Авалон на закате

      Сообщив радостную новость о возвращении некоего «Хради», женщина поднялась со своего места и принялась разгребать солому под дырой в крыше, видимо, чтобы та не впитывала продолжавшую лить с неба воду. Аскеладду, конечно, самому следовало это сделать, но события развивались слишком стремительно, чтобы он об этом упомнил.       Тем более что сейчас солома интересовала его едва ли не в последнюю очередь.       — И… кто такой этот Хради?       Женщина обернулась и смерила Аскеладда очень долгим и пристальным взглядом. Он обворожительно улыбнулся, как бы глупо это ни выглядело и бесполезно ни было. Он просто ничего не мог с собой поделать: всякий раз, как на него смотрели таким образом, его почему-то неудержимо тянуло в ответ начать сверкать зубами.       В конце концов, хорошие зубы, отчего б и не посверкать?       — Зачем? — наконец, спросила женщина.       — Просто раз уж ты всё равно его представила…       Женщина очень выразительно подняла правую бровь. Только тут Аскеладд понял, что его «улыбка» сейчас куда больше смахивает на хищный оскал.       — Послушай, — попытался оправдаться он, — ты мне всё рассказываешь, какой у тебя хороший хозяин, а потом приплывает некий непонятный Хради, начинает тебя бить, и ты пытаешься меня уверить, что это совершенно нормально.       Особенно убедительно это смотрелось после того, как её сначала чуть не убило молнией, а потом деревом.       — Какое тебе дело? — удивилась женщина.       — Видишь ли, если он каким-то образом может запретить тебе ходить сюда, это очень даже моё дело.       Женщина кивнула, соглашаясь. Аскеладд ощутил прилив лёгкого раздражения от того, что она так легко принимала во внимание интересы других людей, но в то же время точно не слышала никаких доводов, касающихся её собственного благополучия. Положим, если бы она была какой-нибудь христианской подвижницей, то была бы сама дура виновата, так нет же.       — Если Хради мне запретит, я не послушаю, — вдруг заявила женщина.       — И после этого он прибьёт тебя насмерть.       — Ты уже достаточно окреп, чтобы уйти.       Аскеладд сглотнул. Она заметила. Она всё замечает. Интересно, как она тогда объясняет себе, почему он всё не уходит?       Как это объясняет себе он сам?       — Если я не приду два дня, уходи, — продолжила женщина.       — Он какой-то родственник твоего хозяина? — уточнил Аскеладд. — Хради.       Кто это вообще может быть? О родственнике хозяев она бы, наверно, всё же говорила более уважительно, какой-нибудь там «господин Хради» или что-то в таком духе. Но кто тогда имеет право её бить? Чужой человек вряд ли, всё же раб – это чьё-то имущество, а если начнёшь пинать, скажем, чужую лодку, прилететь за это может знатно. Какой-то её родственник? Но она говорила только о воссоединении с матерью, да и «Хради» – имя норманнское. Не мог же её хозяин в попытке как-то её приободрить выдать её замуж? Муж ведь может бить жену, «воспитывать», так сказать, и христиане это вроде как тоже одобряют. Но он «вернулся», значит, его долго не было. Самого по себе раба вряд ли куда-то так надолго отпустят, но если он сопровождал кого-то из сыновей хозяина женщины в торговом плавании…       Почему-то идея с мужем Аскеладду дико не нравилась, и от неё он только сильнее бесился.       — Какая разница? — как будто устало спросила женщина.       — Или твой муж?       Она вздохнула, как будто с лёгким раздражением:       — Нет, конечно, нет. Он младший сын.       — Твой?!       — Хозяев.       Аскеладд понял, что выставил себя полным идиотом, но что-то делать с этим было уже поздно.       — Я думал, ты бы тогда как-то уважительней его называла, нет?       Женщина моргнула, как будто в удивлении, а потом кивнула:       — Да. Ты прав. Привычка.       О. Привычка, значит? В каких же это отношениях они состояли, что она привыкла называть хозяйского младшего сына просто по имени?       Почему он вообще об этом думает? Почему его так всё это злит? Да даже если они были любовниками, ну какое Аскеладду-то дело? Даже если они успели наплодить десятка с два внебрачных детей…       — У тебя же нет детей? — на всякий случай уточнил он.       — Нет, нету.       Отлично, похоже, теперь и она разозлилась. Что ж, с учётом её обычного полного безразличия к чему бы то ни было, уже своего рода достижение. Не из тех, которыми хочется гордиться, но всё лучше, чем ничего. И всё же Аскеладд на всякий случай решил перевести тему:       — И откуда этот Хради вдруг вернулся?       Вариантов, на самом деле, было не так уж и много. Вот куда может уплыть молодой норманн? Уж вряд ли в отдалённый монастырь на учёбу. Конечно, он мог плавать с каким-нибудь иным купцом, взявшим его в обучение, или даже сам по поручениям отца, но почему-то Аскеладду казалось, что дела обстоят иначе. Хотя, конечно, вряд ли набожный человек благословит своего сына на подобного рода занятия, но когда, в какие времена сыновья безропотно слушались наставлений своих отцов? Особенно когда весь мир твердит им, что настоящим мужчиной можно стать только в викинге.       А куда сейчас с наибольшей вероятностью могут отправиться молодые норманны, желая получить богатство и славу? Конечно, на Северном море много злачных местечек, но нынче есть одно особенно злачное. Король данов ведёт войну. Но вот незадача: он не жалует мародёров.       — Его изгнали из армии Кнута за мародёрство? — предположил Аскеладд.       Женщина взглянула на него, как ему показалось, с некоторым удивлением, так что он ощутил прилив гордости за собственную проницательность.       — Не совсем, — она покачала головой. — Он не пробудет долго, не больше недели.       — Куда-то торопится?       — Какая разница?       — Ты же не пытаешься его выгородить?       — Зачем?       — Затем, что он сын доброго хозяина, которому ты благодарна, — Аскеладд на мгновение прикрыл глаза. — И ты его любовница.       Женщина подняла правую бровь так высоко, что та едва не переехала ей на затылок. Видимо, человек, не настолько отшибленный, уже катался бы по полу, захлёбываясь собственным смехом. Скорее даже диким гоготом. Аскеладд принялся лихорадочно соображать, что именно он мог понять не так.       — Точно, — вдруг сообразила женщина. — Он и правда обещал на мне жениться, когда вырастет, — она в задумчивости отвела взгляд. — Потом он вырос.       Вырос, стал якшаться с викингами, возомнил себя невесть кем, начал кичиться силой, и идея жениться на рабыне, конечно, уже стала казаться ему просто мерзкой. Если он вообще помнил о том своём детском желании. Но в интонации женщины Аскеладд не почувствовал сожаления от того, что её отказались брать в жёны. Если что там и было, то лёгкая меланхолия, так хорошо ему знакомая. Смиренная горечь, вызванная тем, что кто-то, кто в детстве подавал какие-то надежды и в принципе казался хорошим человеком, повзрослев, не оправдал эти надежды и на сотую долю. И идущее рука об руку с этим чувством ощущение течения времени. Ещё вчера он был тебе по пояс, а сегодня он почти с тебя ростом и каждый день бреет бороду. При этом осознание течения времени, наверно, преобладало – возлагать какие-либо надежды хоть на что-нибудь женщина отучила себя задолго до встречи с Хради.       Аскеладд правда хорошо знал эти чувства.       Правда, Торфинн не вырос выше его плеча, да и не похоже, чтобы у него наконец начало пробиваться хоть что-то, но это всё уже детали.       Ну, что ж, во всяком случае всё это значит, что прямо сейчас они не любовники. Аскеладд не был уверен, зачем ему это вообще нужно знать, но к сведению принял.       Однако это хороший повод прояснить ещё один вопрос:       — Вырос? Ты так давно его знаешь?       — Он был ещё дитя, когда хозяин привёз меня в Йорк.       — Так и сколько тебе тогда лет получается? — с самым невинным видом полюбопытствовал Аскеладд.       — Зачем тебе? — вздохнула женщина.       — Интересно. И отойди оттуда, в тебя дождь летит.       Дождь, подхватываемый ветром, бил через дыру в крыше по косой, и отдельные его капли легко долетали до женщины, оставляя тёмные пятна на одеяле, в которое она куталась. Не имея возможности возразить, женщина нехотя сделала шаг в сторону.       — Я не помню, — наконец, признала она. — Однажды я бросила считать. Не видела смысла.       — Тогда посчитаем вместе?       — Это интересно так?       Аскеладд обиделся:       — Боишься старше меня оказаться?       — Нет, — женщина пожала плечами. — Не понимаю, зачем тебе.       Аскеладд тоже не очень понимал, зачем. И в то же время ему почему-то было очень любопытно, сколько же ей всё-таки лет.       То, что Хради вырос у неё на глазах с некоего детского возраста до того, чтобы ходить в викинги, а также то, что при нападении на её первых хозяев, когда она ещё жила в Мерсии, её изнасиловали, говорит о том, что скорее всего ей должно быть где-то около тридцати. Может, чуть меньше, но вряд ли сильно больше, иначе возраст должен был сказаться на её внешности каким-то более-менее очевидным образом. Как давно там, говорила женщина, сгорел хутор Мара? Лет семь-восемь назад? Добавить хотя бы год мирной жизни без особых происшествий, да два-три года в Вингулмарке, и если ей было не меньше тринадцати во время нападения викингов, то сейчас ей должно быть не меньше двадцати трёх, так? Это тогда она самое большее младше его… в два раза?       Странным образом результаты расчётов Аскеладда не только не обрадовали, но даже вызвали в его душе чувство, непонятным образом похожее на безнадёжность.       — Ты обиделся? — вдруг спросила женщина.       — Что? — он вздрогнул. — На что?        — Не знаю. Тебя спросила.       Пытаться объяснить, в чём дело, было равносильно самоубийству:       — Просто…, — Аскеладд передёрнул плечами, — смотри, чтобы этот подонок тебя не прибил.       — Сейчас это уже не так важно.       Он поджал губы, благо за зарослями на лице это было не слишком заметно. Её безразличие и полнейшее непонимание ценности собственной жизни раздражали. С другой стороны, а с чего это ему полагать, что у жизни саксонки и правда есть какая-то ценность? Зачем ему раз за разом возвращаться к этому в своих мыслях, почему он чувствует раздражение всякий раз, как эта проблема всплывает?       Или дело всё в банальнейшем чувстве противоречия? Она не признавала ценности собственной жизни, и потому на этой ценности так настаивал он? Просто в пику?       — Подумай о своём хозяине, — проворчал Аскеладд. — Он-то вряд ли обрадуется. В конце концов, ты ж ему пользу приносишь.       Женщина кивнула, принимая этот довод к сведению. У Аскеладда в голове мелькнула мысль, что только лишь вот эта вот её склонность к холодной рассудительности и жестокой практичности и позволяет ей продолжать жить, не пытаясь наложить на себя руки – во всяком случае, осознанно.       Поскольку падать сарай пока вроде не собирался – Аскеладд даже проверил по мере возможности на устойчивость стены и опорные столбы – женщина приступила к своей обычной вечерней рутине. В одеяле хлопотать «по хозяйству» ей было не слишком сподручно, и она хотела было от одеяла избавиться, но Аскеладд заявил, что ей важнее обсохнуть, а поесть он может и сам приготовить, благо есть из чего.       — Ты умеешь готовить? — женщина приподняла левую бровь.       — Мы это с тобой не так давно обсуждали. Если женщины поблизости нет, а жрать хочется, волей-неволей научишься кашеварить.       — И ты умеешь шить?       — Ну, так… дырку заштопать могу, но так аккуратно, как у тебя, всё равно не получится.       — Ты хозяйственный.       — Это называется «многоопытный».       Дождь лил долго. Уже совсем стемнело, а он всё продолжался и продолжался, и закончился только ко времени, когда женщине уже пора было уходить. Но вместо того, чтобы распрощаться и отправиться восвояси, она встала посреди сарая и смерила долгим задумчивым взглядом дыру в крыше и торчавшие из неё обломанные и ободранные ветки.       — Даже не думай, — Аскеладд хлопнул женщину по плечу.       — Мы не можем оставить дерево просто лежать. Сарай совсем не выдержит.       Он вздохнул. С этим, конечно, поспорить сложно, но всё же не похоже, чтобы он собирался рухнуть в ближайшее время.       — Дерево я и сам убрать могу.       — Крыша мокрая, упадёшь.       — Палуба тоже мокрая, и вдобавок качается. Ха, да я на мачту в шторм залезть могу, — Аскеладд усмехнулся.       Женщина посмотрела на него с явным сомнением.       — Дерево тяжёлое, — наконец, сказала она. — Будет как с Бьёрном.       — Со времени строительства «Бьёрна» я стал гораздо сильнее, поверь мне. И мне же не надо его на своём горбу таскать, главное с крыши спихнуть, — Аскеладд взял женщину за плечи и мягко, но настойчиво потащил к выходу из сарая. — И если ты провозишься здесь ещё, то на сон у тебя совсем времени не останется.       — Я могу не спать пару дней, — нагло соврала женщина.       — Не можешь, — отрезал Аскеладд. — На Пасху уже проверяли.       Она потупилась, то ли от смущения, то ли в поиске новых отговорок.       — Темно, — заявила она.       — Ты мне посветить что ли хочешь, пока я дерево стаскивать буду?       Женщина ещё раз покосилась на крышу. Она явно прекрасно понимала всю абсурдность своих заявлений, но в то же время со всей очевидностью дерево её беспокоило. Аскеладда, конечно, тоже, и заниматься его уборкой в темноте, разумеется, совершенно не улыбалось, но спровадить женщину в Йорк, и как можно скорее, было жизненно необходимо. Прежде всего для неё самой.       — Давай, давай, всё, уходи, — он подтащил её к выходу и выставил за дверь. — Обещаю, спать буду в дверях, а сплю я чутко. Если что – выскочить всегда успею.       — Ты спишь чутко? — с недоверием переспросила женщина.       Аскеладд вспомнил, как она разбудила его, только уронив на пол лохань, в которой собиралась его мыть, и надулся. Ну да, разоспался немного тогда, теперь-то что?       — Когда я здоровый, то сплю чутко, — проворчал он. — Сейчас я здоровый, и очень хочу, чтоб и ты тоже не хворала, — тут он вспомнил о перевязанном плече и быстро отдёрнул руки.       — Зачем?       — Затем, что мне так нравится, ладно? Спокойной ночи.       Женщина опустила взгляд и некоторое время смотрела в пустоту. Потом кивнула:       — Спокойной ночи, Аскенпуттель.       У Аскеладда дёрнулся глаз.       Интересно, она вообще отдаёт себе отчёт в том, что ему не нравится, когда она его обзывает? Или она просто не в состоянии запомнить его имя, равно как и, скажем, имя своего бывшего хозяина, настолько он ей не важен? Нет, имя-то, настоящее имя Аскеладда она запомнила, хотя и слышала его один-единственный раз. Всего один раз, но оно врезалось ей в память, и за два года она не забыла его. Что-то шевельнулось в груди. Отчего-то это было… приятно.       Хотя лучше бы, конечно, она не обзывалась.       И вообще, его имя наверняка врезалось в память многим из тех, кто пережил тот день. Ещё бы, такое-то зрелище.       Ночь, разумеется, прошла очень неспокойно. Как и обещал, Аскеладд не стал немедленно бросаться делать что-то с деревом. Вместо этого он сгрёб свою постель и расположился спать у самого порога. Прямо в дверях лечь он всё же не рискнул, потому что закрытая дверь – лучшая гарантия от того, что ночью тебя не погрызёт какая-нибудь бешеная лисица. Или белка. Нормально уснуть при этом, естественно, не получилось, потому что Аскеладд непроизвольно всё время прислушивался ко всяким скрипам и шорохам, чтобы успеть выскочить из сарая, если что. А после полуночи вновь поднялся сильный ветер, и скрипов и шорохов стало только больше.       Тем не менее под утро Аскеладд таки умудрился заснуть, и когда проснулся, то уже вовсю светило солнце. Ещё не успев как следует продрать глаза, он огляделся, чтобы убедиться, что за ночь ничего никуда не рухнуло. К счастью, нет, ни на него самого, ни рядом. Это обстоятельство внушало некоторую надежду.       Быстро умывшись и позавтракав, Аскеладд пошёл осмотреть дерево, что при ярком солнечном свете сделать было, конечно, куда проще, чем ночью. Как и боялась женщина, дерево упало прямиком на «Бьёрна». Обидно и символично одновременно. Аскеладд уже не особенно нуждался в его компании, но успел как-то к нему попривыкнуть, и вдруг расставаться вот так внезапно по настолько глупой причине… прямо как с настоящим Бьёрном.       Да что ж ему так с этими Бьёрнами не везёт?       Обойдя дерево и осмотрев его со всех сторон, Аскеладд обнаружил, что ствол не просто переломился от напряжения, но полностью отделился от пня и упёрся в землю. В определённом смысле ствол стал чем-то вроде подпорки для сарая, и шальная мысль даже ненадолго поселила в Аскеладде тревогу, как бы сарай не рухнул после того, как он уберёт дерево. Впрочем, судя по состоянию пня, ствол должен был быть настолько трухлявым, что надёжной опоры из него выйти не сможет в любом случае. Пень так вообще выглядел так, что занозиться о него можно взглядом, после чего заноза рассыплется в мелкую пыль, и её уже никогда не выковырять. А там гангрена и смерть.       На всякий случай Аскеладд решил к пню не прикасаться. К тому же проблем у него и без пня хватало.       Ему было необходимо как-то залезть на крышу, потому что если он попробует стащить дерево прямо так, то оно просто убьёт его при падении. В то же время стены сарая были слишком высоки, чтоб он мог просто вот так вот дотянуться до их верха… на помощь пришла колода, на которой женщина Аскеладда стригла. Высоты колоды оказалось как раз достаточно для того, чтобы он смог ухватиться руками за край крыши, не рискуя расшибиться о стену в неудачном прыжке с разбега.       Аскеладд понял, что нервничает. Если он сейчас не сможет подтянуться на руках… конечно, он сможет. Всё он сможет. Не зря же он тут уже три месяца валандается. Да и женщину же эту он на плече уже таскал. И всё же воспоминания о собственной немощи, похоже, пустили в его сознании очень мощные корни. Он привык верить в собственную силу, но она его уже предавала, ничто не мешает ей предать его снова.       Колода шаталась под ногами, так что опора из неё вышла так себе, ну так и плясать на ней Аскеладд не собирался. Подпрыгнув, он ухватился руками за край крыши, подтянулся и лёг на неё животом. И даже обрадовался от того, как легко это получилось, наивно предположив, что самое сложное позади.       Но в действительности всё самое весёлое только начиналось.       Разумеется, за крышей никто не следил. То есть, конечно, если бы совсем никто, то она бы уже давно сгнила, так что женщина явно старалась её подлатывать по мере сил. Причём, вероятно, ещё задолго до появления в её жизни Аскеладда от нечего делать – или из любопытства. На второе указывало то, что на крыше хорошо были видны разнообразные заплатки из самых разных сортов трав и тростника. Точно женщина проверяла, что может подойти лучше. Аскеладд невольно улыбнулся. Как бы ни была мертва её душа, ум её продолжал жить, сохраняя жизнь и телу.       Стащить дерево с крыши оказалось далеко не так сложно, как уследить, куда ставишь ногу, чтобы не провалиться сквозь крышу вниз в сарай. Даже если при падении он не переломает себе все ноги, лишняя дырка в крыше придётся не очень кстати. В голове мелькали обрывки воспоминаний, что для этого вроде как нужна лестница, которую надо упереть в верх стены и конёк крыши, но лестницы у Аскеладда всё равно не было, в противном случае ему была бы не нужна колода. А как на крышу тогда попадала женщина? Или где-то здесь есть лестница, а он просто не заметил?       Помимо необходимости тщательно искать опору под ногами, уборку дерева усложняли ещё два обстоятельства. Во-первых, к тому моменту, как Аскеладд забрался на крышу, на дереве уже сидели штуки три Рататосков, четвёртый прибежал в процессе. Клятые белки, похоже, вообще ничего не боялись, и на карабкающегося к ним Аскеладда смотрели скорее со сдержанным любопытством. Он попытался их шугануть, но они его полностью проигнорировали, и он решил, что им же хуже. А во-вторых, местами ветви дерева при падении пронзили крышу, и теперь при попытке его стащить драли её, нанося своеобразные «рваные раны». Практически идеальное оружие.       Белки, кстати, разбежались, стоило Аскеладду начать ворочать деревом. Осталась только одна, то ли самая наглая, то ли самая тупая, которая особенно не шелохнулась даже тогда, когда он столкнул дерево с крыши, и оно с треском и грохотом рухнуло на землю. Судьба белки Аскеладда, впрочем, волновала не особенно, куда больше его интересовал масштаб разрушений. Оценив его и осознав, что разумнее всего, пожалуй, будет просто перестлать всю крышу заново – но на это у него нет ни сил, ни времени, ни желания – Аскеладд отправился за материалами для ремонта.       Сначала он хотел было лихо по-молодецки спрыгнуть с крыши прямо на землю, но подходящее место для такого прыжка ещё надо было поискать, чтобы при приземлении обо что-нибудь не убиться. К тому же в голове почему-то всплыла мысль, что если бы за такими прыжками его застала женщина, укоризненным взглядом она просверлила бы в нём дырку, а потом ещё и начала бы отказывать в чём-нибудь по мелочам под тем предлогом, что стоит ей отвернуться, как он незамедлительно принимается искать себе какой-нибудь дурацкой смерти.       Кто бы говорил, в самом деле.       Вновь оказавшись на земле, Аскеладд оттащил дерево в сторону, чтобы не путалось под ногами, и отправился в сарай за соломой. По-хорошему, солома или тростник требовались сравнительно «свежие», но выбирать, увы, было не из чего. Да и не незачем ему ремонтировать крышу настолько основательно.       Он всё равно не собирается здесь надолго задерживаться, верно?       Когда-то давным-давно, в прошлой – или даже позапрошлой – жизни Аскеладду уже приходилось заниматься починкой крыш. Хутор у отца был большой, и чтобы успеть перед зимой привести все крыши в порядок до первого снега, требовались все руки, что имелись в наличии. Аскеладд наивно надеялся, что какие-то воспоминания с того времени у него сохранились, но в действительности не слишком на это рассчитывал. В конце концов всю свою жизнь он сознательно пытался вытравить из себя память о тех годах, когда он, потомок римлян и бриттов, вынужден был пресмыкаться перед северными варварами, чтобы прожить хотя бы ещё один день.       Странно.       Ведь гнев и презрение, ненависть к своим угнетателям преследовала его всё время, сколько он себя помнил. Они всегда были там, глубоко внутри, пожирая его, точно ненасытное пламя, и в то же время до того самого дня, как он впервые взял в руки меч, они, как и прочие его чувства, точно были заперты за высокой стеной и крепкими воротами. Он знал о существовании этих чувств, но не просто не позволял им вести себя, но даже не испытывал их. Рабу такие чувства легко могут стоить жизни, поэтому, чтобы выжить, все их он прятал там, в глубине, за маской бесконечного смирения. Маской столь искусной, что он сам едва в неё не поверил.       Может ли с этой женщиной быть то же самое? Может, вся горечь, вся боль – и вся любовь – все они там, сокрыты в глубине её сердца, и лишь иногда она достаёт их и разглядывает, точно самоцветы в потайном сундучке. Что-то, что она сама от себя отрезала, чтобы продолжить существовать дальше. Может, там, в бесконечной пустоте на месте её души, всё же что-то есть?       Ха, насколько он, полудан-полубрит, и она, саксонка, могут быть похожи? Ещё пару месяцев назад такая мысль могла привести Аскеладда в бешенство своим кощунством – нет, не так, такая мысль не смогла бы даже зародиться в его голове. Но сейчас… сейчас он находил эту мысль странно… забавной? Любопытной? Приятной?       Интересно, всё же, сколько этой женщине лет? Кто же отвёз её в Дублин?       Аскеладду никогда не пришло бы в голову запрещать своим людям насиловать женщин по какой-либо причине, кроме как из нежелания непоправимо испортить хороший товар. А по молодости ему и самому пришлось принимать участие в подобного рода занятиях – когда пытаешься втереться в доверие и сойти за своего, нос воротить не стоит. В чём-то ему тогда даже казалось, что он своего рода восстанавливает справедливость, творит с женщинами саксов то же самое, что их мужья творили с жёнами бриттов – что сотворили даны с его матерью. Когда ты пьян от крови, ещё и не такие отговорки можно принять за что-то существенное. Но когда наступало похмелье… вспоминалось всё. Испуганные глаза, зарёванные лица, искажённые гримасой боли и страха, кровь и синяки, крики и плач – точно в помои окунулся. В первый раз его, кажется, и правда потом стошнило.       Разумеется, он не смог бы вспомнить лиц женщин, которых насиловал, даже если бы очень захотел. А они… они запоминают лица своих насильников? Помнит ли лица тех, кто её насиловал, эта женщина?       Подобного рода размышления неизменно портили Аскеладду настроение.       В итоге с крышей по неумению он провозился весь день, пытаясь понять, сможет ли он вообще её починить, не раскурочив в процессе ещё сильнее. Доведя это дело до некоторой точки равновесия, после которой всё определённо будет становиться только хуже и хуже, Аскеладд посчитал свою работу выполненной и оставил многострадальную крышу в покое. И переключил своё внимание на «Бьёрна».       Последний, однако, пострадал куда меньше, чем казалось первоначально. Упавшее дерево чуть не выворотило его из земли и почти оторвало «руки», теперь одним концом свисавшие до земли на обрывках соломенных косичек. Конечно, настоящие люди с такими повреждениями не живут, но для соломенного пугала всё было вполне поправимо.       Вопрос оставался лишь один: стоит ли вообще пытаться его починить?       Сейчас для тренировок он был уже Аскеладду не особенно нужен, тем более что единственный удар меча мог легко его прикончить (как и со всяким настоящим человеком). К тому же если Аскеладд всё равно собирался скоро уходить, то ремонт вообще теряет всякий смысл. Наоборот, ему стоит оставить здесь как можно меньше следов собственного пребывания.       Аскеладд задумчиво потрепал «Бьёрна» по деревянной голове. Вскоре после его возведения женщина углём нарисовала ему лицо – она так и не смогла объяснить, зачем. Разумеется, «лицо» не пережило первого же дождя, и грязные угольные потёки превратили его в гримасу призрака. Тогда Аскеладд попытался его подновить да подрисовать, в ходе чего выяснил две вещи: во-первых, он совершенно не умеет рисовать, особенно когда требовалось добиться сходства с реальным человеком; во-вторых, окончательно превратить «Бьёрна» в чудовище оказалось не в пример проще, чем вернуть ему человечность. Как и с живыми людьми, впрочем. Аскеладд даже показал результат своих трудов женщине в тщетной надежде её рассмешить, но она только подняла правую бровь и сказала, что это очень мило и что Аскеладд большой молодец.       Аскеладду от такой похвалы почему-то захотелось удавиться.       — Не везёт тебе, да, дружище? — он провёл ладонью по разбухшему от частых дождей дереву. — Вечно с тобой какая-то хрень.       — Он целее, чем я думала.       Аскеладд чуть не подпрыгнул на месте от неожиданности.       Женщина присела рядом на корточки и тоже погладила «Бьёрна» по голове. Пальцы её мягко скользили по дереву, точно она гладила любимое дитя. Правая сторона её лица опухла, но отёк, похоже, уже начинал спадать.       — Это Хради тебя так? — вместо приветствия спросил Аскеладд.       — Что будем делать с Бьёрном?       — Не меняй тему.       — Ты убрал дерево. Как крыша?       — Я сказал: не меняй тему.       — Но тут нечего обсуждать.       Разумеется, она была права. В конце концов, что бы ни происходило между нею и Хради, Аскеладда это никак не касалось – и он никак не мог на это повлиять. Только запереть женщину здесь в сарае на неделю-другую, но тогда её хозяин, скорее всего, спохватится, и это – первое место, где он будет искать. Аскеладд удивлённо моргнул.       Он хочет уберечь её?       — Как крыша? — повторила свой вопрос женщина.       — Сделал всё, что мог, — вздохнул Аскеладд.       — Не упал? Не ушибся?       — А ты не ушиблась?       — Я серьёзно.       — Я тоже.       — Не волнуйся, — она отвела взгляд. — Это ненадолго.       Вопрос только в том, за счёт чего именно всё происходящее окажется «ненадолго». Либо этот подонок просто её пристукнет, либо, что хуже, увяжется за ней на хутор. Впрочем, во втором случае Аскеладд бы мог его здесь «ласково» поприветствовать и выбить из мерзавца всю душу вместе с зубами.       Нет, нет, конечно нет. Если и увяжется, то скорее догонит на полдороге и там же в придорожных кустах и задушит. И Аскеладд не в силах хоть как-либо этому помешать.       — Может…, — он сглотнул, язык еле ворочался, — тебе пока больше не приходить? Пока этот Хради не уплывёт?       Женщина приподняла левую бровь.       — Я боюсь, — продолжил Аскеладд, — твои ночные прогулки только больше разозлят его.       «Я боюсь». Какие странные слова. Как странно говорить их ей. Как странно иметь в виду её. Зачем ему за неё бояться? Если она сама за себя не боится, то с чего бы ему… или именно потому, что не боится она?       — Но…, — попыталась возразить женщина.       — Овощей у меня запас, зайца могу и сам раздобыть. Даже белку, — Аскеладд усмехнулся. — Недельку я вполне могу протянуть здесь один.       Женщина потупилась. Она явно колебалась. Конечно, она должна была прекрасно понимать всю разумность его предложения. Но что-то её останавливало? Что-то её не устраивало?       Может… ей просто нравилось сюда приходить?       — Тогда, — заговорила она, — почему тебе не уходить? Уйти?       Как будто она пытается его прогнать. Она знает, что он уже может уйти. Она знает, что ему давно пора уйти.       Женщина взглянула ему в глаза, как и всегда, очень внимательно. Аскеладд заставил себя выдавить усмешку:       — Ну нет, для такого я ещё слабоват. Буду ждать тебя тут, пока этот тип не уплывёт. Обещаю.       — Обещаешь? Зачем?       Вопрос был настолько хороший, что Аскеладд так и не смог придумать на него ответ. Разве что затем, что женщина не будет волноваться, что он уйдёт, не попрощавшись? Но зачем ей об этом волноваться?       Точно, он же собирался убить её. Но ведь если этот Хради убьёт её сам, Аскеладду же будет только проще, верно? Ему не придётся марать руки и рисковать, что кто-то выйдет на его след. Проблема решится сама собой, и он сможет покинуть хутор с лёгким сердцем, так никем и не замеченный. С лёгким ли?       Аскеладд протянул руку и коснулся опухшей щеки женщины, аккуратно, одним пальцем. От отёка кожа казалась горячей и упругой, как заполненный до упора бурдюк. Мягкая и нежная, с тёмными пятнышками мелких редких веснушек.       Женщина не шелохнулась. Она молча продолжала смотреть ему в глаза.       — Короче, — Аскеладд убрал руку, — побереги себя, хорошо?       Она отвела взгляд и после долгого молчания вздохнула:       — Хорошо.       На том и порешили.       Результаты ремонта крыши женщина никак не прокомментировала, хотя и разглядывала их почти неприлично долго. Аскеладд сильно подозревал, что она долго и безуспешно пыталась подобрать какие-нибудь слова, что могли бы хотя бы отдалённо сойти за похвалу, но по понятным причинам их так и не нашла. Он всё же был совершенно не приспособлен к мирной жизни и ведению хозяйства.       Как Торс.       Закончив с едой и немного позанимавшись чтением и письмом, женщина пожелала Аскеладду спокойной ночи и ушла. Перед этим он ещё раз взял с неё слово, что до тех пор, пока Хради не уплывёт дальше по своим делам – скорее всего, спасаясь от гнева Кнута – она приходить на хутор не будет, и со своей стороны пообещал, что дождётся её возвращения. Судя по всему, она совершенно не понимала, с чего бы ему не уйти прямо на следующий же день, но милосердно не стала поднимать эту тему вновь. Похоже, точно также она понимала и то, что Аскеладд не сможет дать ей вразумительного ответа.       Следующей ночью он её так и не дождался.       Правда, он так и не придумал никакой разумной причины, зачем вообще он её ждал. Он просто слишком привык, что каждый вечер она приходит, что каждый воскресный день проводит тут. Он слишком тесно с ней общался и слишком привык к её присутствию. Он должен был уйти отсюда намного раньше.       Аскеладд чувствовал всё нарастающее беспокойство. В конце концов, у него не имелось никакого способа узнать, не пришла ли женщина потому, что они так договаривались, или потому, что Хради просто забил её до смерти. Каким бы добрым ни был хозяин женщины, выбирая между сыном и рабыней, он выберет сына. Это более чем естественно. Раб – это вещь, если старый «сломается», можно купить нового, а сын – твоя плоть и кровь, твоё будущее. Тут не о чем думать.       Аскеладд пытался развлекать себя, как мог. Он и ставил силки, собирал грибы и ягоды, даже пытался ловить чёртовых белок, не столько чтобы съесть, чтобы окончательно объяснить им, кто здесь хозяин (пока что выходило, что они). Он даже устроил торжественные похороны «Бьёрну». Но вопреки всем его усилиям, к концу третьего дня он уже места себе не находил от беспокойства. Сколько там, говорила она, Хради должен пробыть в Йорке? Когда он должен уплыть? Когда она сможет вернуться сюда? Когда станет окончательно ясно, что она уже мертва?       В тот вечер Аскеладд безуспешно – по причине исключительной рассеянности мыслей – пытался то ли сварить, то ли пожарить, то ли сжечь к чертям репу, когда за стеной раздались шаги. Такие мягкие и лёгкие, что он ни за что не услышал бы их, если бы против воли уже которую ночь кряду не вслушивался в каждый шорох. Мгновенно забыв о еде, он вскочил на ноги и бросился наружу, где на углу сарая буквально влетел в женщину. В целом она выглядела как обычно (и опять с опухшей правой щекой), и всё же что-то… впрочем, это могут быть просто его домыслы.       — Хради наконец уплыл? — прямо спросил Аскеладд.       — Что? — женщина встрепенулась, точно выныривая из океана собственных мыслей. — Нет. Извини, ещё нет. Мне кое-что надо. Травы.       Она быстро обогнула Аскеладда и скрылась внутри. Чувствуя, что беспокойство только усиливается, он последовал за ней и увидел, как она ходит от веника к венику, общипывая то один, то другой.       — Кто-то заболел? — предположил Аскеладд.       — Все здоровы.       — Тогда что случилось?       Женщина не ответила.       Зачем ей травы? Если бы Аскеладд действительно что-то в них понимал, помимо самого минимума, то мог бы сказать со всей уверенностью, какое зелье женщине вдруг понадобилось, да ещё и так срочно, что не могло подождать лишней пары дней. Подол её платья был разодран до самого колена и даже чуть выше. Кажется, он начал понимать.       — Хради взял тебя силой?       Женщина опять промолчала. Аскеладд сделал над собой усилие и расслабил непроизвольно сжавшиеся челюсти. Он этого подонка утопит в его же собственных крови, соплях и блевотине.       — Тебе что-нибудь помочь?       — Как ты справляешься? — вместо ответа спросила женщина.       — Ну, слушай, я взрослый самостоятельный мужчина. Предыдущие сорок лет своей жизни я ж как-то справлялся, так что, думаю, всё в порядке.       Женщина взглянула на него, с сомнением подняв правую бровь. Сейчас Аскеладд был рад даже такой реакции. Но, дабы соблюсти лицо, следовало обидеться и что-нибудь этакое изобразить, так что он уже было призвал на помощь все свои смекалку и остроумие, когда снаружи раздались ещё шаги. А также смех и голоса. Женщина мгновенно метнулась к очагу, опрокинув котелок и раскидав угли, потушила лучину, потом подлетела к Аскеладду и, шепнув ему на ухо: «Сиди тихо», выскочила наружу, плотно закрыв за собой дверь.       — А, шлюха, во ты где! — через пару мгновений раздался громкий, задорный и, судя по всему, пьяный молодой голос. — Значит, здесь ты милуешься со своим хахалем?       — Я не понимаю, о чём вы, господин Хради.       Последовал удар. Женщина не издала ни звука.       — Повякай мне тут, блядь! Ты десять лет два слова связать не могла, а тут за три года навострилась!       А ведь верно. Людям, что общались с ней каждый день, сложнее было обратить внимание на то, что постепенно её владение языком сильно улучшилось. Но для человека, который давно её не видел, изменение должно было буквально бросаться в глаза. Аскеладд совершенно об этом не думал, и теперь женщина платила за его легкомыслие.       — Где твой хахаль? Где-то здесь ждёт, да? Пошли, познакомимся что ли?       Аскеладд внимательно вслушивался. Хради был не один, с ним было ещё двое-трое приятелей, точнее сказать было сложно. Почти каждое его слово они сопровождали пьяным гоготом, точно он сыпал смешными шутеечками. Тихое позвякивание. Оружие? Может, даже кольчуги? Нет, это вряд ли, без необходимости эту тяжесть таскать не станешь.       — Там. Дальше, — раздался голос женщины. — В главном доме. Там сохранилась спальня.       — Тогда пошли, — ещё один удар. — Давай, шевелись, шлюха. Веди, давай. Устроим ему тёплый приём!       Оно и к лучшему. Пусть идут туда. Если они найдут Аскеладда, ему придётся их убить, а после этого он уже не сможет тут оставаться. Будут искать их, найдут его. Пусть лучше женщина уведёт их к главному дому. Ну изнасилуют её ещё раз, может, даже не прибьют. Зато никто вокруг хутора рыскать не будет. Верно. Это наилучший выход.       Аскеладд проверил нож, взял меч и подошёл к двери сарая, прислушался. Гогот уже раздавался чуть в отдалении, видимо, они все уже ушли вперёд.       Нет, всё это бред, сущий бред. Ему просто надо затаиться здесь, в темноте сарая, и спокойно дождаться, когда викинги со всем закончат и уйдут прочь.       Аскеладд приоткрыл дверь и выскользнул наружу. Сумерки уже сгустились, но небо на западе ещё чуть светлело. Под деревьями клубилась тьма, однако он и так знал, где здесь проходит тропа, да и ублюдков этих было слышно прекрасно. Оставалось лишь дать глазам чуть попривыкнуть к темноте. Сейчас хутор был его территорией, и главным хищником на ней был он.       Если не считать Рататосков, конечно.       Чуть постояв, Аскеладд осторожно двинулся к руинам главного дома, стараясь двигаться чуть в стороне от тропы, пригибаясь и ступая как можно мягче. Скорее всего, трёх в хлам пьяных головорезов, у которых из преимуществ только молодость, он смог бы раскидать и в открытом бою без особых проблем, но лишний раз рисковать было бы неразумно. Тем более что женщина его за это по голове явно не погладит.       Викингов и правда было всего трое, все без шлемов, оставалось надеяться, что и под одеждой никто не прятал кольчугу. В принципе, Аскеладд всё равно собирался метить в шеи, но кто ж его знает, как оно там всё повернётся.       Сейчас ему нужно просто повернуть в лес и затаиться где-нибудь до утра. Искать его не станут, о существовании его не узнают. Да, по отношению к женщине это будет предательством, но Аскеладд всегда был прагматиком, а женщина сама выбрала пожертвовать собой ради него. Она поймёт.       Она всё понимает.       Аккуратно, но уверенно Аскеладд смог незамеченным подобраться к викингам на расстояние броска. Один из них – кажется, самый младший и, по-видимому, самый главный – шёл впереди, волоча женщину за волосы. То есть, шла-то она своими ногами, но он вцепился ей в волосы всей пятернёй и дёргал то к себе, то вперёд, отчего она всё время спотыкалась. Хм, так он и правда левша. Нужно сначала избавиться от двух его спутников, потом отрубить подонку лапу, а дальше уже можно просто замучить его до смерти. Нет, не так, ублюдок может успеть перерезать женщине горло. Проще всего было бы убить его метким броском ножа, но Аскеладду очень хотелось, чтобы эта мразь перед смертью хоть немного помучилась.       — Что-то не видно нигде твоего хахаля, — развязно протянул Хради, оглядываясь. — Услышал нас, испугался и сбежал? Мелкие всё-таки у саксов душонки.       Вообще-то, он бритт. Пораскинь мозгами, дубина стоеросовая, с чего бы ей учиться датскому у любовника-сакса? То есть, он, конечно, не любовник, но… Аскеладд отвесил себе мысленную оплеуху и, решив долго не рассусоливать, метнул нож.       Тот очень удачно вонзился в горло одного из спутников Хради, который с хрипом осел на землю, беспомощно хватаясь руками за горло, отчего из раны начала во все стороны хлестать кровь. Да, похоже, все трое были очень пьяны. Во всяком случае, на убийство одного из своих они среагировали гораздо медленнее, чем можно было оправдать одной только неопытностью. А потому практически ничто не помешало Аскеладду вонзить меч в спину другому спутнику на уровне поясницы и практически разрубить того пополам – не рискнул бодаться с позвоночником.       Хради рванул женщину, похоже, пытаясь использовать её как живой щит, но сделал он это так медленно и неуклюже, что Аскеладду не составило никакого труда просто чуть отодвинуть её в сторону ладонью и отрубить подонку левую руку. Тот завизжал, как свинья, шарахнулся в сторону, в ужасе пытаясь разглядеть собственное увечье, и, споткнувшись о собственные ноги, упал на землю.       — Да что ж такое-то? — Аскеладд горестно цокнул языком. — И это всё, на что способен храбрый дан?       Он поставил ногу ублюдку на грудь, чтобы тот прекратил так дёргаться, потому что это раздражало.       Хради обратил на него взгляд, полный боли и страха. Похоже, мальчишка резво протрезвел. Мальчишка… верно, он, наверно, лет на пару старше Торфинна, не больше. Совсем ещё сопливый мальчишка из хорошей семьи, связавшийся с дурной компанией в тщетной попытке доказать кому-то там, что он уже взрослый мужчина. А потом он попробовал вкус крови и власти – и ему понравилось.       Что бы ему отрубить следующим? Палец? Ухо? Наверно, на всякий случай следует начать с ноги, а лучше обеих.       — На что ты польстился в этой шлюхе? — прохрипел Хради.       Видимо, начать следовало с языка, хотя это и не так уж просто. Может, если надавить на грудь посильнее, он заверещит, и тогда можно будет отрубить язык? Но он же тогда быстро захлебнётся собственной кровью, нехорошо это.       Аскеладд бросил взгляд на женщину. Похоже, она споткнулась, и теперь сидела на земле у дерева, и смотрела на Хради. Видимо, почувствовал взгляд Аскеладда, она подняла глаза и посмотрела на него. Пустые мёртвые глаза. Интересно, что она сейчас видит? Своё избавление от мучителя? Убийство мальчишки, к которому привязалась как к младшему брату или родному сыну? Или просто двух подравшихся головорезов, никак не отличающихся один от другого?       В голове мелькнула мысль, что вряд ли она оценит, если он у неё на глазах замучает Хради до смерти. Со всем этим надо кончать, и побыстрее. Без лишних церемоний Аскеладд одним ударом рассёк ублюдку горло. Хриплое дыхание прекратилось, и воцарилась тишина.       Потом женщина моргнула.       — Их надо оттащить ближе к Йорку, — вдруг сказала она и встала. — Чтобы их не пришли искать сюда.       А она даже в такой ситуации очень хорошо соображает.       — Убьёшь меня прямо там, — ровным тоном добавила она, как будто между делом.       Аскеладду показалось, что он ослышался. Он даже хотел было переспросить, но не решился, потому что не хотел произносить этого вслух. Однако женщина всё же обратила внимание на непонимание в его взгляде.       — Ты же не можешь оставить меня в живых, верно? Это опасно, — пояснила она. — Я могу пообещать, что никогда не расскажу о тебе, но многое случается. И если я выживу, их смерти будут выглядеть странно. Будут подозревать.       По ощущениям это был практически леденящий ужас. Одно дело – размышлять о том, что ему неизбежно придётся убить её, решать что-то там для себя, рассуждать, объяснять, убеждать. И совсем другое – слышать все те же самые доводы из её уст. Она объясняет ему, почему ради его же безопасности ему надо её убить. И без поспешности, без удивления, она явно думала об этом прежде. Она уже успела прийти к этой мысли, оценить её и принять её разумность.       — Ты планировала это с самого начала? — глухо спросил Аскеладд.       — Убийство Хради?       — То, что в итоге я убью тебя?       Она спасла его только ради того, чтобы он убил её?       Женщина задумалась:       — Не планировала, нет. Скорее… это самый вероятный исход. Самый естественный.       — И ты… не колеблясь…?       — Мне…, — она пожала плечами, — как-то всё равно.       Аскеладда вдруг захлестнуло волной почти удушающей злости. Он стиснул зубы и сжал кулаки до того, что ногти впились в ладони почти до крови, лишь бы как-то удержать себя в руках.       — А мне не всё равно, — прорычал он. — Идём со мной!       И тут же в изумлении вытаращился на собственную протянутую руку. Куда «со мной»? Что он вообще несёт? Зачем? Зачем ему брать её с собой? Лишний груз, лишние проблемы. Он уже всё давно решил, и она с ним полностью согласна, так с чего вдруг ему изобретать дополнительные проблемы на свою голову? Она будет только мешаться.       — Я буду обузой, — эхом вторила его мыслям женщина.       — Хватит тебе уже сдаваться, не попробовав!       — Но я не понимаю, зачем тебе—       — Да какая к чёрту разница, зачем мне?! Подумай о себе самой! Я должен тебе, так используй меня! Только благодаря тебе я ещё жив, а за жизнь можно отплатить только жизнью! И раз уж у тебя своей жизни никогда не было, я тебе её устрою. Придумаю. Ты будешь свободной. Ни у кого не будет над тобой власти. У тебя будет дом. И много книг, в которых написано обо всём на свете. И ты сможешь сколько угодно ставить свои маленькие дурацкие опыты над чем угодно.       — Послушай, я—       — Идём со мной, жен— эээ… тьфу ты…       Аскеладд вовсе не был настолько глуп, чтобы не заметить, что за всё время их знакомства так и не сподобился спросить, а как, собственно, её зовут. Вообще-то, внимание на эту проблему он обратил уже довольно давно, но к тому времени этот вопрос уже прозвучал бы довольно глупо. И чем дальше, тем глупее и глупее бы он выглядел. Ему уже прощаться с ней пора, и тут он вдруг задумался, а какое же у неё имя – да он бы помер со стыда, не закончив вопроса. Этот чёртов вопрос даже приткнуть было некуда.       Сейчас женщина не могла не заметить его… мягко скажем, «заминку», но ни как на это не отреагировала. Она просто молча смотрела ему в глаза. Она откажется идти. Сейчас он для неё такой же викинг, как и эти трое, лежащие у его ног. Как те, кто насиловал её. Кто торговал ею. Она откажется, и ему не останется иного выбора, кроме как убить её. Не тащить же её в самом деле силой. Всему есть предел, и особенно его щедрости.       Женщина приподняла правую бровь. Сердце Аскеладда забилось быстрее. На мгновение она прикрыла глаза, вздохнула, а потом её маленькая натруженная ладонь скользнула в его.       — Фритгит.