Авалон на закате

      На то, чтобы переварить рассказ женщины о том, что ей довелось пережить, Аскеладду потребовались дни. И уже одно только это казалось ему невероятно странным. В конце концов, в истории женщины и правда не было совершенно ничего по-настоящему уникального, если не считать её неожиданного везения, благодаря которому она смогла, пусть и временно, воссоединиться с матерью, да и хозяин ей и правда попался на редкость добрый. Таких и подобных таким историй по всему Северному морю были десятки тысяч, а уж во всём мире и не сосчитать. Их без счёту было в прошлом, они происходят прямо сейчас и продолжат твориться, пока мир наконец не издохнет, как загнанная кобыла.       Аскеладд с удивлением обнаружил, что стал странно реагировать на это слово.       Как бы там ни было, налёт, изнасилование, продажа одному, другому – всё это так обычно, составляет такую огромную часть каждодневной жизни этого мира, что давно уже почти нормально. Если ты пережил ещё один день, и ничего из этого с тобой не случилось, считай, ты несказанный везунчик. Какую-то неприязнь вся эта история с грабительскими походами и захватом рабов вызывала у Аскеладда только потому, что занимались этим в основном норманны, нападали они часто на бриттов, и видели в этих походах знак своей доблести. Разграбить прибрежную бриттскую деревеньку, где и сопротивляться-то некому, почему-то считалось настолько славным делом, что славу эту не способно запятнать даже то, что на деньги, полученные с этого грабежа, ты устроил громкую попойку, пропил их все до последней монеты и, нажравшись как свинья, задрых под скамьёй в луже собственной блевоты.       Даже так, Аскеладд никогда не восставал против всей этой системы в её самости: в конце концов, рабы были даже у римлян. Даже у бриттов. Где берут рабов бритты? В войнах друг с другом, где же ещё. В памяти почему-то так не вовремя – и так услужливо – всплыл вал Оффы. Где-то больше двухсот лет тому назад Оффа, король Мерсии, бывшей тогда самостоятельным королевством, после бриттского набега решил защитить свои земли и своих подданных и повелел насыпать огромный вал от моря до моря. Так говорят. Аскеладд никогда не видел вала своими глазами, а бритты неизменно отзывались о нём с презрением и пренебрежением. Интересно, сейчас, когда Мерсия, да и вся Англия, разорена войной, и некому поддерживать гарнизоны на границе, переходят ли её бритты? Совершают ли набеги на мерсийские деревни – ради мести, ради рабов?       Аскеладду в кошмарном сне не могло привидеться, что однажды его посетят такие мысли.       Но ведь саксы заслужили всё это. Это они изгнали бриттов с плодородных земель на голые скалы. Первые начали угонять бриттов в рабство. Бритты лишь мстят, лишь стремятся вернуть себе то, что принадлежит им по праву. Их набеги справедливы.       Дело-то не в бриттах.       Аскеладд никогда не задумывался о рабстве как о системе, не в таком ключе, во всяком случае. Для него это была трагедия, которая произошла с ним, с его матерью, каждый день происходит с бриттами. Что-то очень личное. Ему никогда не приходило в голову взглянуть на проблему с другой стороны.       Отчасти ему казалось, что вопросы, которыми невольно задаётся женщина, куда значимей, куда глубже, чем те, которыми задавался он сам. Аскеладд спрашивал: почему потомки древнего несравнимо более развитого, одухотворённого и утончённого народа притесняются и порабощаются дикими варварами, знающими только желания собственной плоти, и совершенно не важно, будь то саксы или даны? Но вопрос женщины звучал иначе: почему одни люди порабощают других точно таких же людей?       Она не делала различий между бриттами, саксами и данами, всё это не играло для неё совершенно никакой роли. Точнее, она не видела этих различий. Ведь на практике их и правда не было. Рабом может стать кто угодно и у кого угодно, это может произойти в любое мгновение, и во всём этом нет никакой системы, ничто не может гарантировать человеку, что всю жизнь он проживёт свободным, это никак не зависело от его поступков.       Наверно, с точки зрения христианина это и правда выглядело абсурдным парадоксом: как мудрый, всеведущий и всемилостивый бог мог создать мир столь хаотичный и непоследовательный? Да нет, дело же не только в этом. Мир никогда не казался ей «несправедливым», она родилась рабыней, её родители были рабами, и ей все говорили, что это естественный порядок вещей. А потом этот порядок оказался лишь иллюзией. Мир оказался сотканным из лжи, которой утешают себя сотни тысяч людей, трясущихся в страхе за свой завтрашний день. А кроме лжи в мире больше не было ничего.       Во всём этом женщина напоминала Аскеладду Кнута… и самого себя. Но если и Кнут, и Аскеладд однажды решили взять судьбу в свои руки, встать и сражаться, даже если сражаться придётся против целого мира, то она не захотела. Нет, не так. Она просто не видела смысла в этом сражении. Отчасти это и не удивительно, ведь ей никто никогда не обещал, что однажды явится кто-то – божественный спаситель или великий король древности – и протянет ей руку, укроет её от бед. В её мире никогда не было надежды.       В её мире никогда не было смысла.       Ему там просто не находилось места. Даже Аскеладда женщина выхаживала не из каких-то соображений, не чтобы добиться чего-то, а просто по сиюминутной прихоти. Она похожа на щепку, носимую волнами: беспомощная, не способная уловить их ритм, безразличная к тому, всплывёт она или утонет. Она ничего не смогла бы сделать, даже если бы захотела. Но она не хотела.       Странно. Аскеладда всегда раздражало подобное безволие. К людям, опустившим руки и уповающим на богов – или героев древности – он не испытывал ничего, кроме жалости и – если речь шла не о бриттах – презрения. Да. Быть может, в этом-то и состояло всё отличие. Женщина ни на кого не уповала. Она не ждала, что кто-то придёт и спасёт её. Она просто не верила, что само слово «спасение» несёт в себе хоть какой-то смысл, что это нечто большее, чем просто набор звуков.       Когда Аскеладд пытался себе представить мир, расстилавшийся перед взглядом женщины, ему становилось плохо до тошноты. Это мир хаоса, мир кромешной тьмы без единой крупинки света. Даже для самого Аскеладда мир был озарён светом, хоть это и были последние его лучи, серый свет сумерек, жалкие отголоски ослепительного величия прошлых столетий. В его мире был свет, хоть и только в прошлом.       Но в мире женщины света не было никогда.       Существование света в этом мире просто невозможно, даже в теории. Как можно жить в таком мире и не сойти с ума? И не попытаться наложить на себя руки? Хотя, конечно же, самоубийство тут столь же бессмысленно, как и любое другое действие.       Почему Аскеладда всё это так волнует? Почему ему становится плохо от понимания, что женщина до сих пор не покончила с собой только потому, что просто так получилось? Почему сейчас мёртвый взгляд её глаз кажется ему ещё более пугающим, чем в самом начале их знакомства? И почему изредка вспыхивающий в глубине их огонёк – столь драгоценным?       Ведь какое ему вообще дело, как она там видит мир? Пока она не забывает его кормить, его все эти тонкости не касаются.       Но её тон… от одного воспоминания волосы вставали дыбом. Аскеладду в жизни приходилось слушать много всяких рассказов людей о собственных горестях, бывали и пострашней. Но он не мог припомнить, чтобы такую историю хоть раз рассказывали настолько ровным тоном, с таким безразличием. Она рассказывала не для того, чтобы Аскеладд лучше узнал её, не для того, чтобы вызвать в нём сочувствие или жалость, а просто потому, что он попросил. Как если бы это была просто ещё одна история: о лесном короле, о святой Арильде, об одной рабыне-саксонке.       Это пугало. Её безразличие к самой себе пугало. Изношенность платья, небрежность причёски, круги под глазами, полнейшая безучастность ко всему, что с ней случилось и может случиться в будущем. Это всё просто не нормально.       Может, потому она и спасла Аскеладда? Потому и обратила на него внимание? Потому что увидела в нём то же самое безразличие к своей жизни? Потому что ей показалось, что он отдал свою жизнь просто потому, что для других людей так было нужно? Она впервые увидела самоубийцу, так она сказала. Впервые увидела то же самое отчаяние, что пожрало её душу.       Хоть в этом она и ошиблась.       Но ведь ей правда было интересно слушать его рассказы, ведь так? Ей правда нравилось учиться у него? Уход за ним и учёба у него придали ей жизни пусть и мимолётный, незначительный, но смысл. Почему-то Аскеладд чувствовал, как будто на него свалился огромный груз ответственности, который он может и не вынести. Как будто после его ухода она умрёт окончательно и так, даже если сам он и пальцем её не коснётся.       Но это же и к лучшему, разве нет? Ему не придётся марать руки, разве это не удобно?       — … слушаешь?       Аскеладд встрепенулся.       Дождь шуршал по крыше. Последнее время дожди участились, и женщина приходила на хутор мокрая с головы до пят. К счастью, погода стояла тёплая, так что простудой ей это вроде как не очень грозило, но Аскеладд всё равно ощущал смутную тревогу. Ведь она не стала бы ничего предпринимать, даже если бы угроза была серьёзной.       — Ты слушаешь? — повторила женщина.       — Что? Да, конечно, — Аскеладд обворожительно улыбнулся.       Конечно, он уже имел много возможностей убедиться на собственном горьком опыте, что такие улыбки на неё не действуют вообще никак, но от старых привычек порой поразительно сложно отказаться. На то они и привычки, впрочем.       Женщина приподняла правую бровь, потом вдруг подобралась к нему и положила одну руку на лоб ему, а другую – себе.       — Нет, я не болен, — огрызнулся Аскеладд, незамедлительно отстраняясь. — Просто задумался. Привычка, знаешь ли. Думать.       — Хорошая привычка, — согласилась женщина.       — Ты не поверишь, как я рад твоему одобрению. Так что ты там пыталась сказать?       — Говорят, король Кнут проиграл битву.       Аскеладд вздрогнул. Вот только этого ещё не хватало. То есть, конечно, одна битва – это вовсе не конец войне, но битва битве рознь, бывает всякое. Даже если данам удалось сохранить войско, для того, чтобы всё рухнуло, достаточно смерти всего одного человека…       — Он жив, — сразу пояснила женщина. — Говорят, поражение не было сильным, — она пожала плечами. — Но я в этом ничего не понимаю, а слухов ходит много.       — Это всё потому, что у Кнута совершенно нет опыта, — вздохнул Аскеладд.       — Но он же воюет весь прошлый год?       — Эдмунд воюет всю жизнь. А из Кнута и просто боец-то сам по себе никакой, — Аскеладд усмехнулся. — Отчасти я даже удивлён, что он в меня меч той стороной воткнул.       — Я бы посмотрела, как он попробовал бы воткнуть не той.       — Научилась говорить сложными предложениями.       — Тебе было надо.       И правда, научил на свою голову…       — Могла бы и не учиться, — проворчал Аскеладд. — Всё равно совсем уж заставить тебя я бы не смог.       Женщина в задумчивости возвела глаза к крыше, а потом покачала головой:       — Думаю, мне просто было всё равно.       Разумеется, равно как и со всем прочим в её жизни. Она не противилась просто потому, что не видела ни малейшей причины сопротивляться.       — А я думал, ты говорила, что я хороший учитель. И тебе вроде как нравилось.       Женщина снова задумалась. На этот раз она думала дольше. Возможно, что-то шевелилось у неё в голове. Быть может, она раздумывала над самим этим чувством – чувством, что ей что-то нравится. Чувством, так не вписывающимся в кромешную черноту её мира.       — Верно, — наконец, кивнула она. — Мне нравилось.       — На свободе тебе бы тоже понравилось, — не сдержался Аскеладд.       — Не вижу особой разницы, — женщина с безразличием пожала плечами. — Но… если бы я сбежала, сейчас ты был бы мёртв.       Аскеладд прекрасно понимал, что она имела в виду. Она говорила отнюдь не о какой-то выгоде для себя. Речь шла не о том, что ей бы не хотелось его смерти, что ей неприятна мысль о том, что, сложись всё иначе, Аскеладд был бы мёртв. Нет. Она просто пыталась объяснить ему его выгоду от того, что она не воспользовалась излишним доверием своего хозяина и не сбежала, когда у неё была такая возможность. Как будто Аскеладд сам не знал своей выгоды. Ей даже не приходило в голову искать выгоды для себя, что такая выгода вообще может существовать. Что он сам может желать ей какой-то выгоды.       Почему? Какое ему дело до неё?       — Попробуй хоть раз подумать о себе, — проворчал Аскеладд.       Но в голове почему-то билась и другая фраза: «Попробуй хоть раз подумать о ком-то кроме себя». О том, что кто-то другой может беспокоиться о тебе и о твоём благополучии. О том, что мир состоит не только из тебя и абсолютной черноты вокруг, о том, что кругом есть ещё люди, и не всем из них плевать на тебя. Подумай о них.       Зачем? С чего ему заботиться о ней? Он всегда ненавидел саксов, почему какая-то безвестная рабыня-саксонка должна стать исключением? А даже если вдруг стала – нет, конечно нет, такого быть не может – то какое до того дело ей самой? Как будто его сочувствие может что-то изменить в её жизни.       Женщина внимательно смотрела на Аскеладда. Он поёжился. Что значит этот взгляд? Что она видит?       — Всё-таки, — наконец, заговорила она, — это была плохая история.       — Уж не думаешь ли ты, что твоя история меня тронула? — фыркнул Аскеладд. — Я таких своими глазами видел сотни. Сотни таких я сотворил своими руками.       Женщина приподняла левую бровь. Потом вздохнула и вернулась к готовке. Может, оно и к лучшему, потому что разговор зашёл в тупик, а Аскеладд снова скатился до оскорблений. Он всегда скатывался до оскорблений, иногда завуалированных, иногда нет, если ему нечего было сказать. Если любое другое сказанное им слово опасно пролило бы свет на его сокровенные мысли и чувства.       Но теперь…       Он даже помыслить не мог, как женщина на самом деле относится к таким оскорблениям. Относится ли она к ним вообще хоть как-то? Слышит ли их? Понимает их смысл? Странно, но отчего-то Аскеладду казалось, что было бы куда лучше, если бы эти оскорбления очень сильно её задевали. Всё что угодно лучше, чем если бы она оставалась к ним полностью безразлична.       Хотя, если так вспомнить, тогда, когда он высказался о том, что рабы – это особая подлая порода, не имеющая ничего общего со свободными людьми и мало отличающаяся от скотины, женщина обиделась. И даже обернула эту речь в свою пользу, посмеявшись над ним в ответ.       Хм, а ведь если так подумать, могло быть и такое, что женщина видела его насквозь, и то, что видела, считала милым.       Аскеладд не очень понимал, что хуже.       А что хуже всего.       Вообще говоря, он вдруг перестал понимать очень многое, и в своей жизни, и в мире в целом. Основы его представлений о мире… нет, не пошатнулись. Они были достаточно прочны, чтобы выдержать какие угодно потрясения. Это просто он сам задумался, насколько они его устраивают.       Это пугало.       За малопонятными душевными метаниями, обучением чтению и письму и бесконечными дождями и грозами незаметно миновала середина лета. Отныне дни будут становиться один короче другого до самого Йоля, пока солнце вновь не начнёт отвоёвывать время у ночи. Но так долго Аскеладд точно не собирался задерживаться на хуторе.       Всё быстрей и быстрей приближалось время прощания.       Конечно, Аскеладд был по-прежнему недоволен своей формой, но проблема состояла в том, что вряд ли он сумеет её хоть сколь-нибудь существенно улучшить, оставаясь здесь. Меч в руки он брал куда чаще, чем палку и успел привыкнуть к его весу, так что в случае чего постоять за себя был вполне в состоянии. Наверно, десяток нападающих он раскидать бы и не смог, но, если подойти к сражению с умом, десяток легко превращается в два пятка или даже три (почти) тройки, а уж троих сразу-то Аскеладд одолеть вполне в состоянии.       По большому счёту, любой день подходил для прощания не хуже следовавшего за ним. Ждать до конца лета не имело особого смысла – и было попросту опасно. Кнут и Эдмунд наконец столкнулись, стоило Кнуту по неопытности совершить хоть одну ошибку, и всё решилось бы в самые ближайшие дни. Или же наоборот удача новичка могла принести ему быструю победу.       Тогда Кнут уйдёт, и его будет уже не догнать. Его следы заметёт снегом, и останется только бесконечное белое поле и цепочка холмов из бесконечности в бесконечность. Если так, то лучше было умереть тогда на пиру.       Эти мысли подпитывали силы и упорство Аскеладда, подгоняли его. Они требовали немедленно начать действовать, собрать все вещи и уйти, отправиться туда, на юг, где прямо сейчас куются судьбы мира, где глупый и наивный принц варваров стремится стать для мира новым Богом взамен того, что этот мир бросил. Казалось, эти мысли могли бы легко и непринуждённо подхватить Аскеладда, точно волна, сильное морское течение, и быстро донести его до самой цели.       Но в то же время что-то его держало. Что-то, точно в противовес растущим тревоге и азарту порождало в Аскеладде совсем другие мысли: Кнут так легко не проиграет, но и победа ему легко не дастся, не такой путь он выбрал; ещё пара недель ожидания погоды не сделают, Аскеладд станет только сильнее; он всё ещё не решил, каким путём добираться до Кнута, и особенно если тот по-прежнему в Уэссексе, надо тщательно взвесить все «за» и «против». В конце концов, надо разобрать все его пожитки и определить точно, чем он располагает.       Все эти мысли были вполне разумны, они имели смысл, они не были отговорками сами по себе. Но Аскеладд никак не мог взять в толк, что именно порождает этот поток «других» мыслей. Только лишь его собственная осторожность? Всего лишь жизненный опыт и природная предусмотрительность? Ему казалось, что он упускает из виду что-то очень важное. Что-то, что очень боится увидеть.       В конце концов, затягивать своё пребывание на хуторе не было смысла.       Однажды к вечеру очередная гроза загнала Аскеладда в сарай. Начало лета в этом году вообще выдалось дождливым и щедрым на грозы, иногда со всякими… гхм, «украшательствами». Вот и сейчас, он тренировался с мечом снаружи, стараясь не засандалить клинком в «Бьёрна» ради целости обоих и нервно оглядываясь через плечо на каждый отдалённый раскат грома, но внезапно обрушившийся ливень с градом загнали его под крышу. Ливень сам по себе удовольствие то ещё, а град, даже мелкий, способен сделать его хуже раз в сто, особенно если учесть, что среди всех этих тысяч мелких градин может найтись одна с голубиное яйцо, которая прилетит тебе прямиком в темечко. Ветрено было с самого утра, но к вечеру ветер разыгрался не на шутку, деревья скрипели и гнулись, и Аскеладд всерьёз опасался, что с сарая может сорвать крышу.       Или что женщину унесёт ветром по дороге. Зашибёт насмерть градом. Или убьёт молнией. Проклятье, что ему с ней делать?       Зачем ему вообще что-то с ней делать?       Всё-таки, с возрастом люди становятся слишком сентиментальными. Даже чудовища вроде Торкелля. Вроде Аскеладда. Интересно, Торс когда-нибудь…       Поскольку махать мечом в сарае неудобно и чревато всякими интересными последствиями, Аскеладд решил попытаться занять себя хоть чем-нибудь полезным и разобрать свои вещи – просто чтобы не думать о том, что, возможно, вот прямо сейчас женщина идёт где-то там в самом центре всего этого светопреставления, и ей даже не приходит в голову, что бурю можно попытаться где-нибудь переждать.       Прежде всего Аскеладда интересовали ценности. Опустившись на колени и разворошив солому, он достал тряпицу с запястьями. Вообще-то, если пустить в ход всё своё красноречие, можно попробовать убедить какого-нибудь купца, отправляющегося на юг – а купцов, кажется, не способны остановить ни война, ни мор, ни конец света – взять его с собой просто так, скажем, за работу (или даже прямо пообещать вознаграждение от Кнута). Хотя каждое запястье пойдёт за хорошую цену, у него их оставалось не так много, а колец или гривен так вообще ни по одной штуке. Да и за всякую мелочь вроде еды не будешь же платить чистым золотом. Где-то здесь должен был остаться и кошель.       Что-то брякнуло и выскользнуло из тряпицы в солому. Немного пошарив, Аскеладд к собственному удивлению извлёк на свет божий обломок котла. Забавно, а ведь он почти забыл об этой штуке. Единственное сокровище, которое у этой женщины оставалось от матери.       Внутри всё похолодело от мысли, что она могла найти этот осколок там, среди обгорелых костей. Нет, конечно нет, глупости. Она ведь говорила, что только думает, что среди прочих там есть кости её матери. А если бы она нашла осколок там, то точно бы знала, что её мать сгорела в том сарае заживо вместе с другими рабами. Оставалось лишь надеяться, что её мать умерла от болезни раньше.       Отчего-то Аскеладду вспомнилась битва при Марлборо, в которой Торфинн изловил для него Кнута. Ему вспомнился олень, пытавшийся убежать от пожиравшего лес пожара. Грациозное, быстрое и сильное молодое животное скакало изо всех сил, летело, точно стрела, точно драккар, на приливной волне врывающийся в речное устье, но огонь всё равно оказался быстрее. Он догнал зверя, лизнул его задние ноги, точно примериваясь, обхватил с боков, перекинулся на спину. Отчаянно сражаясь с мучительной смертью, олень стал кататься по земле в попытках сбить пламя. А в следующее мгновение огонь сожрал его полностью, оставив даже не жаренное мясо – угли. Логи сожрал мясо вместе с костями и корытом. Огонь сожрёт всё, до чего дотронется.       Подумать только, а ведь тогда это зрелище и впрямь показалось Аскеладду забавным – ведь какая ему разница, в том лесу горели заживо люди, которых он ненавидел. Люди, о которых он не знал ничего, даже имён, но всё равно ненавидел, ненавидел просто за то, что они есть. И ему было плевать кто они, откуда, сколько грехов совершили, сколько грехов замолили, во что верят, за что сражаются. Да, он прекрасно понимал, что смерть от огня ужасна, но только лишь глупые христиане заморачиваются такой бессмысленной дуростью, как сострадание.       Но причём здесь вообще сострадание? Какое ему дело до людей, сгоревших в том сарае? Они были рабами, многие из них были саксами… а если там были и бритты? Но когда огонь утих, кости их перемешались, и глядя теперь на одни лишь обугленные и раскрошившиеся скелеты, никто не сможет сказать, кто из них на каком языке говорил, во что верил, чьи предки дольше населяли эту землю.       Смерть уравнивает всех. Или неравенства не было никогда? Какие крамольные мысли…       Эй, Торс, ты об этом думал?       Но, между прочим, если так пораскинуть мозгами, ведь Аскеладд обязан этому обломку котла своей жизнью. И вовсе не потому, что тот, быть может, обладает некоей мистической силой, способной врачевать смертельные раны. Это мог быть самый обычный кусок старого котла без каких-либо особых свойств вообще. Но если бы этого обломка не существовало, если бы некий старый бритт не сумел оставить его после своей смерти какой-то рабыне-саксонке, а та не передала бы этот обломок своей дочери, то этой дочери потом не пришло бы в голову испытать силу обломка и попробовать выходить одного тяжело раненного викинга, о котором совершенно ничего не знала и которого ей не было никакой иной причины спасать. Невероятная цепочка совпадений, даже не известно, кем и когда запущенная, и вот Аскеладд сидит живой в этом сарае и никак не может решиться просто собрать вещи и уйти уже отсюда, потому что перед этим ему нужно будет убить хозяйку этого обломка.       Он колеблется? Нет, он всё уже давно решил. Он всего лишь тянет время, теша себя наивной иллюзией того, что это время у него есть. Откуда у него время?       Как знать, какой глубины мысли посетили бы Аскеладда ещё, если б он так и продолжил пялиться на обломок, но тут раздался поистине ужасающий грохот. Аскеладд едва не подскочил на месте, но тут ему на голову посыпались земля, солома, какие-то ветки, и полилась вода. Пугаться было некогда – схватив в охапку все вещи, он молниеносно перекатился в сторону, чтобы не оказаться в зоне поражения, если сверху решит рухнуть что-нибудь посущественней. Лишь оказавшись в сравнительной безопасности, Аскеладд рискнул поднять взгляд вверх.       Похоже, одно из деревьев, росших поблизости, делало это не слишком удачно и, не выдержав порывов ветра, рухнуло прямо на крышу сарая. Та из-за старости, ветхости и отсутствия должного ухода, естественно, в нескольких местах не выдержала и провалилась. Хорошо ещё, что все столбы и балки выдержали, иначе оно рухнуло бы прямиком на голову Аскеладду, тем самым положив конец его душевным метаниям. Просто, эффективно и оскорбительно глупо.       Сложив свои вещи там, где непогода их скорее всего не достанет (скорее всего – потому что уцелевшую часть крыши можно было считать водонепроницаемой только с очень большим допущением), Аскеладд встал и вышел наружу. Дождь, конечно, прекращаться пока и не собирался, но имело смысл осмотреть повреждения как изнутри, так и снаружи, чтобы понять, не рухнет ли на сарай что-нибудь ещё – или не рухнет ли он сам Аскеладду на голову.       Дождь лил как из ведра, с крыши вода буквально хлестала потоками, а никакого плаща, чтобы укрыться, у Аскеладда не было. В голове мелькнула мысль, что можно попробовать что-нибудь соорудить из постели, но потом он просто махнул рукой и смело шагнул под дождь. Тем более что, едва свернув за угол, Аскеладд увидел такое, в сравнении с чем перспектива намокнуть не казалась такой уж и неприятной. Ему захотелось заскулить, как избитая собака.       Женщина стояла буквально под поваленным стволом в небольшом зазоре, образовавшемся между деревом и стеной сарая, и с любопытством это самое дерево разглядывала.       В два прыжка Аскеладд подскочил к ней, схватил за плечи и выдернул из-под дерева.       — Никогда. Больше. Так. Не делай, — прорычал он.       — Мне кажется, оно упало на Бьёрна, — рассеянно заметила женщина.       — Да чёрт с ним с «Бьёрном»!       Она очень выразительно подняла обе брови.       — Что? — обиделся Аскеладд. — Он уже и так мёртвый, ему-то что будет?       — Ну как скажешь, — женщина пожала плечами.       В волосах у неё торчала пара мелких веточек, и Аскеладд терялся в догадках, залезла ли она под дерево из любопытства, или оно упало на то самое место, где она стояла. Правая щека чуть припухла, губа была рассечена, а на левой щеке…       … сажа?       Под этим-то ливнем? Аскеладд с удивлением обнаружил, что его руки тоже измазаны в саже – причиной стало обугленное на левом плече платье женщины. В саже были испачканы и рукав, и передник, и весь верх её платья.       — Что… с тобой случилось? — в недоумении спросил Аскеладд.       Женщина проследила за его взглядом и попыталась отряхнуть с плеча сажу, но отряхнула скорее небольшой кусок платья.       — Ничего страшного, — сказала она, решив более не усугублять повреждение. — Просто молния задела.       В глазах у Аскеладда потемнело, и когда он вновь начал осознавать себя и свои поступки, он уже тащил её в сарай, взвалив на плечо. Аскеладд с удовлетворением отметил про себя, что уже в состоянии унести на себе человека, пусть и весящего меньше Бьёрна раза в два. Оказавшись вновь в сарае, он придирчиво осмотрелся и усадил женщину на солому в том месте, где крыша была ещё вроде как целой.       — Раздевайся, — скомандовал Аскеладд.       И она молча без всяких вопросов или хотя бы самой крохотной заминки скинула платок, которым с переменным успехом укрывалась от дождя, распустила ворот платья и нижней рубахи и вытащила левую руку из рукава. Даже не пискнув, не попытавшись ни возразить, ни отшутиться, не смутившись ни на мгновение, чёрт возьми, поняв что-нибудь как-нибудь не так. Нет, она мгновенно уяснила, что он от неё хочет, и нисколько не смутилась его присутствием, как будто оно вообще ничего не значит.       Почему-то это было обидно.       Аскеладд незамедлительно отвесил себе мысленную оплеуху: в конце концов, это он сам виноват, что не туда смотрит и не о том думает. Она доверяла ему, и если он на пятом десятке всё ещё не в состоянии в присутствии женщины (любой) держать под контролем собственную похоть, то это его проблемы и с ним самим что-то не так.       А он ведь совершенно не обратил внимания на то, как она успела загореть за эти месяцы. Кожа её плеча почти сияла белизной на фоне золотистой от загара кожи на шее. Такой контраст между этими двумя оттенками волшебным образом почему-то делал женщину ещё более обнажённой, чем если бы она просто сидела тут совершенно голая. Её хотелось коснуться, провести пальцем по этой линии, разделяющей золото и белизну, вдоль шеи до ключицы…       Аскеладд отвесил себе ещё одну мысленную оплеуху и занялся делом.       Встав перед женщиной на колени, он аккуратно взял её левую руку. На ощупь кожа была теплее, чем можно было ожидать по такой погоде. Пальцы спокойно гнулись, ладонь вращалась, локоть сгибался – похоже, женщина полностью владела рукой. Что Аскеладда по-настоящему беспокоило, так это ожоги. Их было два: одно небольшое красное пятно, горячее на ощупь, располагалось на плече, второе точно такое же – на ладони у мизинца. От верхнего пятна по плечу расползалось множество странных отметин, похожих на ветви дерева, покрасневших, выпуклых и горячих. Аскеладд боялся их трогать и еле коснулся одной из отметин, скользя вдоль кожи подушечками пальцев. Как мало было в этом смысла, его пальцы уже давно потеряли чувствительность. Впрочем, не похоже, чтобы эти прикосновения причиняли женщине боль.       — У тебя где-нибудь ещё остались тряпки, годные для перевязки? — спросил Аскеладд.       Женщина задумалась:       — Посмотри у двери под крышей. Если она не протекла, — она взглянула на своё плечо. — Но это лишнее. Тут ничего страшного.       — Ничего страшного? Ты же в курсе, что люди от удара молнии умирают? — вкрадчиво полюбопытствовал Аскеладд.       — Но меня же только задело. Видишь, даже раны нет. Я в порядке, — женщина даже повела плечом в доказательство своих слов.       — А вот это вот что? — Аскеладд указал на ветвистый ожог.       — Просто небольшой ожог. У меня такое уже было.       Аскеладд моргнул. Очень медленно, как будто это могло как-то помочь.       — Тебя уже била молния раньше? — спросил он.       — Да. Когда я была дитя, — с пугающей готовностью кивнула женщина. — Вот, — она наклонилась и задрала юбку, обнажая правую ногу по колено.       Аскеладд сглотнул.       — Даже не увидишь, если не знать, — женщина ткнула пальцем в бледное-бледное пятно на самой коленке, едва выделявшееся на коже.       Точно такие же бледные и еле заметные, по направлению к ступне от него расходились всё те же ветвистые отметины. Аскеладду пришлось напрячь зрение до предела, и то он вряд ли бы что-нибудь увидел, если бы женщина не показала ему сама.       — И… часто тебя бьют молнии?       — Пока два раза.       — Давай на этом и остановимся, хорошо? — Аскеладд похлопал женщину по правому плечу и отправился на поиски полотна для перевязки.       Он быстро нашёл искомое, завёрнутые в мешковину рваные полосы белой ткани, почти не пострадавшие от влаги. Разворачивая их и прикидывая, сколько ему понадобится, Аскеладд со смешанным чувством думал о том, что некогда эти полосы были частью его тоги. Странно, всего пару месяцев тому назад он от подобного известия бы очень расстроился, но сейчас это казалось ему всего лишь забавным курьёзом.       Кстати, интересно, где там пелёнки?       Курьёзом казалось и то, что эти остатки его тоги пойдут на то, чтобы обработать рану саксонки, полученную от удара молнии. Интересно даже, кто постарался, Тор или Юпитер?       Вернувшись назад к женщине, Аскеладд ещё раз осмотрел ожог. Поскольку после удара молнии женщина продолжала идти под дождём, тот должен был как следует охладить и промыть ожог, так что дополнительно его промывать не имело смысла.       — Болит? — Аскеладд легко подушечкой пальца нажал на верхнее пятно.       — Нет.       Он внимательно посмотрел ей в глаза:       — Ты можешь ответить честно?       Женщина вздохнула и отвела взгляд:       — Немного жжётся.       — Вытяни руку.       Ветвистый ожог охватывал не всю руку, а только часть предплечья, поэтому Аскеладд отдельно перевязал плечо, отдельно ладонь женщины – если без нужды перевязать всю руку целиком, это только принесёт лишние неудобства. После того, как он закончил перевязку, женщина с любопытством поднесла левую ладонь к глазам и осмотрела повязку.       — Что-то не так? — спросил Аскеладд.       — Ты хорошо умеешь перевязывать.       — Видишь ли, при моём занятии люди очень часто поручают разные ранения, и со всеми ними надо уметь что-нибудь делать.       — Но выхаживать раненных – женская работа.       — А если нет женщин?       — А если нет?       Под её пристальным взглядом Аскеладд вздохнул.       — Да, да, ты права, когда женщин взять негде, мужчины сами прекрасно справляются с женской работой, ничего у них не отваливается.       — Как и женщины с мужской.       — Ну тут уж тебе виднее.       — Была новая битва.       Аскеладд поморщился. От этой новости он не ждал совершенно ничего хорошего. Была битва, Эдмунд разметал войско данов благодаря хитроумной тактике, тело Кнута бросили на съедение воронам, а голову выставили на всеобщее обозрение у лондонских ворот. Что-нибудь такое.       — Опять Эдмунд? — тяжело вздохнул Аскеладд.       — Наверно.       — Наверно?       — Там сложно. Говорят разное. Что битва длилась два дня, и утром третьего дня Кнут отступил.       Как ни странно, в чём-то это были даже хорошие новости. Похоже, Кнут попытался прихлопнуть Эдмунда одним ударом, но ничего не вышло, битвы шли тяжело, и поэтому он решил не разбрасываться попусту жизнями своих людей. Это было очень разумно. Всё-таки, мозги у этого мальчишки всегда были, просто некоторые доброжелатели никак не давали ему ими воспользоваться.       — Ещё говорят, — рассказывала женщина, — что Эадрик Стреона – ealdorman Мерсии, — она замялась, — то есть, как… ярл?       — Я знаю, кто такой ealdormen, спасибо за пояснение.       — Ты умный.       — Я знаю.       — Так вот, — нисколько не смутившись, продолжила женщина, — что он поднял отрубленную голову и объявил, что это голова Эдмунда. И английские войска почти бежали с поля боя.       — Но Эдмунд выжил? — на всякий случай уточнил Аскеладд.       — Да. Он показал себя людям. Говорят, сражение было очень жестоким, и в его центре был Торкелль Длинный.       Да покажите Аскеладду ту битву Кнута, в центре которой Торкелля бы не было.       Он усмехнулся:       — Ты же видела Торкелля Длинного?       — Он, — женщина замялась, явно силясь подобрать слова, — выдающийся… человек.       Аскеладд не выдержал и фыркнул.       — В высоту, — добавила она. — Но поесть и выпить тоже любит.       — Это называется «жрать, как не в себя». Там на пиру ты так внимательно его рассматривала?       Женщина в задумчивости почесала правую щёку.       Этот жест вновь обратил внимание на Аскеладда на то, о чём он едва не забыл – потому что на фоне удара молнией это обстоятельство смотрелось как-то бледно. Припухшая щека и рассечённая губа.       — Я подливала вам вино. Обоим.       Аскеладд моргнул. Мысли лихорадочно закрутились в тщетных попытках извлечь из глубин памяти хоть какие-нибудь воспоминания о том, кто на пиру подливал ему вино. Как будто тогда он вообще мог обратить на это внимание! У него была куча занятий поважнее, чем рабов разглядывать. Он даже не помнил, подливали ли ему вообще вино, или он так и нянчил один-единственный рог. Впрочем, он не стал бы обращать внимание на рабов, даже если бы не случилось ничего из того, что произошло в итоге.       И всё же почему-то ему казалось, что он должен… что-то… как-то…       — Ты не помнишь, — заключила женщина.       Аскеладд криво улыбнулся:       — Ты тоже на меня особо внимания не обращала, пока я Свену голову не отрубил. Там ещё и Торкелль сидел, а рядом с ним кого угодно проглядеть можно.       — Обращала, — возразила женщина. — Из-за тоги.       — Настолько необычный наряд?       — Я…, — она замялась, — я подумала, как… как странно, что взрослый мужчина запелёнатый, как младенец, — скороговоркой выдохнула она.       На самом деле, Аскеладд не сильно удивился. Он даже сумел почти не перекоситься в лице. Если бы на пиру к нему кто-нибудь подошёл с похожей претензией, он бы немедленно послал это необразованное хамло туда, куда полагается. Но сейчас Аскеладд почему-то просто почувствовал себя неловко. Он отвёл взгляд, и тот незамедлительно соскользнул с забинтованного плеча женщины ей на ключицу, а с неё ещё ниже.       — Может, оденешься уже? А то простынешь, — проворчал Аскеладд.       Точно, она же насквозь мокрая. Чтобы как-то решить эту проблему, а заодно перестать пялиться на женщину, пока она натягивает назад и зашнуровывает рубаху и платье, он сходил за своим одеялом и, вернувшись, накинул его женщине на плечи, после чего вновь перевёл взгляд на дыру в крыше.       — Чудо, что стена выстояла, — пробормотал он. — Для каких вообще целей этот сарай строили, если он пережил уже, кажется, практически всё?       — Для кобылы, — невинно предположила женщина.       — Хватит. Мы оба знаем, что несчастное животное тут ни при чём, — Аскеладд покосился на неё.       Теперь, когда все приличия были восстановлены, взгляд его вновь притягивала припухлость на правой щеке, более того, не замечать её и рассечённую губу стало практически невозможно. Но это же нормально, когда хозяева бьют своих рабов. Его это не касается.       Хотя нет.       Если всё дело в том, что хозяевам наконец надоели слишком частые и слишком долгие отлучки женщины, это касалось его напрямую. А в свете последних новостей о военных неудачах Кнута среди данов могли расти тревожные настроения. Даны могли бояться, что Эдмунд сначала разделается с их предводителем, а потом примется и за них. Всё же началось с того, что Этельред не захотел терпеть больше данов на «английской» земле. На фоне всего этого неизвестно где подолгу пропадающая рабыня-саксонка выглядит очень подозрительно. Её даже могли бы убить просто так на всякий случай.       — Тебя… часто бьют хозяева? — спросил Аскеладд.       Он прекрасно знал ответ на этот вопрос. За последние три месяца он ни разу не видел на ней следов побоев, уж тем более на лице.       — Что? — женщина удивилась, а потом, видимо, сообразив, коснулась правой щеки. — А это? Не волнуйся, ничего особенного.       — Можно я не поверю, что ты просто неудачно споткнулась?       Она смерила его невыносимо долгим взглядом, но Аскеладд сумел его выдержать. В конце концов, раз уж это касалось и его тоже, он имел право знать все подробности.       — Это не хозяева, нет, — наконец, сказала женщина.       Аскеладд тяжело вздохнул:       — Не заставляй меня выжимать из тебя ответ по капле. Если люди в городе начинают подозревать тебя в чём-то, потому что ты саксонка и невесть где пропадаешь…       Женщина высоко подняла левую бровь. Видимо, подобное ей и в голову не приходило.       — Нет, нет, ничего такого, — она покачала головой и вздохнула. — Просто вернулся Хради.       Забавное ощущение. Аскеладд пока что не знал об этом Хради ничего, кроме имени, но уже пребывал в полнейшей уверенности, что при первой же встрече, буде она состоится, сломает ему нос.       Для начала.