Авалон на закате

      У Аскеладда болело всё тело целиком. Последний раз нечто подобное он испытывал, верно, в семилетнем возрасте, когда попался под горячую руку в дрова пьяному конюху, напившемуся с горя из-за того, что застал женщину, которую считал своей, в постели с кем-то там другим. Но тогда это просто было больно и отчасти обидно, а сейчас же ещё и неимоверно унизительно.       Он просто не привык столько ходить пешком.       Легко и весело, конечно, покрикивать на своих людей, чтоб шевелили колодами, самому при этом восседая на лошади (хотя, по правде, за день в седле задницу успеваешь отбить так, что мама не горюй, да и поясницу потом ломит знатно), но вот топать пешком, а даже если и по нахоженной дороге – вот это совсем не весело. Всё-таки Аскеладд – человек моря, а не суши, он на большой земле только зимы пережидает, а так вся его жизнь протекает на борту корабля. Протекала. Ему никогда не приходилось покрывать такие большие расстояния просто на своих двоих, тем более несколько дней подряд.       Нет, им жизненно необходимо найти корабль на юг, потому что Аскеладд физически не способен преодолеть всё это расстояние пешком, и этот однодневный переход от устья Трента до Гейнсборо прекрасно это показал.       До Хумбера они с Фритгит добрались к вечеру второго дня, на следующее утро перебрались через Трент, отпустили лодку свободно плыть, куда она там уплывёт, и направились на юг в поисках дороги, что привела бы их в Гейнсборо. Нашли её сравнительно быстро, и Аскеладд уже наивно подумал, что на этом трудности закончились, но как бы не так. Он не придал особенно большого значения тяжести в ногах, возникшей уже к полудню, тем более что пришло самое время сделать привал, и он смог немного передохнуть. Но вот дальше стало куда тяжелее.       Разгар июля, послеполуденное солнце жарило в полную силу, земля нагревалась, и жар стоял в воздухе, а укрыться было особенно негде. Тяжесть в ногах вернулась очень быстро и с каждым шагом становилась только сильнее, расползаясь на бёдра, поясницу, спину, и дальше, дальше, по всем уголкам тела. Ступни с непривычки разболелись, и только чудом Аскеладд умудрился не сбить себе ноги.       Причём на Фритгит из всего этого подействовала разве что жара. В остальном, похоже, она чувствовала себя совершенно нормально, и замедлила шаг только потому, что поняла, что быстрее не может идти Аскеладд. К счастью, она ничего не сказала и даже не предложила ему опереться о её руку – скорее всего, потому что прекрасно понимала, что он с негодованием откажется. Вместо этого она то и дело находила поводы остановиться то на цветы поглядеть (с учётом её каменного лица это предложение выглядело болезненно ненатурально – ровно до тех пор, пока она не начала рассуждать, какие с этими цветами можно сделать отвары), то овец оценить, то посмотреть, как рыба в реке плещется – и всегда там, где было на что опереться и хоть немного передохнуть.       Сказать по правде, это было невероятно унизительно.       И в то же время… она просто искренне заботилась об Аскеладде, ещё и принимая во внимание его характер, щадя его гордость. Он совершенно не мог припомнить, когда последний раз кто-то был настолько к нему внимателен. Это было слишком непривычно. Тем более что в своих проблемах Аскеладд был виноват сам.       Он был слишком наивен, полагая, что его прогулки по лесу смогли подготовить его к такого рода переходу. Он совершенно не представлял себе его длину и тяжесть, не предвидел многих трудностей, и потому, конечно, с размаху сел в лужу. До Гейнсборо он дополз, кажется, на одном только упрямстве.       Когда надо, он может быть не менее упрямым, чем Торфинн.       Аскеладд потянулся, разминая одеревеневшие мышцы, немедленно отозвавшиеся на движение новой волной боли, и непроизвольно сделал глубокий вдох. И тут же закашлялся от стоявшей в воздухе вони. Странное ведь дело получается. Кожа нужна всем – на сапоги, ремни, ножны, щиты, шлемы, да и всякого по мелочи. Но кожевенников никто не любит, обзывают вонючками, и хотя такой мастер в любом поселении часто необходим, жить им приходится на отшибе, почти как пария. Абсурд, как и многое другое в этой жизни, хотя и вполне объяснимый – Аскеладду бы тоже не хотелось провести всю жизнь в окружении подобных запахов.       В то же время он сильно подозревал, что исключительно благодаря вынужденной обособленности кожевенной мастерской им с Фритгит вчера так легко удалось найти себе ночлег, заявившись в город уже в глухой ночи – кожевенник и его жена попросту истосковались по живому общению. У Аскеладда, правда, тогда общаться особенного настроения не было – он хотел только лечь, снять сапоги, вытянуть ноги, и чтобы все отстали – да и не знал он никаких новостей из Йорка или ещё хоть откуда-нибудь, так что эту часть Фритгит пришлось во многом взять на себя. При её разговорчивости и вообще стиле излагать свои мысли зрелище вышло, конечно, занимательное.        Тем не менее их накормили и даже уложили спать у очага на скамьи, специально для этого сдвинутые вместе – хотя и Аскеладд, и Фритгит несколько раз сказали, что не стоит с этим заморачиваться. Более того, хозяева даже умудрились в процессе несколько раз извиниться за то, что не уступают им спальни, потому что там уже спят дети, и не хотелось бы их тревожить.       Утром Фритгит разоспалась, как и обычно, впрочем, и Аскеладд не стал её будить. Как ни странно, это даже отчасти тешило его самолюбие – не только она заботилась о нём, но и он вроде как заботился о ней. Во всяком случае, не мешал ей вволю поспать. Поправив на Фритгит одеяло, он тихонько выскользнул по своим делам, а потом просто остановился рядом со входом, нежась на утреннем солнышке и пытаясь осмыслить собственную жизнь и дальнейшие на неё планы. И всё же… интересно, город всегда был настолько вонючим местом, или это просто после трёх месяцев вынужденного отшельничества он так отвык от обычных запахов человеческого жилья? Нет, за вычетом, конечно, всех этих прекрасных ароматов дубильных процессов…       Из дома выскочил пацан, наверно, ростом Аскеладду по пояс, и практически с разгона в него врезался. Аскеладд, не успевший отскочить по той причине, что сейчас всякое движение требовало от него осознанных целенаправленных и очень больших усилий, тихо выругался сквозь зубы. Мальчишка отскочил в сторону, взглянул на него заспанными глазами и с неприкрытым раздражением спросил:       — Ты ещё кто?       А Торфинн, наверно, был примерно такого же роста, когда они, гхм, встретились. Только волосы посветлее и покороче. А ведь Аскеладд всегда – всегда – какой-то частью своего сознания воспринимал его именно таким, мелким шкетом, дикими криками бесконечно сотрясающим воздух от бессильной злобы. Впрочем, с криками и бессилием за десять лет и правда ничего не поменялось.       — Я гость твоего отца, — усмехнулся Аскеладд и попытался взъерошить пацану волосы, но тот ловко увернулся.       — Шатаются тут всякие, — проворчал он и вытер нос рукавом рубахи. — А имя у «гостя» есть?       — Когда спрашиваешь чьё-то имя, следует сначала представиться самому.       — Буду я представляться всяким бродягам.       Нет, этот мальчишка определённо всё больше и больше напоминал Торфинна. В плохом смысле.       А бывает хороший?       Начало разговора явно не клеилось, но Аскеладд сильно сомневался, что этот мальчишка в состоянии дать ему какую-то актуальную информацию о Кнуте и его военной кампании или хотя бы о том, на каком корабле можно было бы до Кнута добраться, так что большой беды в том не было. А лишний раз называть своё «имя» Аскеладду не хотелось категорически.       Во всех своих размышлениях о том, как бы ему с успехом продолжительное время скрывать свою личность, он больше заботился о своей внешности, чем об имени. Оно и понятно, конечно, в конце концов, людей, запомнивших его внешность, не в пример больше, чем тех, кто мог запомнить, как его зовут. К тому же Аскеладд слишком отвлёкся на попытки заставить Фритгит называть его «Аскеладдом», и совершенно упустил из виду, что это прозвище весьма необычно и наверняка заставит присмотреться к нему людей, с которыми он был знаком хотя бы поверхностно, сколько бы их ни осталось.       Так или иначе, но когда кожевенник вдруг поинтересовался, как зовут его гостей, у Аскеладда не оказалось заранее заготовленного ответа, а решать надо было быстро, поскольку даже малейшая заминка неизбежно вызвала бы подозрения. Оглушённый возмущением от собственной непредусмотрительности, он ляпнул первое, что выскочило на язык, и хотя немедленно о том пожалел, слово – не воробей.       Так Аскеладд стал «Бьёрном».       Нет, справедливости ради, это не самый плохой вариант, в голову в такой-то спешке могло прийти вообще всё, что угодно, от «Луция» до «Олафа» и, прости господи, «Хради», чтоб ему на том свете икалось. И всё же у Аскеладда невольно возникало ощущение, что, умирая, Бьёрн его проклял, и теперь в том или ином виде будет преследовать его весь остаток аскеладдовой жизни. Конечно, в целом Аскеладду было совершенно всё равно, как называться, а «Бьёрн» – достаточно бесцветное имя, чтобы никто даже ухом не повёл, его услышав, и всё же.       Преследовала Аскеладда и святая Арильда. Разумеется, он не мог сказать открыто, что ищет встречи с Кнутом, не в последнюю очередь потому, что тогда обязательно встанет вопрос, а на кой ляд он потащил с собой в военный лагерь «жену». Конечно, у человека, который согласится их отвезти, этот вопрос так или иначе возникнет, но к тому времени Аскеладд надеялся придумать что-то вменяемое. Конечно, он мог просто сделать вид, что дело достаточно щекотливое, чтобы лишний раз о нём не распространяться… но тут, заметив, что он замялся, на помощь пришла Фритгит.       Не дрогнув ни лицом, ни голосом, без какого-либо предупреждения, которое позволило бы Аскеладду хоть как-то приготовиться к тому, что ему пришлось услышать, она заявила, что они отправились в паломничество поклониться святой Арильде, чтобы та заступилась за них перед богом, чтобы тот послал им наконец ребёнка. Аскеладд чуть не поперхнулся пивом, но прямое лицо сохранить всё же сумел… знал бы кто, чего ему это стоило.       Кстати о детях, интересно, помогло ли Фритгит её зелье? Ей понести сейчас будет очень некстати, а уж понести от Хради будет исключительно некстати всегда.       — Доброе утро.       Аскеладд обернулся. Фритгит стояла в дверях дома, щурясь на солнце.       — Как спалось? — елейным голоском поинтересовался он.       Она в недоумении приподняла левую бровь:       — Что-то случилось?       — Нет, нет, всё отлично, — Аскеладд нарочито бодро улыбнулся. — Так хорошо спалось?       Фритгит кивнула.       — Ты забыл, — сказала она, протягивая ему меч.       Он почувствовал, как улыбка примерзает к лицу:       — Да, спасибо.       В принципе, Аскеладд уже не раз обращал внимание на то, что полученное им воспитание и представления о приличиях ему чаще мешали, чем помогали. Всё-таки приличный человек никогда не станет викингом, уже давно пора было это усвоить.       Вчера, раз уж им пришлось-таки ночевать в одной постели, Аскеладд решил повести себя как честный человек, и перед сном положил на её середину меч, тем самым проводя границу между собой и «девицей» – хорошо, технически она уже давно не девица – тем самым подчёркивая и гарантируя полное отсутствие подлых намерений со своей стороны. Фритгит, судя по тому, как долго она рассматривала этот меч, идею не очень поняла, однако ж, ничего не сказала, и что-то подсказывало Аскеладду, что если он попытается на словах объяснить суть своей задумки, то выйдет всё это очень глупо и неубедительно. Так или иначе, заснул он в полнейшем восхищении от собственного благородства.       А проснулся в обнимку с Фритгит.       Аскеладд как-то не мог припомнить за собой привычки хватать что-то во сне, так что уже одно это совершенно его деморализовало. Однако действительность оказалась ещё хуже, чем ему подумалось поначалу, потому что сама Фритгит лежала на боку к нему спиной и в обнимку с его мечом.       Неужели обнимать меч настолько приятней, чем живого человека?!       Хорошо ещё меч в ножнах был, а то бы порезалась. Нет, нет, он совершенно не о том думает. Проблема совсем не в этом. В чём именно, однако, Аскеладд так и не придумал, но, во всяком случае, он осознал её наличие, а это уже половина решения.       Привязывая меч к поясу, он украдкой покосился на Фритгит. Она стояла, позёвывая и потягиваясь, явно ещё не до конца проснувшаяся, и задумчиво почёсывала правую щёку, на которой краснел отпечаток рукояти меча. Аскеладд поморщился. Он, строго говоря, вообще ни на что не претендовал, и меч между ними положил как раз в знак отсутствия каких-либо претензий, но почему-то никак не мог избавиться от гадкого ощущения, что он проиграл собственному мечу. В чём проиграл? Почему это так важно? Это вообще важно?       Чтобы лишний раз не расстраиваться, Аскеладд решил перевести взгляд на что-нибудь другое, и как-то так получилось, что этим самым взглядом упёрся в её платье. Если это вообще можно назвать платьем. Больше похоже на лохмотья. Может показаться, что в пути на них напали и обобрали, и Фритгит, чтобы прикрыть наготу, пришлось завернуться в старую половую тряпку. Нет, это совершенно точно не дело. Даже если оставить в стороне практический и эстетический аспекты проблемы, у всех встречных неизбежно будет возникать один и тот же вопрос: почему Аскеладд выглядит как человек, а его «жена» – как нищая оборванка?       Кстати, хорошая мысль. Скорее всего, только под этим предлогом у него и получится уговорить Фритгит, что ей нужна новая одежда.       — У вас в городе есть сапожник, который готов быстро и за разумную цену изготовить пару обуви? — за завтраком поинтересовался Аскеладд. — И нет ли у хозяйки платья, которое она готова была бы продать? Как видите, моей жене очень нужно новое платье.       Фритгит замерла, не донеся ложку с кашей до рта – ха, попалась! Кожевенник с женой молча переглянулись, в чём Аскеладду почудился немой упрёк. В конце концов, у всех свои обстоятельства, нельзя же судить человека, ничего о нём не зная. Воцарившуюся за столом тишину нарушил мальчишка, этим утром врезавшийся в Аскеладда, судя по всему, старший сын.       — Я бы посоветовал нового мужа, — заявил он, не прекращая наворачивать кашу за обе щеки.       Мать немедленно отвесила ему подзатыльник – судя по всему, не первый и далеко не последний раз в его жизни, и не похоже, чтобы это сработало хоть единожды.       — Я сама хотела вам предложить, — заговорила жена кожевенника, — но подумала, что ваша жена взяла какой-то обет…       — Я думаю, святая Ари…, — немедленно ухватилась за эту мысль Фритгит, но Аскеладд жестом попросил её замолчать.       — Вы будете очень любезны, — благодарно улыбнулся Аскеладд. — Назовите цену, я заплачу столько, сколько вы пожелаете.       — Нет, нет, что вы, — возразил кожевенник. — Это долг любого христианина – помогать нуждающимся, ибо в них к нам является сам Христос. Позвольте, пусть это платье будет нашим скромным даром.       Его жена согласно кивнула. Ну хоть какая-то польза от христианства.       Впрочем, не похоже, что новость о том, что платье достанется им бесплатно, Фритгит сколько-нибудь успокоила. Она продолжила разглядывать собственную ложку, хотя от участия в беседе и самоустранилась. Аскеладда немного беспокоило то, что несмотря на все обещания и заверения, он всё равно начал принимать решения за неё, даже с ней не советуясь, но не сказать, чтобы у него был особенно большой выбор. Если бы он попытался обсудить с ней этот вопрос заранее, вряд ли у него удалось бы уговорить её. Фритгит не привыкла думать о себе, и потому не понимает вплоть до игнорирования, отчего бы о ней думать кому-то ещё.       После завтрака, смирившись со своей судьбой, она пошла следом за женой кожевенника вглубь дома, а сам кожевенник тем временем остался объяснять Аскеладду, как в городе найти сапожника и во сколько может обойтись визит, особенно с учётом срочности всего дела. В принципе, сумма вроде как получалась вполне посильная, и в то же время было совершенно очевидно, что Фритгит без знания этой суммы определённо будет житься спокойнее.       Ещё прочнее Аскеладд утвердился в этой мысли, когда она вернулась к нему уже одетая, в новом фартуке и с нормальным платком на голове. Двигалась она медленно и неловко, явно боясь испортить полученную одежду, а выражение лица у неё отсутствовало настолько, насколько это в принципе возможно для существа, у которого само лицо всё-таки есть.       — Ну как тебе обновки? — улыбнулся Аскеладд.       Фритгит кивнула, но с таким каменным лицом, что трактовать этот кивок можно было вообще как угодно.       — Да будет тебе дуться, теперь хотя бы как человек выглядишь.       — В этом не было нужды.       — Фритгит, — он аккуратно взял её за плечи и наклонился к уху, чтобы никто посторонний случайно ничего лишнего не услышал, — свободный человек вполне может носить хорошую одежду, это нормально.       — Но…       — К тому же, посуди сама, мы с тобой были одеты слишком по-разному, это вызвало бы кучу вопросов. И эти люди сами предложили тебе взять эту одежду, нет ничего плохого в том, чтобы принять помощь другого.       — Мне… нечем им отплатить.       — Будет тебе! Они же и не просят оплаты. Как там – во всяком нищем мы почитаем Христа?       Фритгит смерила Аскеладда долгим пристальным взглядом, чуть приподняв правую бровь.       — Если тебя это так волнует, то викинги просто сожгли бы дом, убили всю семью и взяли бы все вещи силой, — проворчал он. — Так что хватит артачиться, отказываться от предложенной помощи невежливо.       Она потупилась:       — Хорошо, мой господин.       Аскеладд поморщился.       — Я тебе не хозяин, убери своего «господина» куда подальше.       Теперь Фритгит приподняла левую бровь:       — Жёны так называют своих мужей, нет?       Теперь пришёл черёд Аскеладда поднимать брови. В силу некоторых обстоятельств – а именно, так уж получилось, у него никогда не было жены – он не имел ни малейшего представления, как предполагается обращаться друг к другу в таком положении. Но одно он знал точно: «господином» его звали слуги – большинство из которых, естественно, были рабами – и женщины на одну ночь, и поскольку Фритгит не была ни тем, ни другим, то и слов этих он слышать от неё не хотел.       — Мне не нравится, — отрезал Аскеладд.       Она задумалась. Некоторое время пожевав губы, с самым невинным выражением лица, точно без всякого подвоха, Фритгит предложила:       — Свет мой?       Он поперхнулся.       — А ещё варианты есть?       Она в задумчивости почесала совсем уже бледный отпечаток от рукояти меча на щеке и предложила:       — Любовь моя? Сердце моё? Моё солнце?       — Ты издеваешься?       Точно такое же выражение лица он видел у неё, когда пытался заставить называть его «Аскеладдом».       — Ты же понимаешь, — зашептал он ей в самое ухо, — что при всех называть меня «Луцием» будет неразумно?       — Милуются прям с утра пораньше! — вдруг громогласно возмутился сын кожевенника. — Людей бы постыдились!       Аскеладд подумал, что с большим удовольствием придушил бы мерзавца своими руками.       — Ладно, не важно, — он отстранился и отпустил плечи Фритгит. — Идём, у нас ещё дела в городе.       — Разве я не буду тебе мешаться? — удивилась она.       — Мешаться? Мне? А ботинки я на чью ногу мерить буду?       — Мне не нужны…       — Фритгит, я тоже могу быть упрямым! И, клянусь тебе, мы будем спорить до тех самых пор, пока ты не согласишься.       — Только в угол тогда подвиньтесь, а то на проходе стоите, мешаетесь, — посоветовал мальчишка. — Встали тут…       Аскеладд сделал над собой усилие и полностью проигнорировал и этот выпад тоже. Фритгит смотрела в сторону и в пустоту, но когда он взял её за руку и потянул, чтобы выйти, наконец, из дома, она подчинилась. Он не собирался становиться ей хозяином и не хотел распоряжаться ею и её жизнью, но если для того, чтобы она наконец захотела жить, ему придётся время от времени заставлять её – что ж, быть посему. Главное, незаметно для себя не перейти ту грань, за которой он перестанет в её глазах отличаться от всех её предыдущих хозяев.       Но где эта черта?       Идя по городской улице мимо домов и ремесленных мастерских, огибая зазевавшихся прохожих, уворачиваясь от бродящих прямо под ногами собак и свиней, Аскеладд начал потихоньку осознавать, как сильно, оказывается, его изменили три месяца уединения на хуторе. Потому что совершенно неожиданно для себя он чувствовал себя неуютно. В скоплениях людей ему виделась угроза, ему казалось, что его провожают взглядами, причём отнюдь не доброжелательными, что он в центре всеобщего внимания. Конечно, это было не так. Может, Гейнсборо и не Йорк, но чужаков здесь хватает, чтобы местные не косились с подозрением на каждого первого.       Вообще-то, Аскеладд ожидал, что будет чувствовать себя совершенно иначе, и отчасти даже предвкушал этот «выход в люди». В конце концов, он оказался в привычной среде, в датском поселении, пусть и довольно большом, где всё знакомо настолько, насколько это в принципе возможно. За время своего вынужденного отшельничества он успел истосковаться по людям, ведь всю свою жизнь он провёл, постоянно находясь в чьём-то обществе, будь то на корабле, на чьём-то хуторе во время зимовки… или даже в военном лагере. Конечно, общество Фритгит могло быть весьма… занимательным, и всё же его одного Аскеладду было мало.       Во всяком случае, так ему казалось раньше.       Он покосился на Фритгит. Она молча шла рядом, опустив глаза к мостовой, похоже, нимало не интересуясь местом, в котором оказалась. Впрочем, значительную часть своей жизни она провела в Йорке, так что сейчас вокруг и правда не было ничего для неё непривычного, и потому интересного. Или, быть может, она боялась, что может встретиться взглядом с кем-то, кто узнает её?       Аскеладд усмехнулся и ободряюще приподнял её за плечи:       — Не волнуйся, мы в полной безопасности.       Она покосилась на него, приподняв левую бровь.       — Я хочу сказать, — решил пояснить он, — тебе незачем сверлить взглядом грязные деревяшки у себя под ногами. Ты свободная женщина, а свободные люди не прячут взгляд.       Теперь Фритгит приподняла правую бровь:       — Тебя правда это волнует.       — Волнует что? — насторожился Аскеладд.       — Свобода и рабство.       — Потому что это один из важнейших водоразделов в статусе человека. Человек, получивший клеймо рабства, уже никогда его не смоет, — он мрачно усмехнулся. — Так говорят.       — Ты в это не веришь?       — В этом мире все люди рабы чего-то или кого-то. Христа, например. Лично мне не доводилось видеть ни одного свободного.       — Тогда какая разница, куда мне смотреть?       — Есть рабство как состояние духа, и есть рабство как состояние тела. И если с состоянием духа, боюсь, ничего не может поделать ни один человек, то вот состояние тела – другой разговор. Посмотри на людей вокруг, — Аскеладд еле заметно встряхнул Фритгит, просто для того, чтобы она подняла голову. — Они все свободные, они смотрят на уровне своих глаз. Но ты смотришь в землю, и уже одним этим сообщаешь им о том, что ты рабыня. Что они выше тебя и могут делать с тобой, что им заблагорассудится. А мы же не хотим, чтобы они так подумали, верно?       Фритгит обвела задумчивым взглядом улицу и посмотрела ему в глаза:       — Мы не хотим?       — Ну, мы же муж и жена, верно? Вместе как целое.       —… Ах да, точно.       Аскеладд обиделся. И поскольку у него не было никакого способа эту обиду выразить (не говоря уже о том, что у него не было совершенно ни единой причины вообще её испытывать), он лишь крепче сжал её плечо и позволил себе обратить её внимание на то, что они почти дошли до сапожника. Не сказать, что Фритгит мгновенно встала как вкопанная, но существенно замедлила шаг, сделав при этом вид, что его не услышала.       — Слушай, тебе нужна нормальная обувь.       — Эти деньги тебе пригодятся, — возразила она. — Попасть к Кнуту будет сложно.       — До Кнута путь ещё неблизкий, разберёмся по ходу дела.       Возможно, Фритгит попробовала бы сбежать, но поскольку Аскеладд крепко держал её за плечи, ей пришлось бы выворачиваться, а привлекать к себе лишнее внимание она вряд ли хотела. Поэтому он завёл её к сапожнику, представил ему проблему и поинтересовался, как быстро он сможет её решить и сколько это будет стоит. В ответ сапожник любезно предложил Фритгит присесть, после чего её разул и, не меняя выражения почти нечеловеческой любезности и обходительности на лице, швырнул эти «башмаки» прямиком в очаг. Фритгит, похоже, так удивилась, что даже не придумала, как на это реагировать. Она просто молча обернулась к Аскеладду и уставилась на него с немым вопросом во взгляде.       — Что ж, поскольку наш славный мастер явно не собирается отпускать тебя раньше, чем обует, нам остаётся лишь подчиниться, — Аскеладд ласково похлопал её по плечу. — У меня ещё есть дела в городе, не возражаешь, если я пока оставлю тебя тут?       — Нет, не возражаю, — растерянно кивнула Фритгит.       — Вот и хорошо. Я зайду за тобой позже.       Он чуть сжал её плечо, потом кивнул сапожнику, расплатился с его подмастерьем и вышел вон. У него и правда были дела, и таскать по ним Фритгит действительно было бы плохой идеей. Вдвоём они наверняка привлекут к себе больше ненужного внимания, а вот этого в их положении бы совсем не хотелось. Конечно, было в этом и что-то тревожное, потому что он вот так вот оставил одну женщину в незнакомом месте, ещё и саксонку среди данов. С другой стороны, сапожник выглядел вполне приличным человеком, который не станет пытаться насиловать или похищать свою гостью просто потому, что у него есть такая возможность, да и не все люди на свете такие же мрази, как те, с кем Аскеладд провёл большую часть своей жизни. Не все даны викинги… и не все саксы завоеватели.       Бросив последний взгляд на мастерскую, Аскеладд двинулся в сторону порта. Прежде всего потому, что логичнее всего искать попутный корабль именно там – какое глубокое наблюдение! – но также и по той причине, что и последние вести о войне на юге скорее всего тоже прежде всего циркулируют именно там, куда и прибывают в основном все гости города.       О недавних перемещениях Кнута Фритгит знала только то, что он вновь осадил Лондон. И вряд ли с тех пор он умудрился куда-нибудь деться, поскольку осада – дело, зачастую, очень небыстрое, а Эдмунд вряд ли способен в ближайшее время что-нибудь с ней сделать, будучи крепко занят в Уэльсе, причём преимущественно зализыванием ран. К тому же ему наверняка не хотелось, чтобы в самый неподходящий момент его тэны переметнулись на сторону Кнута.       В конце концов, Кнут не просто какой-то викинг, возжелавший в очередной раз оттяпать у саксов часть плодородной земли, которую саксы по наглости считали своей. Он такой же христианский король, как и Эдмунд, молится в храме, причащается, читает и пишет на латыни, и он по праву наследует своему отцу, которого уитанагемот назвал королём Англии. В то же время Этельред, отец Эдмунда, позорно бежал в Нормандию, оставив своих верных без защиты, нарушив клятвы, бросив свой народ на произвол судьбы – и тем самым отказавшись от своих прав на английскую корону. За себя и своих потомков.       Эдмунд сражается не за Англию, не за англов и саксов, не за христианский мир – всего лишь за собственную корону. Просто за право править Англией для себя и своих потомков. И потому на самом деле они с Кнутом во всё равны – и для каждого проигрыш означает потерю всего.       Аскеладд соскучился по морю. Что было странно, поскольку он никогда его особенно и не любил. Сейчас, идя по вытянувшейся вдоль речного берега портовой зоне Гейнсборо, перепрыгивая через бухты канатов, уворачиваясь от снующих туда-сюда людей и втягивая носом запах солонины вперемешку с вонью смоляной ямы, он невольно вспоминал море. Как корабль подскакивает на волнах, и ветер раздувает его парус, и воздух кругом пропитан солью, а солнце вспыхивает на воде, точно под дном драккара и не вода вовсе, а жидкие бриллианты… и как чайки гадят прямо на голову. Потому что могут.       Чаек здесь, кстати, тоже было навалом, и наглости у них, конечно, как у чаек. Они орали дурными голосами, пытаясь перекричать друг друга, сражались за объедки и гадили, гадили всюду, так, что доски набережной, казалось, пропитались их испражнениями. Людей чайки как будто не замечали. Если подумать, даже странно, что в Вальгалле чаек не было – уж больно хорошо они бы туда вписались. Погибшего воина сожрут дикие звери, глаза ему выклюют вороны, но тело викинга станет пищей для рыб, а глаза их попадут в желудки чайкам. Ещё одно напоминание о том, что викинги не люди, и даже не звери – просто мусор.       Шатался по набережной Аскеладд, впрочем, не только и не столь из ностальгии. В бесконечном гомоне портовой зоны он надеялся уловить последние новости с юга, а также не собирается ли кто в ближайшее время на юг направиться. В конце концов, королевское войско – хороший источник прибыли, потому что такому количеству людей всегда что-то надо, причём не только из съестного. Выяснить, однако, удалось лишь то, что Лондон, по всей видимости, до сих пор в осаде, и не похоже, чтобы Эдмунд пытался хоть что-то с этим сделать. Странное дело, вообще, ведь сейчас лондонцам больше не помогает Торкелль – даже наоборот, он их вроде как осаждает. Конечно, Аскеладд насмотрелся на Лондон во время осады Свена, так что понимал, что это не обычный город и просто так его не взять, и всё же… и всё же, даже монстры вроде Торкелля не всегда могут переломить ход истории.       Может ли вообще один-единственный человек хоть как-то повлиять на судьбы мира?       Что ж, во всяком случае, если Кнут до сих пор у Лондона, так даже проще, не придётся бегать искать его по всяким Суссексам и прочей дребедени. Хуже то, что с поиском корабля на юг возникла загвоздка: никто из присутствовавших в порту в ближайшее время туда не собирался. Сколько Аскеладд ни дрейфовал по мосткам, сколько ни спрашивал, никто из купцов не планировал в обозримом будущем плыть в Лондон. Отчасти, наверно, их можно было понять, потому что сколько бы выгод ни сулила торговля в осаждающем войске, денег у тех викингов, скорее всего, не так много – их станет много после взятия города – а вот желания хоть чем-нибудь уже поживиться – навалом.       Общее же настроение по поводу войны в городе царило скорее настороженное, что и не удивительно. В конце концов, началось всё с того, что Этельред приказал выгнать и вырезать всех данов, поселившихся в Британии, и ничто не мешает Эдмунду в случае победы довершить начатое, потрафив своим подданным-саксам. Если так разбираться, Кнут англов и саксов уничтожать и изгонять не планировал, хотя было бы и неплохо. С другой стороны, для бриттов что саксы, что даны, всё плохие соседи. Всё захватчики бриттских земель.       Впрочем, досужие рассуждения в сторону, без корабля Аскеладду придётся добираться до Кнута на своих двоих, а это у него вряд ли получится. Все мышцы в теле по-прежнему ныли, и он сильно подозревал, что ему потребуется ещё дня два полного покоя, чтобы боль и тяжесть наконец отступили. Дорога отсюда до Лондона раз в семь-восемь длиннее пути от устья Трента до Гейнсборо, так что Аскеладд имел все шансы сдохнуть где-нибудь на полдороге или уж во всяком случае стесать себе ноги по колено. Какой неженкой, однако, оказывается человек, выдернутый из привычной ему среды обитания.       Можно было бы, конечно, купить лошадей… ладно, положим, на двух у него всё равно денег не хватит, а если и хватит, то больше ни на что существенное точно не останется. К тому же вряд ли Фритгит умеет ездить верхом, вряд ли у неё в жизни был хоть единый повод этому научиться. Ему придётся посадить её к себе в седло и всё время придерживать во время езды… в памяти как назло всплыло сегодняшнее пробуждение. Ха, да он даже почувствовать ничего не успел, ни тепла, ни запаха, потому что выскочил из постели раньше, чем успел окончательно проснуться. И только потом возникло странное ощущение, похожее на послевкусие, только не языка, а тела. Воспоминание о прикосновениях, об объятиях.       Аскеладд мысленно отвесил себе оплеуху.       На самом деле всё предельно просто: у него всего лишь уже сто лет не было женщины, вот и мерещится всякое. Достаточно просто подцепить какую-нибудь девку в ближайшей корчме, и всё придёт в норму. Собственно, именно за этим Аскеладд по корчмам и отправился, так сказать, совместить полезное с полезным. Правда, в каждой новой корчме повторялась одна и та же картина: каким-то образом он умудрялся расспросить хозяина и гостей заведениях о новостях и кораблях, но о девках вспоминал только после того, как выходил прочь. В чём-то это было даже обидно. В конце концов, он же не настолько старый, чтобы ему совсем не хотелось, или чтобы ему хотелось, но у него не получалось… просто он так был сосредоточен на поисках пути на юг, что на девок банально не обращал внимания.       Значит, не так уж и было надо.       После похода по всем, какие удалось найти, питейным заведениям города голову следовало проверить даже при том, что Аскеладд благоразумно не стал пить в каждой. Иногда достаточно просто посидеть с едва пригубленной кружкой, а потом на выходе отдать её местному пьянице, и никто не стане придираться. За свежим воздухом он решил вернуться назад в портовую зону, но ноги чуть ли не сами понесли его в прямо противоположном направлении. Было в этом что-то очень забавное, тем более что Аскеладд вовсе не чувствовал себя настолько пьяным, чтобы собственное тело отказывалось ему подчиняться. Причина оказалась проста – у него в Гейнсборо имелось ещё одно дело, о котором он… нет, не то что бы он не хотел об этом вспомнить. Он просто даже не был уверен, что это дело вообще стоит его внимания. Но сходить всё же надо бы, наверно… тем более что Фритгит вести туда точно было бы излишним, так что пока она сидит в заточении сапожника, самое время кое-кого навестить.       Ноги сами вынесли Аскеладда на дорогу, которая вела прочь из города. Только когда закончились дома и потянулись огороды он сообразил, созерцая чьи-то поистине выдающиеся капустные грядки, что следовало захватить лопату, поскольку работы наверняка могло быть навалом. Хоронили-то всё-таки в спешке в промёрзшую землю, а ни у кого из местных не было особых причин приглядывать за курганом какого-то викинга, который, так уж сложилось, здесь помер. Вот если бы его похоронили на местном церковном кладбище, тогда-то у служителей церкви был бы повод хоть как-то следить за могилой, но ведь Бьёрн не был христианином. Наверняка он посчитал бы, что лежать в простой могиле в окружении христиан – унизительно для настоящего викинга.       Интересно, какой смысл вложил бы он в это словосочетание? Сейчас Аскеладд был уже не очень в этом уверен.       Ещё он не был уверен, что вообще сможет найти нужное место, тем более что зимний пейзаж сильно отличался от летнего. Оставалось только надеяться, что они по незнанию не прикопали Бьёрна на чьём-нибудь огороде. Вышло бы неловко.       Проблуждав какое-то время среди холмов и огородов и почти сдавшись, Аскеладд наконец-то нашёл то, что искал: невысокий могильный холм, наспех обложенный – почти закиданный – разноразмерными камнями, а наверху покосившийся деревянный столб, лишнее доказательство того, что в Гейнсборо жили христиане. Многие из них поселились здесь больше ста лет назад, и приняли крещение задолго до того, как на это решился Харальд Синезубый, и сейчас язычниками в городе были разве что приезжие. За два с половиной года столб успел почернеть и поседеть, так что Аскеладд вытащил его и выкинул без всякого сожаления.       Всё равно столб был лишь компромиссом, местные-то вообще предлагали над курганом крест шарахнуть. Сама идея устроить погребальный костёр привела их в ужас – как же так, ведь тогда Бьёрн не сможет возродиться в собственном теле, чтобы явиться на Страшный суд. Аскеладд вдруг подумал, что, может, оно бы и к лучшему. Эти трусливые дураки даже предлагали покрестить Бьёрна задним числом, лишь бы не хоронить рядом с городом язычника – хотя, может, это просто Аскеладду такие пугливые попались. Сдавшись, они решили хотя бы завалить курган с горкой камнями, чтобы наверняка, чтобы не вылез.       Под тяжестью камней за два с половиной года курган оплыл, растёкся, и в самой высокой своей части был фута четыре в высоту. Позорище. Наверняка Бьёрн представлял себе свой курган совершенно иначе. А как? Как вообще он представлял себе конец своей жизни? Думал ли он о том, что однажды постареет и перестанет ходить в викинги? Остепенится, женится, заведёт детей, хозяйство и станет уже провожать в викинги собственных сыновей? Или в его воображении была лишь смерть в бою, сколь славная, столь и бессмысленная? В каком бою? На какой земле? И что должно было быть после?       Аскеладд вдруг подумал, что кроме лопаты ему следовало захватить и пива. Бьёрн лежит здесь два года, наверняка у него в горле уже сто раз пересохло.       — Ну привет, — Аскеладд усмехнулся. — Представляешь, с твоей смерти прошло уже больше двух лет, а мир всё такой же, и даже я всё ещё копчу небо, — он опустился на корточки. — Эй, друг, каково это, когда весь мир продолжает идти вперёд, а ты остался где-то там, а ты всё ещё два года назад?       Разумеется, никто не ответил. Просто курган, просто камни, просто пробивающаяся среди них трава. Кого боялись те глупцы, что завалили этот курган камнями? Кто должен был восстать и принести беду в город? Мертвец под этим курганом уже давно истлел, в его черепе свили гнездо черви.       Как это должно быть странно и дико, тебя больше нет, а мир продолжает жить, как ни в чём не бывало. Мир был до тебя, мир останется после, и твои рождение, жизнь и смерть для него ничего не значат, он не заметит их, перемелет, истолчёт, проглотит и не подавится, и продолжит себе существовать, как и раньше, когда не станет уже ни тебя, ни твоих детей, ни детей твоих детей.       А что, если конец света никогда не настанет?       Аскеладд хлопнул себя по коленям и встал. Нечего распускать нюни. Мир движется к своему закату, это очевидно всякому, у кого есть мозги. До конца света осталось совсем не так много. Быть может, Аскеладд ещё застанет его, к добру или худу.       В принципе, курган выглядел пока ничего даже при всех своих трансформациях, вполне себе слежавшийся, и даже если притащить сюда лопату и попытаться как-то его подравнять, слишком велик шанс всё только испортить. Не хватало ещё случайно срыть его вовсе и оставить кости Бьёрна на потеху всем зверям и птицам. Лежит и лежит, всё лучше, чем та безымянная могила на погибшем от мора хуторе посреди глухого леса.       — Короче, — Аскеладд прокашлялся, будто опять собирался толкать речь своей банде перед очередным налётом, — мой план обернулся оглушительным успехом, если тебе интересно. Ради этого мне, правда, пришлось убить Свена и немного себя, но я, как видишь, жив, а вот Свен – он вряд ли. Кнут пообещал не трогать Уэльс, а до конца света этого более чем хватит. Он ещё молод.       Он успеет передумать. Нет, этого Аскеладд говорить не стал.       — С Торфинном… с ним не очень хорошо получилось. Отомстить я ему так и не дал, и, говорят, сейчас он вообще в рабстве… впрочем, это же всяко лучше, чем в нашей с тобой компании, неправда ли? — он подмигнул кургану, точно это был живой человек. — Бьёрн, я… Прости, что я никогда…, — Аскеладд вздохнул. — В общем, прости, что потревожил. И спасибо за всё.       Последний раз окинув взглядом курган, он развернулся… и упёрся взглядом во Фритгит. К её чести она стояла шагах в двадцати позади него и сосредоточенно разглядывала траву у себя под ногами, видимо, всё время, пока он общался с курганом. Почувствовав его взгляд, она подняла глаза, кажется, с несколько виноватым видом. Аскеладд улыбнулся.       — Сбежала от сапожника? Он тебя обижал?        — Я никогда не видела, чтобы кто-то делал обувь так быстро.       — Мне показалось, само существование твоих башмаков было для него как плевок в лицо.       — Возможно.       Всё это время она продолжала топтаться в отдалении, и слышно её было не очень. Аскеладд протянул руку:       — Подойди, не бойся. Я не укушу.       Не очень уверенно Фритгит подошла и встала рядом, по-прежнему старательно не глядя на курган.       — Как ты меня нашла?       — Я увидела, как ты куда-то шёл… но я не успела догнать.       Значит, она была здесь с самого начала. Интересно, как много она слышала? Как много он хотел от неё скрыть?       — Что ж, знакомься, Бьёрн, — Аскеладд сделал широкий приглашающий жест, указывая на курган.       — Тот самый?       — Тот самый.       Фритгит наконец подняла глаза на курган, а потом вдруг поклонилась:       — Приятно познакомиться.       Это было забавно и даже мило. Ровно до того мгновения, как Аскеладд вдруг не осознал, что подумал бы Бьёрн, если бы и правду увидел, что Аскеладд привёл ему на могилу женщину-саксонку в качестве своей спутницы – и, если уж на то пошло, жены.       — Луций, что-то не так?       — Что? Почему?       — Ты всё время морщишься. С самого утра.       Он опять покосился на её щёку, на которой, естественно, никаких следов уже давно не осталось. Положим, он морщится, но чья это вина, а?       — Ладно, пошли, — Аскеладд подхватил Фритгит под локоть. — Человек спит, не будем ему мешать. Он устал, ему надо отдохнуть.       Она кивнула и легко позволила увлечь себя прочь от кургана. Нет, Бьёрн, это совсем не то, о чём ты подумал. Просто вынужденная мера. Просто Аскеладд ей обязан. Он обязан ей слишком многим, чтобы просто бросить её на произвол судьбы. Слишком многих он уже бросил.       Всё время, пока они шли в поисках дороги, ведущей в город, Аскеладд не мог избавиться от ощущения, что Бьёрн сверлит взглядом ему спину, но на дороге его наконец отпустило. И он тут же вспомнил кое о чём важном. Уж больно быстро сапожник выгнал Фритгит – она-то, конечно, предъявлять претензии к качеству башмаков не станет, так что следовало проконтролировать этот вопрос самому.       — Так, Фритгит, ну-ка покажи обувку.       Фритгит взглянула на него с некоторым недоумением, но послушно приподняла подол юбки, продемонстрировав вполне ладно скроенные башмаки, аккуратно подвязанные вокруг щиколотки шнурками. Аскеладд присел на корточки и попробовал пальцем кожу и швы. Всё выглядело неожиданно добротно и надёжно. Бывают же, оказывается, ещё мастера своего дела.       Он встал и отступил на пару шагов, чтобы окинуть взглядом Фритгит целиком.       — Поворотись-ка, а?       Всё ещё придерживая подол, Фритгит неуверенно обернулась вокруг своей оси с изяществом колоды для рубки дров, сохраняя самое отсутствующее выражение лица из возможных. Аскеладд провёл рукой по лицу.       — Кто ж так делает-то? Неужели ты никогда ни перед кем не хвалилась нарядом? Даже маленькой девочкой?       Фритгит приподняла левую бровь.       — Ну, или видела, как кто-то из девушек так делает, нет?       Она задумалась, похоже, сосредоточенно копаясь в собственной памяти. А потом всё в том же недоумении опять уставилась на Аскеладда.       — Давай. Подумай прежде всего о том, что ты сама себе нравишься.       Выражение недоумения у неё на лице достигло, кажется, своего пика. Конечно. Она себе не нравится – не в смысле, что «не нравится», а просто не «нравится». Как она не испытывает ровно никаких особенных чувств ко всему миру, точно также она не испытывает никаких чувств и к самой себе, и один-единственный новый наряд не может этого так легко изменить.       — Прости, если слишком на тебя давлю, — пробурчал Аскеладд. — Хочу только сказать, что твои обновки тебе очень идут.       — Спасибо.       — Тебе незачем меня благодарить, — он отмахнулся.       Обновки ей и правда шли. Может, удачный цвет платья, а, может, дело просто было в том, что одежда на ней теперь была новая – ну, сравнительно – а не старая и изношенная, латаная-перелатаная, расползающаяся прямо под пальцами. Жена кожевенника взяла на себя труд даже причесать Фритгит по-человечески, и теперь волосы не торчали во все стороны, а были заплетены в аккуратную косу, чтобы не создавать лишних проблем в дороге. Сейчас в этом наряде, в этом платке Фритгит и правда, даже несмотря на полное отсутствие серёг, ожерелий и запястий, выглядела как настоящая жена какого-нибудь бонда средней руки.       Его жена.       Временно. И понарошку. Аскеладд против воли покосился в направлении, где находился курган Бьёрна.       — Что мы делаем дальше? — спросила Фритгит.       — Возвращаемся в город. Я пока так и не нашёл корабль на юг, так что надо продолжать искать, — он вздохнул. — Но тебе лучше идти к кожевеннику. Незачем тебе таскаться по всем самым злачным местам города.       Она кивнула, подчиняясь.       — Ты можешь возразить, — проворчал Аскеладд.       — Но ты говоришь разумно.       Всё-таки умная женщина – это страшно.       — Эй, там, ты, с косичками и бабой!       Аскеладд немедленно загородил собой Фритгит и положил руку на рукоять меча. И только потом начал выбирать, на что обидеться в первую очередь.       В отдалении на дороге со стороны города стоял огромный мужик, рядом с которыми даже ётун вроде Торкелля смотрелся бы изящной девицей. Он тяжело дышал, видимо, торопился, и не похоже, что собирался напасть, но убирать руку с меча Аскеладд на всякий случай всё же не стал. Бывают такие люди, выглядящие обманчиво неповоротливыми, а потом оказывающиеся проворнее куницы. Или хотя бы медведя – и столь же опасными.       — Это ты искал корабль на юг? — чуть отдышавшись, спросил мужик.       — Положим.       — Ну что ты сразу окрысился, я ж вот, — он распрямился и показал ладони, по размеру напоминавшие лапы медведя. — Я с миром. Звать Ёфур Жирный.       — Люблю самокритичных людей, — брякнул Аскеладд.