу. А что хотела она?       Она ничего не просила вслух, и ничего не подразумевала своими действиями. Она заботилась о нём так, точно он значил для неё нечто большее, чем просто повод удовлетворить своё любопытство. Её любопытство… этот крохотный еле заметный огонёк, что вспыхивал и тихо тлел в глубине её глаз каждый раз, как ей удавалось узнать что-то новое. С ней было интересно беседовать на самые разные темы, задавать каверзные вопросы и получать на них остроумные и неожиданные ответы. Она не боялась, не стеснялась и не заискивала.       Всё вместе это создавало иллюзию, пусть и мимолётной, но близости, чего-то похожего на очень странную дружбу. Аскеладду и в голову раньше не могло прийти, что с женщиной – в смысле, с любой женщиной вообще – можно дружить. Впрочем, какая теперь разница? Слишком очевидно ему теперь стало, что близость эта и правда была лишь иллюзией. Эта женщина никогда не сбиралась делиться с ним ничем, что действительно что-то для неё значило. Её горести, её надежды, её прошлое, её будущее – она полагала, что ничего подобного его не касается.       Наверно, она была права. Умом Аскеладд прекрасно понимал, что она избрала очень мудрую линию поведения, но от ощущения обиды всё равно отделаться почему-то не получалось.       Поэтому в общении с женщиной он решил сосредоточиться исключительно на том, что касалось их повседневной жизни, или том, чему он её учил. Не больше, но и не меньше, и желательно так, чтобы эти изменения в его поведении были как можно менее заметны. В конце концов, чем меньше он к ней привяжется, тем проще ему будет потом, когда придёт время расстаться.       Когда же оно придёт?       Аскеладд прохлаждался на хуторе уже больше двух месяцев. Во всяком случае, ему так казалось, поскольку считать дни было сложно: они мало отличались один от другого, слипаясь в один огромный ком чего-то неподъёмного и малопонятного. Он даже почти потерял счёт воскресеньям, поскольку с трудом мог упомнить, в какой именно день что произошло.       Неожиданно надёжным способом счёта времени оказались лунные крови женщины, хотя у Аскеладда это явление по-прежнему вызывало смутную тревогу… ладно, хорошо, оно его откровенно пугало. Казалось бы, месяца можно считать и по лунам, но, как оказалось, известие о том, что у женщины опять началось кровотечение, в память врезалось гораздо ярче, чем лунная фаза. Не то что бы, конечно, она с порога ему заявляла, что у неё кровь – этим она так же не считала нужным с ним делиться, как и прочим личным – но каким-то не очень понятным ему самому образом, когда в конце мая это произошло, он заметил. Может быть, как знать, не в первый день, но заметил.       И это тоже по-своему пугало.       Как бы там ни было, время текло, и с его течением Аскеладд всё больше и больше становился похожим на человека. Да, он всё ещё весил куда меньше, чем раньше, мышцы его были меньше, чем прежде, а уставал он быстрее, чем привык уставать. Ему наверняка сейчас не хватило бы сил даже на то, чтобы разрубить с одного удара человека без шлема. Но, по крайней мере, дрожь в руках давно прошла, и он полностью владел своим телом, оно больше не пыталось предать его.       Пару раз в голове даже мелькнула мысль, что он уже некоторое время как вполне достаточно окреп для того, чтобы разделить постель с какой-нибудь женщиной, но всякий раз Аскеладд эту мысль отбрасывал. В конце концов, на выбор имелась всего одна женщина. На самом деле он полагал, что если он предложит, то она скорее согласится, чем откажет, но сделает это больше из соображений, что «все мужчины похотливы», чем по каким угодно иным причинам. И отчего-то Аскеладду казалось, что это было бы неправильно.       Как будто в таких вещах вообще бывает что-то правильное или неправильное – за исключением кровосмешения, конечно. Были ещё, конечно, всякие особые случаи вроде мужеложства или совершенно не поддающегося сколь-нибудь внятному объяснению интереса к совсем маленьким детям, но это, конечно, совершенно не тот случай.       Кстати, сколько ей, всё-таки, лет? Не то что бы ему от этого был какой-то практический интерес, конечно.       В общем, хотя Аскеладда совершенно не радовала идея уподобления ушибленным христианским монахам, он решил, что вполне способен отложить все плотские утехи до какого-нибудь более располагающего к ним случая. Это в двадцать ты иногда готов иметь хоть корову, а когда тебе уже почти под пятьдесят, вдруг выясняешь, что вспоминаешь обо всём этом только когда тебе уже выпал случай, и то не каждый чёртов раз.       Не говоря уже о том, что перед Аскеладдом стояли вопросы куда как серьёзней.       Ведь как бы хорошо он себя ни чувствовал, он не был уверен, что уже в состоянии осилить огромный пеший поход на юг через всю разорённую войной страну в ту самую область, где армии маневрируют прямо сейчас. Нет, Аскеладд прекрасно понимал, что самым разумным решением было бы сесть на корабль, идущий туда, но он боялся, что на это ему придётся истратить последние сбережения. Их и так было всего ничего, только то, что было с ним на пиру.       Кроме того, для этого придётся явиться в Йорк, да и вообще даны предпочитают перемещаться на кораблях, а потому у него будут все шансы встретить лицом к лицу людей, чьих отцов, сыновей и братьев он убил в общей свалке. А, может, даже и кто-то из сражавшихся выжил, мало ли. Конечно, он «умер» у них у всех на глазах (и вообще на глазах многочисленных свидетелей), но даже это обстоятельство может сыграть против него, поскольку они с перепугу решат, что он восстал из могилы и явился за ними с того света, из-за чего поднимут ещё больше нежелательного шума, чем если бы они просто попытались отомстить.       Аскеладду следовало добраться до Кнута, привлекая к себе самый минимум внимания. А для личной встречи наверняка придётся кого-нибудь подкупить, так что все ценности надлежало сохранить до того времени. Но идти пешком через всю страну, ещё и пытаясь угнаться за постоянно перемещающейся армией… да такое и не всякому здоровому под силу.       Тут не знаешь, какая напасть хуже.       Вероятно, обеспокоенный активной деятельностью Эдмунда в с трудом подчинённом Уэссексе, Кнут снял осаду Лондона, чудесным образом сохранившего свою неприступность даже после того, как Торкелль сменил сторону, и, говорят, тоже направился в Уэссекс. Грядёт ли битва, или хитрый и несравнимо более опытный Эдмунд опять ускользнёт от столкновения? Кому эта битва принесёт победу? Насколько эта победа будет окончательной? Ведь пока один из двоих, Кнут или Эдмунд, не умрёт, война не закончится. Когда вообще это может произойти? Кнут может неудачно поперхнуться на пиру, а у его старшего братца наверняка хватает проблем и в Дании, чтобы в ближайшее время соваться в Англию.       И чем дольше длиться война, тем дольше ни одному из воюющих не будет никакого дела до маленького беззащитного Уэльса.       В голове Аскеладда роилась тьма вопросов, от ответов на которые зависела его собственная судьба, но он не знал ответа ни на один из них, и никак не мог повлиять на то, каковы окажутся эти ответы. Что ж, во всяком случае Кнута ещё не подняли на копьях свои же за запрет мародёрства, а это уже хорошие новости.       Шли дни.       Понемногу женщина делала успехи в чтении. Ожидаемо её первоначальное воодушевление несколько подувяло, когда выяснилось, что просто запомнить все буквы – это не пол, и даже не треть дела, а вот научить свой разум на лету складывать эти буквы в слова – в этом-то и состоит самая трудность. Она была даже в некотором роде обескуражена тем, как туп и неповоротлив оказался её ум, которым она – Аскеладд видел это – по праву гордилась.       Сам он прекрасно понимал её чувства. Лет тридцать тому назад, но ему пришлось пройти через то же самое, и потому ему было до боли знакомо это пугающее, сбивающее с толку и совершенно ужасное ощущение собственного неодолимого тугоумия. Это и правда практически выбивает почву из-под ног, когда ты смотришь на строку текста, видишь каждую букву по отдельности, каждую знаешь и можешь прочесть, но при попытке прочесть их комбинации в голове вместо слов рождается лишь звенящая пустота. Для того, чтобы научиться грамоте, требовалось упорство.       И женщина и впрямь оказалась очень упорной. Впрочем, это-то было ясно как день и раньше, потому что без природного упорства она вряд ли нашла в себе силы действительно выходить Аскеладда и дождаться того мгновения, когда он наконец откроет глаза – а ведь это мгновение могло и не наступить. Она не собиралась сдаваться просто потому, что у неё что-то не получается прямо сейчас. Но в то же время это было не тупое упрямство Торфинна, который вёл себя, как баран, упёршийся лбом в угол дома и бессмысленно сучащий по земле ногами, точно от этого хоть что-то могло измениться. Она не испытывала особенного раздражения при появлении некоей проблемы и не пыталась решить эту проблему с наскоку, одним рывком, продавить грубой силой. Женщина вертела её и так, и эдак в поисках лазеек, обходных путей, да и просто чтобы лучше понять, с чем именно приходится иметь дело. Она двигалась по шажку за раз, медленно, но неуклонно. Она была терпелива.       Точно так же дела обстояли и с письмом. Женщина не боялась спрашивать, если не понимает, и совершенно не стеснялась, если Аскеладд брал её руку и водил ею, показывая, какие именно движения должны совершать её пальцы.       И, да, он сделал чёртову навощённую дощечку. Ему потребовался весь его природный артистизм для того, чтобы вручить женщине эту дощечку как бы между прочим, просто как рабочий инструмент. Женщина некоторое время с изумлением рассматривала дощечку, попробовала пальцем восковое покрытие и, взяв в руки стиль, вырезанный из лучины, неуверенно провела пару линий. А потом посмотрела на Аскеладда и сказала ему «спасибо». Он неопределённо кивнул и немедленно перевёл тему.       И при всём при этом странное дело получалось. Наставления Аскеладда женщине как будто были особенно и не нужны, точно ей достаточно было первого толчка, а дальше она во всём смогла бы разобраться сама. Пусть с его помощью у неё получалось быстрее, но она, если захотела бы, смогла бы разобраться во всём сама, да, медленно, но без посторонней помощи.       Всё вместе это отчего-то не могло не восхищать.       Аскеладду даже нравилось смотреть, как она молча сидит, впившись глазами в выведенную им на воске строчку, изучая её, мысленно раскладывая на составляющие и вновь собирая в единое целое. В такие мгновения во всём её облике появлялось что-то завораживающее, почти благородное, точно она была не просто безродной рабыней-саксонкой, а дочерью ярла, конунга или даже патриция. Родись она на тысячу лет раньше где-нибудь в Риме, и её умом восхищались бы. Ей дали бы соответствующие воспитание и образование, обучили бы греческому, научили бы слагать стихи, дали прочесть величайшие шедевры авторов древности. Может быть, она сама смогла бы со временем стать одним из таких авторов, чьи тексты сейчас бездумно переписывают в монастырских скрипториях полуграмотные монахи.       Но здесь и сейчас её ум никого не интересует, да и толку от него никакого нет. А единственная книга, которую ей может быть дадут прочесть, это Священное Писание, потому что других книг просто нет. Надо было учить её латыни.       Аскеладда изрядно раздражало, что ему приходилось всё время себя одёргивать и напоминать себе, что женщина не проживёт достаточно для того, чтобы успеть осознать всю бесполезность своего новообретённого навыка читать на датском и английском. Хотя говорят, что пару веков назад английский король Альфред приказал перевести на английский какие-то древние тексты, и вроде как так хорошо знал латынь, что сам приложил руку к этим переводам, так что какие-то понятные женщине книги, может, и существуют…       Не важно.       Важно то, что шло время, Аскеладд становился всё крепче с каждым прошедшим днём, мгновение неизбежного прощания стремительно приближалось, а он не знал ни что делать после этого самого прощания, куда идти и на что вообще рассчитывать, ни хотя бы как определить, что это самое мгновение настало. Своей идеальной – или хотя бы прежней – формы он может тут прождать до смерти, но и уходить слишком рано было опасно, потому что если его убьют до того, как он доберётся до Кнута, то прошедшие два с лишним года потеряют в принципе всякий смысл. И хотя Аскеладд всё ещё не очень понимал, что же этакое мог бы сделать для Кнута, перечёркивать двухгодичный тяжёлый ежедневный труд женщины только из-за собственной легкомысленности отчаянно не хотелось.       Или он просто тянет время? С чего бы? Да нет, глупости.       Чем дальше, тем больше Аскеладду казалось, что все его «услуги» и «одолжения»: обучение языку, чтению, даже письму – порождены прежде всего малопонятным чувством вины. Но откуда этому чувству вообще взяться? В чём его смысл? Он ведь не чувствовал вины даже из-за смерти Торса.       Безусловно, Аскеладд сожалел об этом, но не чувствовал себя в том виноватым. Опять же, это не значит, что он отрицал, что кровь Торса на его руках. Просто… так устроена жизнь в этом проклятом всеми богами мире. Кто-то живёт, кто-то умирает, одни люди, чтобы выжить, убивают других, и смерть Торса была всего лишь ещё одним звеном этой бесконечной цепи, тянущейся из глубин веков до самого Рагнарёка.       Аскеладд не чувствовал своей вины перед Торфинном – большинство своих бед мальчишка призвал на свою голову сам, очень может быть, что, не окажись он тогда на корабле, и Торс бы как-нибудь выкрутился. Он не чувствовал и своей вины перед Бьёрном – потому что тут уж он в принципе ни в чём не был виноват, он, скажем, не мог никак повлиять, например, на то, получит ли Бьёрн смертельную рану или нет. Когда твоя работа – убивать, более чем естественно, что однажды кто-то может убить и тебя. Аскеладд причинил много зла очень многим людям, но не чувствовал себя виноватым перед ними. Ему было на них плевать, их жизни и их страдания для него ничего не значили.       По-другому дела обстояли с по-настоящему важными для него людьми. Он ощущал свою вину перед матерью – за то, что не сумел её защитить, за то, что вообще родился, ещё в её утробе превратив её и без того нелёгкую жизнь в сущий ад. Он чувствовал вину перед другими бриттами – за то, что самим своим существованием навсегда отобрал у них мечту об Артории, за то, что никогда не смог бы стать их спасителем. Перед Торсом – за то, что не позаботился научить его сына хотя бы тому немногому, что стоило того, чтобы этому обучить, за то, что позволил его сыну превратиться в это… Перед Торфинном за то, что ни разу по-настоящему не озаботился его воспитанием, только требовал и никогда не учил, не пытался помочь мальчишке разобраться в том, что давалось тому с трудом. Перед Бьёрном за то, что не просто отказался от его дружбы, но даже не заметил эту протянутую к нему руку, отталкивал его раз за разом, сам того не замечая, воспринимая его как собаку, преданного пса, а не человека. И теперь ещё и эта женщина…       Серьёзно? В чём дело? Как странно. Каким-то образом эти трое тоже умудрились стать для него хотя бы отчасти важными? Чем глубже Аскеладд закапывался в пучины собственного сознания, тем всё более и более странные мысли проскальзывали у него в голове. Так до чего только не додумаешься.       Интересно, был ли тот сон о «Вальгалле» пророческим? Вдруг Торфинн и правда сумел освободиться от той чистой и бессмысленной ярости, что наполняла всё его существо? Вдруг он и правда где-то там далеко на датских берегах живёт порабощённый телом, но наконец-то свободный духом?       Все эти долгие и откровенно бессмысленные размышления о Торфинне и Торсе и всяких разных других глупостях в конечном счёте привели Аскеладда в настолько меланхоличное расположение духа, что однажды ему пришла в голову совершеннейшая глупость, подобных которой человечество не знало с тех времён, когда Бог посадил в центре своего сада очень красивое дерево с очень яркими плодами и дурманяще вкусным запахом, показал его людям и строго-настрого запретил к нему прикасаться (на что вообще рассчитывал этот придурок?).       Случилось это как раз тогда, когда запас известных Аскеладду саг иссяк окончательно, о чём он и сообщил женщине.       — Тогда всё? — уточнила она. — Обучение законченное?       — Вроде того, — кивнул Аскеладд.       — Спасибо. Я стала говорить лучше?       — Намного лучше. Я же хороший учитель? — он усмехнулся.       — Но может быть плохой ученик.       — У хорошего учителя плохих учеников не бывает… а у хорошего ученика – плохих учителей.       Стало быть, и из Аскеладда учитель плохой, и из Торфинна ученик бездарный. Хороша парочка, право слово.       — Но вот ещё что, — вспомнил вдруг он. — Понимаешь ли, всякое обучение должно заканчиваться проверкой. Иначе как учителю узнать точно, что его старания принесли какие-то плоды, верно?       Женщина приподняла левую бровь:       — Но ты же сказал, что…       — Боишься не пройти проверку?       — Ты пытаешься меня поддеть?       Скорее, пытался обнаружить в ней хоть какие-то обычные человеческие эмоции.       — В общем, устроим проверку? — предложил Аскеладд.       — А как ты собираешься проверять?       Что-то накатило, настроение одновременно игривое и агрессивное, меланхолия и странная безмятежность:       — Я расскажу тебе ещё одну сагу. Самую последнюю. А ты перескажешь мне её своими словами. Просто, правда? Больше никакого заучивания по предложению, просто покажи мне, что научилась говорить.       — Хорошо, — после недолгого раздумья кивнула женщина.       Похоже, она не очень понимала, в чём смысл этого упражнения. Аскеладд тоже. Почему-то он чувствовал себя немного пьяным, хотя последний раз что-то хоть сколько-нибудь крепкое пил ещё на Пасху. То, что он собирался сделать, отчего-то будоражило кровь, хотя ничего особенно ни в затее, ни в «саге» не было. Это всего лишь игра, значения которой он не знал. Глупая игра, ребячество.       — Жил в Исландии человек по имени Торс. Его отцом был Снорри, имевший много сыновей, но любивший из них лишь старшего, и ему одному он хотел оставить всё по своей смерти. Торс был смышлёный малый, парень не промах, силой и ловкостью боги его не обделили, как и бесстрашием. Ещё совсем мальчишкой он выпросил у отца меч, сел на корабль, шедший в Норвегию, и отправился добывать себе богатство и славу в викингах.       На самом деле, Аскеладд не знал о жизни Торса практически ничего. Флоки никогда особенно не распространялся о людях, за смерть которых платил. Конечно, вызвано это было прежде всего тем презрением, с которым Флоки относился к Аскеладду и тем, кого считал ему подобными. Но о Торсе он не просто не распространялся – он сознательно о нём умалчивал, не хотел говорить, точно само существование этого человека приводило его в ярость. Аскеладд знал только, что отца Торса звали Снорри, и что сам Торс родился в Исландии. Зачем он покинул отчий дом, как он попал в йомсвикинги – Флоки не говорил, а Аскеладд не спрашивал. Тогда никому из них это не казалось хоть сколь-нибудь важным.       — Случилось Торсу однажды повстречать йомсвикингов, и своей силой и храбростью он произвёл такое впечатление на них, и особенно на их ярла Сигвальди, что они с радостью приняли его в свои ряды. Разумеется, начинал он с самых низов, но своими бесстрашием, силой и ловкостью он быстро поднялся над остальными, даже теми, кто вступил в братство раньше него, и вскоре проявил себя не только как отменный воин, но и прирождённый командир. Другие викинги любили его и охотно следовали за ним. Полюбил Торса и ярл Сигвальди, да так сильно, что отдал за него собственную дочь. Тогда среди йомсвикингов пошли слухи, что Сигвальди хочет видеть Торса своим преемником. И все тому радовались, потому что знали, что нет никого достойней Торса, прозванного Йомским Троллем, чтобы быть ярлом йомсвикингов.       Интересно, как к этому относился сам Торс? Хотел ли он стать следующим ярлом и править йомсвикингами, а вместе с ними и всем Балтийским морем? Или он считал, что такое положение принесёт ему больше головной боли, чем чего-либо иного? Аскеладд совсем не знал Торса.       — Недоволен был этим лишь один человек по имени Флоки. Он знал, что йомсвикинги – грозная сила, и что тот, кто правит ими, может диктовать условия королю данов или даже самому германскому императору, и потому хотел получить эту силу себе.       Разумеется, Аскеладд не имел ни малейшего понятия. Его это никогда не интересовало. Флоки был очень жалким человеком, стремившимся к власти и богатству просто потому, что ему кто-то когда-то внушил, что только так и надо поступать. Наверняка, если спросить его в лоб, он не сможет ответить ничего внятного, он сам не знает. Глупый, жестокий, сам не понимающий, что хочет и к чему стремится – как Флоки презирал Аскеладда, так Аскеладд всегда презирал Флоки.       Хороша, однако, парочка.       — Флоки хотел стать следующим ярлом, а потому завидовал Торсу, которым все восхищались, и боялся его. Стал он думать, как от Торса избавиться, но тут кое-что случилось. Жена родила Торсу ребёнка.       Интересно. Торфинн был слишком мал, чтобы быть этим ребёнком, но если бы у Торса был сын старше, то он наверняка должен был бы сопровождать отца на войну, тем более что людей у Торса и так было до смешного мало. Значит, у Торса родилась дочь. И это всё изменило? Или эти изменения зрели в сердце Торса и раньше? Странно предполагать, чтобы один из командиров йомсвикингов с рождения презирал мечи и сражения. Что-то должно было однажды в нём измениться, но когда?       Если бы у Аскеладда были свои дети, смог бы он понять Торса?       — И тогда что-то в Торсе изменилось, а, может, это был лишь последний толчок. Странно это, но, проведя всю свою жизнь в бесконечных сражениях, Торс стал почти воплощением того, что сейчас называют христианской добродетелью, хотя сам так никогда и не крестился. Торс решил, что каждая жизнь имеет ценность, и потому людям нельзя так бездумно отбирать их друг у друга. Он понял, что убийство – это путь трусов и дураков, тех, кто слаб и более ни на что не способен. Что истинную славу приносит число не убитых врагов, а сохранённых жизней.       На самом деле Аскеладд этого не понимал. Торс определённо познал, нащупал, нашёл что-то, но Аскеладд никак не мог понять, что именно. Он даже вообразить себе не мог, что должно быть в голове у человека, который решил, что жизни конченных головорезов и подонков могут быть столь же ценны, как его собственная.       — Торс подстроил свою смерть, забрал жену и ребёнка и вместе с ними тайно бежал в Исландию. Он ничего не знал о мирной жизни, не умел ни пахать, ни пасти овец, даже не знал, как дом себе построить. Но он был добр и отзывчив, не боялся учиться новому и просить о помощи, и сам был готов помогать и учить, если просили его. Очень он полюбился жителям той деревни, где поселился, и слыл среди них мудрым человеком. Спустя несколько лет жена родила ему сына по имени Торфинн. А спустя ещё какое-то время случилось так, что английский король не захотел больше терпеть данов на земле, которую считал своей, напал на них и убил сестру короля данов Свена Вилобородого. Свен объявил о том, что пойдёт войной на английского короля, и йомсвикинги решили откликнуться на его зов. К тому времени Сигвальди уже знал, что Торс на самом деле жив, и решил позвать и его.       Или старый хрыч знал это с самого начала? Что, если Торс сумел бежать только потому, что ему разрешил сделать это Сигвальди? Но зачем тогда призывать его назад? Или о побеге Торса стало известно ещё кому-то… Флоки, например?       — Принести эти вести Торсу вызвался лично Флоки, который вновь почувствовал угрозу своим планам. Он угрожал Торсу тем, что сожжёт всю деревню, если тот не явится на войну. Торс согласился. Тогда Флоки нашёл одну банду викингов, которую использовал и раньше, чтобы убивать своих соперников, и подговорил их напасть на Торса, когда тот будет проплывать мимо Фарерских островов. Так они и поступили, — Аскеладд непроизвольно сглотнул. — Когда корабли Торса вошли во фьорд на ночлег, викинги завалили выход из фьорда, чтобы он не смог сбежать, а сами выплыли ему навстречу на двух боевых кораблях. У Торса тоже было два корабля, но держать в руках оружие из всех его немногих спутников умел лишь он один. А ещё с ним был его шестилетний сын. И несмотря на это Торс не обнажил меч. Голыми руками в одиночку он просто раскидал один из кораблей, точно викинги были всего лишь малыми детьми. Но второй корабль подплыл слишком близко. Тогда, надеясь воззвать к чести «воинов моря», — Аскеладд не смог сдержать горького смешка, — Торс вызвал на поединок предводителя викингов, которого смог вычислить среди них с первого взгляда. Тот согласился, зная, что не собирается сдерживать слова. Точнее… он был младше Торса, глупее его и не в пример самоуверенней. Он мнил себя величайшим воином на всём Северном море, ему и в голову не приходило, что в поединке он мог проиграть.       Забавно ж это, однако. В том поединке в начале они с Торсом оба друг друга недооценили. Но разница была в том, что Торс до того не видел Аскеладда в действии и мог лишь предполагать, насколько он силён, опираясь только на собственный боевой опыт. Аскеладд же видел своими глазами, как Торс играючи в одиночку голыми руками уничтожил полный корабль викингов. И всё равно он почему-то посчитал, что сможет одолеть Торса играючи, что дешёвые трюки вроде падающей реи помогут ему одолеть Торса в пару ударов.       Насколько же огромная пропасть лежала между ними в действительности?       — Торс одолел своего противника спокойно и уверенно. Но убивать не стал. В тот день он не убил ни одного человека, хотя легко мог перебить всех викингов на обоих кораблях. И вот это предводитель викингов понял. Как понял и то, что имел в виду Торс, когда сказал, что истинный воин не нуждается в мече, — Аскеладд непроизвольно пробежал пальцами по рукояти своего меча, лежавшего рядом. — Предводитель викингов понял, что держит в руках жизнь величайшего человека если не в мире, то на всём Северном море уж точно. Он понял, что если кому и хотел бы служить, за кем и хотел бы идти, то только за этим человеком. И он предложил Торсу своё место предводителя, свою верность. Но Торс…, — Аскеладд криво усмехнулся, — Торс отказался. Он не мог согласиться. Это пошло бы вразрез со всеми его убеждениями. Он понимал, что викингам нужен был лишь он один. И он выбрал смерть.       На мгновение Аскеладд прикрыл глаза. Как странно, однако. Он не любил вспоминать тот день, он ненавидел его, и всё же, стоило лишь ему захотеть, как тот день всплывал в памяти так живо и ярко, точно всё это было только вчера. А ведь с того времени прошло больше десяти лет.       Как бежит время.       — В обмен предводитель викингов поклялся, что спутников Торса не тронут. И он сдержал клятву. Даже весь пронзённый стрелами, Торс остался стоять, незыблемый, как скала, и сделался необыкновенно тяжёлым, так что потребовались верёвки и усилия всей банды, чтобы сдвинуть его с места. А сын Торса, видевший своими глазами смерть отца, поклялся во что бы то ни стало отомстить его убийце. Вот, — Аскеладд хлопнул себя по коленям. — Это Сага о Йомском Тролле, если тебе интересно. Твой черёд.       Капли дождя шуршали по крыше. Только сейчас Аскеладд обратил внимание на то, что за всё время рассказа женщина не издала не звука. Против своего обыкновения она совершенно не задавала вопросов, и просто сидела и молча смотрела на него – и так и продолжила молчать и после окончания рассказа. Под этим взглядом Аскеладд чувствовал себя неуютно, точно она пыталась проникнуть ему в самое сердце. Что она хотела там разглядеть?       — Что? — наконец не выдержал он.       — Ты жалеешь об этом?       — О чём? — Аскеладд безуспешно попытался сыграть дурачка.       — О том, что ты убил его?       Аскеладд хотел было отшутиться, но как назло в голову так и не забежала ни одна годная шутка. Да и женщину никакой шуткой не отвлечёшь и не обманешь.       Он тяжело вздохнул:       — Не было и дня с тех пор, чтобы я не жалел об этом.       — Ты, — женщина приподняла правую бровь, — поступил бы иначе?       — Нет.       Она кивнула. Её совершенно не удивил такой ответ, она предвидела что-то подобное. Почему-то это раздражало, хотелось какой-то реакции, негодования, разочарования, сожаления – обычных реакций, подобных печали Рагнара, отчаянию Кнута, ярости Торфинна. А не этого спокойного принятия, граничащего с безразличием.       Странно, как странно. Аскеладду вдруг пришло в голову, что спроси его кто об этом тогда, в тот же день или на следующий, или даже через неделю, и он так же уверенно и твёрдо ответил бы: «Да». Но в действительности никогда не поступил бы иначе.       — А тот мальчик был его сын? — продолжала женщина.       — Торфинн-то? Да, — Аскеладд совсем не весело усмехнулся. — Спутников Торса было слишком мало на два корабля, и корабль Торса они оставили нам. Щенок незаметно ото всех на нём спрятался, и когда его нашли, уже поздно было что-то с этим делать.       — И он плавал с тобой… десять лет? Хотел отомстить?       — Раздражающе упёртый тупица, неправда ли?       — А потом он плакал над твоим телом и хотел отомстить за тебя Кнуту.       Аскеладд поморщился. Во-первых, Торфинн не плакал. Во всяком случае, Аскеладд таких глупостей припомнить не мог. Во-вторых, всё дело было в банальной обиде, вызванной тем, что у Торфинна отобрали весь смысл его жизни. Ничего больше. Незачем пытаться увидеть за этим что-то ещё.       — Мне… пересказать эту «сагу»? — уточнила женщина.       — В смысле?       — Мне показалось… тебе не очень хочется вновь её слушать.       Вот что за вселенская несправедливость? Она могла довольно точно предположить, что он думает и чувствует, в то время как для него большинство её мыслей и чувств оставались загадкой.       — Кстати, интересная мысль, — ухмыльнулся Аскеладд. — Что это всё я что-то рассказываю, да на вопросы отвечаю. Расскажи и ты что-нибудь о себе.       Женщина пожала плечами:       — Мне нечего рассказывать. Со мной не было ничего важного и интересного. Заурядная история.       — Заурядная? А мне вот кажется, история о венке и могиле должна быть весьма занимательной.       Женщина приподняла правую бровь:       — Ты обиделся?       Аскеладд, только решивший глотнуть воды, чтобы хоть как-то смягчить пересохшее за время рассказа горло, поперхнулся и чуть не уронил кувшин.       — Там действительно ничего особенного, — женщина покачала головой. — Тебе будет скучно.       — В любом случае я рассказал тебе о себе куда больше, чем рассказывал многим, — хоть и не всё, далеко не всё. — Тебе не кажется, что будет честно, если и ты чем-то поделишься?       — Мне казалось, ты наоборот пытался уплатить долг, — женщина обвела взглядом сарай.       Аскеладд насупился:       — Почему ты так не хочешь ничего о себе рассказывать? Что там такого? Ты что, какая-нибудь тайная дочь Этельреда или кого там?       На лице женщины на долю мгновения промелькнуло странное выражение.       — Что, серьёзно? — не поверил Аскеладд.       — Нет, конечно, — она почти укоризненно покачала головой. — Не говори глупости.       — Чего тогда тайны городить?       — Прости, но я не понимаю, зачем тебе это. Зачем тебе знать что-то обо мне.       Она права. Она совершенно права. Ему правда не стоит настаивать. Если она не хочет говорить – ему же потом будет легче. Убить незнакомца проще, чем знакомого. Убить того, о ком ничего не знаешь, проще, чем того, к кому проникся симпатией.       — Затем, что я хочу узнать о тебе, — пробурчал Аскеладд. — Мне интересно.       Женщина вздохнула.       — Эта история правда совершенно обычная, — начала она. — Нас отвезли на рынок в Дублин. Всех, кого не стали убить. Там я последний раз видела отца и братьев. Я не знаю, что с ними стало. Меня купил торговец из Норвегии. Вместе с другими рабами он отвёз меня в Вингулмарк, и там меня купил один бонд, — она пожевала губы. — Я не помню его имени. Он был плохому хозяином – не для меня, вообще. Он много пил и много играл, и чем дальше, тем больше. Через года два-три он разорился. Чтобы уплатить долги, он продал всех своих овец и всех своих рабов. Тогда там проездом был один датский купец из Йорка, мой нынешний хозяин. Он купил меня и привёз сюда. Он очень добрый человек.       — Если он такой уж добрый, он мог бы выкупить тебя, а не купить, — не сдержался Аскеладд.       — Он говорит, что боится оставить меня одну.       — Так отвёз бы тебя к твоим родственникам сам.       Женщина молча покачала головой. Аскеладд хотел было продолжить возражать, но наткнулся на её взгляд и понял, что если он не заткнётся, замолчит она. И больше не скажет ни слова.       — Однажды я сопровождала хозяйку по делам в городе. Тогда же мы встретили жену Мара, — кивком женщина указала в сторону руин главного дома. — Она навещала брата, бывшего проездом в Йорке. С ней была двое рабынь. Там я снова встретила свою мать. Она была так рада меня видеть, что не сдержалась, обняла, расцеловала. Хозяйка рассказала об этом хозяину. Тогда он разрешил мне ходить на хутор Мара, чтобы навещать мать.       — Он мог просто выкупить вас обеих, — пробурчал Аскеладд.       — Он предлагал Мару, но Мар не захотел продавать рабыню. Он говорил, — она задумалась, — говорил, что моя мать приглянулась его младшей дочери. Что его дочь очень привязалась. Но он не запретил мне приходить. Так прошло несколько лет. А потом разразился мор. Хозяин запретил мне ходит на хутор, боясь, что я заболею и принесу болезнь в его семью и в город. Я слышала, как говорили люди: Мар решил, болезнь распространяют рабы. Их всех согнали в один дом, и тех, кто больной, и тех, кто ещё здоров. Дом заперли, обложили соломой и сожгли. Они сгорели там все. Но Мару это не помогло. Хутор вымер, место стали считать проклятым. Хозяин боялся отпускать меня, и всё же сказал, что не может запретить мне похоронить мать по-христиански. Только просил подождать один год. Тот крест поставила я. Думаю, там, в груде обугленных костей есть и её. Хозяин отпускает меня сюда, потому что думает, что я хожу на могилу матери. Вот и всё, — женщина взглянула Аскеладду в глаза. — Как я и говорила: ничего особенного.       Наверно, она права. Отчасти ей даже неслыханно повезло, потому что воссоединиться со своей семьёй после того, как их всех продали разным хозяевам – большая удача.       Мысли Аскеладда скакали, как ошалевшие кузнечики. Он лихорадочно вспоминал, не отвозил ли когда рабов на продажу в Дублин. Может, и отвозил, может, и нет. Как давно это могло быть? В чём разница?       Кажется, он начинал понимать, что имел в виду хозяин женщины, когда говорил, что «боится оставить её одну». О том, что ей пришлось пережить, она рассказывала пугающе ровным тоном без малейшего изменения интонации, с неподвижным спокойным лицом и совершенно пустым взглядом мёртвых глаз. Так легко и непринуждённо она рассказывала даже о том, как её мать сожгли заживо.       К горлу подступила тошнота. Смерть от огня – ужасная смерть.       — Но если твой хозяин так легко отпускает тебя, почему ты ни разу не попыталась сбежать? Ты смогла бы.       Он знает ответ. Он уже знает, почему она никогда не пыталась. Он видел этот ответ в пустоте, которая смотрела на него глазами этой женщины.       — Зачем?       — Чтобы быть свободной, зачем ещё? Самой распоряжаться своей жизнью. Для любого хозяина раб – это вещь, его жизнь ничего не стоит, и ты это видела своими глазами.       — Я, — она отвела взгляд, — просто этого не понимаю. Свобода, рабство – я всё это не понимаю.       — Да что тут понимать?! — Аскеладд почувствовал прилив злости. — Просто вспомни своё детство, когда со своей семьёй ты жила свободной жизнью!       Женщина взглянула на него, приподняв левую бровь.       — А, точно, — она кивнула. — Прости, я начала не с того места. Но мы говорили только о венке, я не думала, это важно.       — Что?       — Мои мать и отец были рабами задолго до моего рождения. Может, рабами родились они. Наш хозяин был сакс по имени Плей… мунд? Плейвине? — она пожала плечами. — Уже не помню. Он считал, это хорошо, когда рабы рождают ещё рабов. Мой мир, — она осеклась, а потом вздохнула, точно смиряясь, — мой мир был очень простым. В нём были рабы, и были свободные. Между ними пропасть. У Плей… реда была дочь примерно моего возраста. Бейю… так её звали, наверно. Она была очень набожной и очень доброй. У неё было очень чистое сердце. Иногда мы играли вместе, но даже тогда пропасть между нами оставалась. Мы были рабами, грязные и грешные, они были свободными, чистые, набожные. Но когда Бейю и я лежали на полу рядом голова к голове, и огромные светловолосые люди, подобных которыми мы никогда раньше не видели, по очереди брали нас, и Бейю плакала и кричала, цепляясь за мою руку, и звала Христа, эта пропасть исчезла. Я вдруг поняла, что этой пропасти никогда не было. Прекрасный ангел, в одно мгновение она стала таким же презренный скотом как и я. В Дублине разница между нами была лишь в том, что её кожа была белее, руки красивее, а волосы глаже. А рядом с нами продавали таких же светловолосых людей, как и те, что продавали нас. Торговцы никак не отличались от товара. Всё смешалось. И тогда я… я перестала понимать. Ничто в этом мире больше не имело смысла. Поэтому, прости, но я правда не понимаю, зачем мне… мне делать вообще… что-то.       Почему она извиняется? Почему рассказывает о незаживающей ране в своём сердце так легко и непринуждённо, точно всё это сущие пустяки, не стоящие лишнего упоминания?       Её хозяин не выкупил её не потому, что она и раньше была рабыней, и оттого ей совсем некуда было идти. Просто раб должен служить, у него есть причина, по которой он существует. И пока она рабыня, ей можно приказывать делать хоть что-то. Если же она станет свободной…       Но она же спасла Аскеладда, верно? Спасла сама. В её теле её живой и пытливый ум прямо сейчас продолжает бороться с душой, сгоревшей вместе с рабами Мара. Но один толчок, и…       — Ты злишься? — вдруг спросила женщина.       Аскеладд заставил себя усмехнуться:       — На что бы мне злиться?       — Это была скучная история. Обычная. Таких много.       — Но это была история о тебе.       Женщина подняла обе брови, и только тогда Аскеладд понял, что сморозил.       — Я хочу сказать, ты меня вообще историями не балуешь, — поспешил оправдаться он. — Сейчас любая интересна будет.       Женщина задумалась:       — Я могу рассказать тебе ещё, что, считают люди, случилось с хутором. Например, о двух скоттах, которые…       — Я не хочу других историй про хутор, — перебил её Аскеладд. — Самую интересную из них ты уже рассказала.       — Про кобылу?       — Оставь уже в покое несчастное животное!       Женщина вздохнула:       — Я рада, что тебя развлекла.       Наверно, если бы она со всей силы вкатила Аскеладду оплеуху, эффект был бы меньший.       — Я… э… прости меня, — пробормотал он. — Я не хотел сказать, что мне нравится слышать о твоих горестях, просто…       Женщина подпёрла кулаком подбородок и в некоторой задумчивости посмотрела на Аскеладда.       — Я раньше никогда не думала, что даже косматый викинг может быть милый.       — Отстань, — только и буркнул он.