Авалон на закате

      Холодное осеннее утро, промозглый липкий туман, укутавший собой все холмы вокруг, оседающий ледяными каплями на коже, точно пот. В двух десятках шагов уже ни зги не видно, а слышно вообще только собственное дыхание, да как недовольно пофыркивает конь. Ему страшно и неуютно, он хочет в стойло – или хотя бы в табун – чтобы не быть одному, чтобы не стоять в одиночестве посреди пустынной дороги, безнадёжно утонувшей в тумане. Ещё и в такую рань.       По такой погоде, да в такое время больше всего хочется лежать в тёплой постели, уткнувшись носом в затылок Фритгит, и если не спать, то хотя бы просто нежиться, слушая её посапывание и похрапывание, наслаждаться непередаваемым ощущением спокойствия и уюта. Оказывается, даже ему иногда бывает уютно. Он уже и забыл практически, что такое чувство вообще бывает.       Аскеладд передёрнул плечами, пытаясь взбодриться. Последнее дело сейчас предаваться пустым мечтаниям. Не о том он думает, совсем не о том. Всё, что его сейчас должно беспокоить, это поручение, данное ему Кнутом.       Снизошёл, благодетель. Чтоб его.       Саксы подошли к Лондону с севера, через леса. Первым появился сравнительно небольшой отряд – создавалось впечатление, точно на помощь городу решил явиться кто-то из местных лордов, вдруг по пьяни или ещё какой душевной болезни возгоревшийся желанием срочно помахать кулаками. Уже одно это могло бы сойти за тревожный знак, потому что решиться на подобный фортель мог бы только распоследний самоубийца.       Отряд смог разорвать кольцо датского оцепления вокруг Лондона, и Кнут решил в ответ обрушиться на него всей своей мощью, сокрушить, раздавить, растоптать и полностью уничтожить, чтобы показать тем, кто вздумает последовать примеру наглецов, что их ждёт, если они посмеют пойти против конунга данов. Во главе войска Кнут переправился на северный берег и вышел навстречу саксам, не скрываясь и не прячась, двигаясь точно снежная лавина – хорошо заметная ещё издалека, но стремительная, неумолимая и смертоносная.       Это была большая ошибка.       Стоило завязаться сражению, казалось, имевшему единственно возможный и потому очевидный исход, как на помощь тому, что оказалось всего лишь передовым отрядом, пришли основные силы саксов во главе с Эдмундом Железнобоким, как утверждал он, законным королём всей Англии. Как он умудрился из Уэссекса добраться до Лондона так, что лазутчики Кнута, которых тот явно должен был выслать для слежки за противником – не говоря уже о тех, кого он почти наверняка перекупил при дворе короля саксов – было решительно не понятно, но цели своей он добился: армия данов была к его появлению совершенно не готова. Воспользовавшись тем, что дважды застали войско Кнута врасплох, стремительным натиском саксы прижали его к реке, вызвав панику. Эдмунд военное дело знал отлично.       Кнут – нет.       Впрочем, обо всех этих драматических перипетиях Аскеладду поведал потом Кари. Сам Аскеладд в то время, как саксы громили данов, находился в лагере и был занят делом исключительной важности: пересказывал Фритгит все шутки и вообще все хоть сколько-нибудь смешные истории, которые мог упомнить. Может, выглядело это со стороны и несколько глуповато, но, во-первых, ему всё равно было решительно нечем заняться, раз уж он даже меч в руки взять не мог, а во-вторых, если даже Торкелль умудрился выдавить из неё пару смешков совершенно дурацкими историями, в которых не имелось ровным счётом ничего смешного, то у Аскеладда должно было получиться и подавно. В конце концов, он куда умнее и остроумнее Торкелля и куда лучше знает Фритгит, провёл с ней куда больше времени и находится с ней в куда более близких отношениях.       О природе и характере этих отношений Аскеладд, впрочем, старался лишний раз не думать, отчасти потому, что не видел в том особого смысла, отчасти потому, что ему не нравились те выводы, к которым он приходил. По всему так получалось, что он для Фритгит всё-таки в некоем смысле особенный, но в каком конкретно, было не очень понятно. Любимый ребёнок? Больше смахивает на оскорбление, чем на повод для радости. То, что Фритгит опять приходилось о нём заботиться из-за его ранения, и то, что Аскеладд упрямо пытался справляться со всем самостоятельно вообще без её помощи, только усиливало такое впечатление.       Вот и тогда всеми этими дурацкими историями ему удалось лишь добиться от неё лёгкой улыбки, которую человек посторонний, быть может, и не распознал вообще, причём вызвана эта улыбка была скорее умилением от его усердия, чем потому, что что-то из рассказанного показалось Фритгит смешным. В отчаянии Аскеладд рассказывал всё, что приходило ему в голову, даже совершенно душераздирающую историю о том случае, когда Торфинн – было ему тогда, быть может, лет девять или около – съел что-то очень не то, и где-то аккурат по серёдке Северного моря у него начались рвота и понос, причём он начинал кусать всякого, кто пытался подойти к нему и сделать хоть что-то, даже не обязательно выкинуть его за борт.       Аскеладд как раз подобрался к той части рассказа, когда на второй день пробрало всю остальную банду, но тут вдруг услышал, как отчаянно и тревожно в отдалении трубят рога. Это не могло быть ничем другим, кроме сигнала отступления. Прервав рассказ на полуслове, Аскеладд выбежал к воде, с тревогой вглядываясь в противоположный берег выше по течению. С такого расстояния, впрочем, он ничего не увидел, да и не мог увидеть.       — Что-то не так? — спросила Фритгит, встав рядом.       — У меня дурное предчувствие, — пробормотал Аскеладд. — Собирай вещи, я найду лодку.       — Нам нужно бежать?       — Возможно. Если Кнут отступает, времени на обоз у него не найдётся. Может, они даже приставать сюда не станут. Лучше быть наготове, чтобы нас не забыли.       Фритгит кивнула и пошла собираться. В такие мгновения она чем-то напоминала Бьёрна: спокойно выяснить, что надо, и идти это делать. Оставалось надеяться, что она не разделит его судьбу.       И это целиком зависит от Аскеладда.       Конечно, вряд ли лагерь полностью бросят на произвол судьбы, потому что для армии полностью лишиться обоза равносильно смерти. К тому же Аскеладд искренне надеялся, что Ёфур не решит вдруг оставить без защиты своих гостей, ради которых уже столько всего сделал, но всё же давать ему лишний повод так поступить не стоило.       Если Ёфур и его люди ещё живы, конечно.       Как назло, всё случилось именно тогда, когда Аскеладд не мог сражаться. Конечно, он мог бы попробовать держать меч левой рукой, но даже в самом лучшем случае это всего лишь поможет ему сохранить душевное спокойствие. Если саксы ворвутся в лагерь, они с Фритгит будут полностью беззащитны, и от одной только этой мысли плечо начинало болеть сильнее. Всё-таки очень неприятно быть старой развалиной на войне.       Саксы вряд ли обойдутся со своими пленниками лучше, чем даны. Вряд ли кому-то вдруг придёт в голову расшаркиваться перед врагом, который десятилетиями разоряет его земли, убивает его отцов и братьев, насилует его жён и сестёр. При виде беззащитного врага эта клокочущая ненависть не уляжется, не успокоится, не затаится, а наоборот вырвется струёй гейзера, фонтаном крови из разодранной артерии, превратится в дикую ярость, что утихнет лишь после того, как от врага останется лишь кровавое месиво.       Да и ни одно войско мира не станет отказывать себе в удовольствии сполна насладиться новообретённой властью, унизить и уничтожить побеждённого врага, и уж тем более то, что этот враг защищал. Ни даны, ни саксы… ни бритты, если уж на то пошло. Любое войско, даже самая небольшая банда – то самое место, где стоит искать самых мерзких отморозков, и не важно, к какому народу они принадлежат.       Не один только Аскеладд услышал тревожные звуки рога. Всполошился весь лагерь. Рабы, раненные викинги, те, кого оставили сторожить лагерь – все они испуганно носились между палаток, спешно собирая вещи и всё ценное, что могли унести, или что требовала унести их жадность. Кого бы Кнут ни оставил в лагере за главного, он или не справился со своими обязанностями, или не пожелал тратить на них силы.       О том, чтобы оборонять лагерь, не могло идти и речи: защищённый от сухопутного войска болотами и ручьями, которых полно на южном топком берегу Тамеса, лагерь практически не имел укреплений, особенно со стороны реки – откуда и придут саксы. Если войско Кнута и правда отступает, спасение можно найти лишь в бегстве.       Пока Аскеладд искал лодку, Фритгит умудрилась сложить и упаковать всё, включая шатры. Похоже, все её прежние хозяева должны были бы любить её за расторопность. Впрочем, погрузить всё это в одну лодку не получилось бы при всём желании, а искать вторую не было ни времени, ни смысла, поэтому часть вещей пришлось оставить на берегу.       — Как быстро, однако, человек зарастает всяким хламом, — пробормотал Аскеладд, выуживая в собранной Фритгит куче только самое жизненно необходимое.       — Когда я принесла тебя в усадьбу Мара, там не было ничего, — заметила в пространство Фритгит.       — Когда я очнулся, там уже можно было жить.       Она кивнула. Что-то промелькнуло в её взгляде. Может, там и правда можно было бы жить?       К тому времени, как по реке в сторону устья двинулись в отступление корабли данов, у Аскеладда и Фритгит всё уже было готово, оставалось лишь надеяться, что Ёфур не подведёт. Он, конечно, вроде как хотел помереть в бою и именно ради этого и приплыл в Англию, но на словах искать смерти любой дурак может, а вот когда эта самая смерть заглядывает тебе в лицо, все мысли приобретают совершенно иное направление.       К счастью, Ёфур и правда не подвёл, хотя понервничать в ожидании заставил изрядно. Его люди выглядели весьма помято, как ни странно, даже Кари (хотя Аскеладд и не мог быть уверен, что это из-за саксов, а не из-за того, что он опять попытался подобраться к Кнуту), но, кажется, нисколько не растеряли боевого духа и не расстроились из-за поражения. Впрочем, им было, чему радоваться, поскольку им явно повезло больше, чем тем викингам, кого саксы настигли на берегу и чьи корабли захватили.       Опьянённые победой, саксы даже попытались преследовать отступающих по реке на захваченных кораблях, но даны им быстро показали, что успех на суше не означает успеха на воде. Не говоря уже о том, что отступление прикрывала банда Торкелля, а с ними вообще лучше лишний раз не связываться.       — Ну как, ещё не жалеешь, что решил повидать мир? — усмехнулся Аскеладд, вставая рядом с Ёфуром на носу корабля.       — Я что, по-твоему, первый раз что ли бегу, поджавши хвост? — отмахнулся тот. — Нашёл, чем пугать.       — Что там стряслось-то?       — Англы, много. Похоже, подошли их основные силы.       Аскеладд обернулся, как будто мог с такого расстояния увидеть под лондонскими стенами «железные бока» Эдмунда, «законного короля англов». Странно выглядит сама попытка опираться на «законность» или «незаконность» того или иного действия, когда речь идёт всего лишь о праве сильного. Как будто уитанагемот вообще что-то решает.       — За вещи спасибо, — вдруг добавил Ёфур, — а то б ночевать нам сегодня на голой земле.       А многим, кому не повезло иметь с собой Фритгит, в итоге и правда пришлось ночевать прямо на земле, что, естественно, вызвало в войске грызню и несколько драк и мелких стычек. Даны отступили к устью Тамеса, где разбили лагерь в ожидании дальнейших действий Эдмунда. У того был прекрасный шанс попробовать выбить датское войско из Англии, так что нападения можно было ждать в любое мгновение.       Скорее всего, Кнут отправил каких-нибудь лазутчиков следить за саксами, чтобы те больше не смогли застать его врасплох, но Аскеладда всё это не касалось совершенно, что вылилось в пару недель грандиозного ничегонеделания. С одной стороны, такое вот вынужденное безделье – это то, чего любому войску следует избегать всеми силами, чтобы окончательно не превратиться просто в кучку мародёров и сохранить хотя бы относительную стройность организации. С другой же, на осаде Лондона викинги тоже ничем особенным не занимались, так что разница в итоге вышла невелика.       Обычно Аскеладд в таких ситуациях либо изыскивал для своей банды хоть какое-то занятие, чтобы она совсем не спилась от безделья, либо спивался вместе с ними за неимением других достойных вариантов. К его глубочайшему удивлению в этот раз он погрузился в пучины теории военного искусства. Случилось это после того, как Фритгит невинно (хотя с этой женщиной никогда не знаешь, что она делает специально, а что нет) поинтересовалась, значит ли происходящее, что Кнут войну проиграл, и королём Англии будет Эдмунд. Аскеладд немедленно бросился ей объяснять, что всё совсем не так однозначно, и одно-два-три поражения в битвах ещё не говорят о проигранной войне, и как-то незаметно это почему-то перешло в обсуждение Галльской войны Цезаря.       Разумеется, Фритгит никогда ничего не слышала ни о Цезаре, ни о Галлии, а Аскеладд помнил обо всём этом куда меньше конкретного, чем ему хотелось бы. Но её искренний интерес заставлял его продолжать. Что вызвало этот её интерес, однако, сказать было сложно. Отношение Фритгит к войне было – по вполне объяснимым причинам – скорее отрицательное, и Аскеладд никак не мог отделаться от мысли, что втайне она болела за галлов, но в то же время создавалось впечатление, что её занимали римляне и всё с ними связанное. Хотя с равным успехом он мог бы рассказывать ей о каких-нибудь филистимлянах, благо и те, и другие были от неё удалены практически в равной степени, во всяком случае по значимости.       Быть может, узнавая больше о римлянах, она пыталась больше узнать о нём самом…       Единственным существенным недостатком обсуждения тонкостей военного дела тогда и сейчас стало то, что к ним незаметно присоединился Кари. Он подсел тихо, без шума, так, что Аскеладд даже не сразу заметил, что у него прибавилось слушателей.       — О, не обращайте на меня внимания, — предложил Кари, когда Аскеладд поинтересовался, какого хрена ему тут нужно. — Продолжайте.       — Тебе настолько нечем заняться?       — А кому во всём лесу тёмных драконов щита сейчас есть, чем заняться?       — Сочинял был свои драпы.       — Я пока не чувствую искры.       — Пойди костёр повороши.       — Я лучше тебя послушаю. Ты интересно рассказываешь, да о вещах, о которых я никогда не слышал, — Кари усмехнулся. — И, как ни жаль мне это признавать, вместе вы выглядите так умилительно, прямо как воркующие голубки.       — Воркующие о войнах, сражениях и убийствах? — невинно уточнил Аскеладд.       — Как ни странно, от этого вы выглядите только ещё умильней.       Аскеладд обиделся. Ему достаточно было уже того, что его Фритгит считала милым, не хватало ещё чужих замечаний о том, как мило они смотрятся вместе. Их маленькая игра в супругов и так уже оказалась куда более успешной и убедительной, чем он планировал.       — Почему влюблённых сравнивают с голубями? — вдруг спросила Фритгит.       Аскеладд и Кари уставились на неё в лёгком недоумении.       — Ну, как, голубок и горлица, нежно воркуют…, — попытался объяснить Аскеладд.       — И Святой дух является голубем, так? — продолжила Фритгит.       Кари молча кивнул, видимо, почуяв подвох.       — Но голуби – нечистоплотные, орущие и очень глупые. Они гадят там, где едят. И мы разводим их на мясо. Вам не кажется странным, что люди сравнивают такие высокие вещи с такими птицами?       — Вроде все птицы гадят там, где едят? — осторожно уточнил Кари.       — Кроме чаек, — возразил Аскеладд. — Эти гадят всегда и везде.       — Да. Эти всегда и везде.       Повисло неловкое молчание. Фритгит смотрела на Аскеладда и Кари, лукаво прищурившись, а Аскеладд ненавидел себя за возникшее на мгновение чувство взаимопонимания. Только не с этим изворотливым, настырным и ехидным коротышкой без намёка на такт и чувство прекрасного.       — Ты сейчас тоже…, — начал Кари.       — Заткнись.       В тайне Аскеладд надеялся, что Фритгит окажется против присутствия Кари на их маленьких военных советах, но, кажется, её начало забавлять, как они с Аскеладдом перебрасываются подколками и очень условно завуалированными оскорблениями. Оставалось лишь надеяться, что это было связано только лишь с тем, что в такие мгновения Аскеладд казался ей особенно умилительным, а не с тем, что поменялось её отношение к Кари.       Впрочем, если на то пошло, пока Кари слушает рассказы о том, как Гай Юлий Цезарь завоёвывал Галлию, он не обсуждает ни с кем из любопытствующих столь неожиданные тонкости отношений «Бьёрна» с Кнутом и Торкеллем Длинным. Хотя нечто очень подозрительное было и в том, что он даже не пытался. Аскеладд не удивился бы, если б Кари при первой же возможности побежал делиться интересными новостями с Флоки или кем ещё из ближнего окружения бывшего конунга в надежде на богатое вознаграждение и шанс получить руку Фритгит. Но за всё время их пребывания в войске Кнута этот недоскальд, кажется, не предпринял вообще ни единой попытки в этом направлении. Более того, он даже загадочными связями «Бьёрна» интересовался как-то дежурно, в основном в форме отдельных едких комментариев, точно только ради того, чтобы подразнить Аскеладда. Возможно, конечно, Кари полагал, что если попытаться убрать конкурента руками властей предержащих, под раздачу может попасть и Фритгит, но… всё это было слишком странно.       Во всяком случае, Аскеладд был твёрдо уверен, что никогда раньше ему эту харю видеть не доводилось, иначе наверняка бы запомнил. К тому же Ёфур утверждал, что подобрал этого шута горохового где-то в восточной Балтике, а там Аскеладд был гость, прямо сказать, нечастый, только если Флоки просил «навестить» кого из старых знакомцев. Можно, конечно, было бы перестать играть в угадайку и спросить Кари в лоб, но Аскеладду не хотелось давать ему лишний повод для подозрения и лишний предлог сунуть свой длинный нос, куда не просят.       С его присутствием пришлось просто смириться.       Через некоторое время пришли вести, что Эдмунд оставил Лондон и вернулся назад в Уэссекс. По всей видимости, даже на земле своих отцов он не мог рассчитывать на полную и безоговорочную поддержку своих тэнов, даже там было неспокойно. Или неспокойно было в его войске, которое вряд ли могли прокормить давно разорённые окрестности Лондона. Так или иначе, но Эдмунд не мог себе позволить даже остаться в одном из важнейших городов Англии, не то что преследовать и добить обращённого в бегство врага.       С некоторым облегчением войско данов вернулось к осаде, хотя само это действие попахивало безыдейностью и безнадёжностью. Аскеладду даже интересно было бы послушать, какими словами Кнут умудрился убедить Торкелля, что стоит не бежать следом за Эдмундом в надежде ударить его в спину, а вместо этого вернуться к осаде Лондона, на которой с переменным неуспехом они сидят уже один чёрт знает сколько времени. Преследовать, правда, пришлось бы посуху, поскольку Лондонский мост по-прежнему перекрывал бы проход кораблей вверх по реке, ну так данам и не впервой уже.       Вообще, Аскеладду многое было бы интересно послушать.       Он всегда был частью чего-то, чего-то огромного, несоразмерного человеку: частью войска Свена Вилобородого, частью подручных Флоки, частью сотен и тысяч безымянных пиратов, разоряющих саксонское побережье. Он никогда не творил события, не принимал решения, даже не пытался. Напротив, даже отмахивался, когда предлагали. Он из кожи вон лез, чтобы стать частью толпы, одним из многих, слиться с ней, раствориться в общей массе, перестать быть личностью.       Перестать быть Арторием.       Всего лишь ещё один викинг, безымянный, незначительный, ничтожный, мусор под ногами гигантов, творящих историю этого мира. Буквально всю свою жизнь он только и делал, что убегал от ответственности. С самого рождения. Как бы иронично это ни было, первым и последним человеком (во всяком случае, до самой судьбоносной встречи с королевским посланцем на одном из холмов под Батом), который заставил его взять свою жизнь в свои руки и принять на себя ответственность хоть за что-то, был отец, которого он так ненавидел.       И вот теперь, когда Аскеладд наконец ощутил в себе готовность стать кем-то, вершить историю, принимать решения, что изменят судьбы целых народов, сам мир будто указал ему его место. Опять на обочине. Опять в толпе. Он не принимал никаких решений. Более того, он не мог даже хотя бы присутствовать при их принятии. Он никто, пустое место, лицо в толпе. Всего лишь ещё один викинг.       Справедливость и закономерность такого развития событий угнетали. Как будто даже то одно-единственное великое деяние, которое он таки сподобился совершить в своей жизни, тоже больше не его. Тот человек умер в расцвете своей славы, валькирии внесли его на руках в светлый чертог Одина, а здесь, на земле, осталась лишь его тень. Может, прав был Торкелль? Может, Аскеладду и правда следовало позволить себя убить?       В такие мгновения Аскеладд невольно начинал искать взглядом Фритгит. Для человека, который утверждал, что не видит смысла ни в чём вообще, который спас Аскеладда просто так, всего лишь для того, чтобы проверить легенду о доставшемся ей от матери осколке котла, то, как она вмешалась в поединок с Торкеллем, выглядело очень странно. Ради Аскеладда она разозлилась, быть может, впервые за очень много лет.       Верно, в этом всё дело. Его зачаровало не то, что она осмелилась возражать Торкеллю, а то, что она испытала гнев. Своё первое за многие годы чувство она посвятила Аскеладду. Мысль о его смерти разозлила Фритгит. После такого думать о том, что можно было бы и позволить Торкеллю довершить начатое, значит, не проявить должного уважения к её чувствам, не оценить в должной мере её искреннего дара.       Ха, как давно его стали заботить такие глупости, как уважительное отношение к чьим-то чувствам? Уважение к саксонке… да все его предки по материнской линии от этого в гробах должны вертеться, не переставая. Что бы сказал Грациан…       Как и в прошлые разы, вновь осада Лондона завершилась ничем. Когда даны вернулись в покинутый лагерь, разорённый и сожжённый войском Эдмунда, и встречали выставленные вдоль реки жерди с насаженными на них головами тех, кто то ли пал в сражении, то ли не успел оставить лагерь, прежде чем в него ворвались саксы. Зрелище было истинно угнетающее. Немедленно начались перешёптывания, мол, это дурной знак, из осады ничего не выйдет. Из войны Кнута ничего не выйдет. Даны обречены. Паникёров не нашлось, никто не кричал об этом в голос, но эти мысли читались во взглядах, в выборе слов, в едких и мрачных шуточках, которыми обменивались у костра. Пара последовавших штурмов ничего не дали, ободрённый и, похоже, невесть как пополнивший припасы город оборонялся яростно и почти азартно.       Оба штурма Аскеладд по-прежнему наблюдал с противоположного берега, что было скучно, безыдейно и ещё более угнетающе, чем если бы ему пришлось принимать в них участие. Фритгит говорила, что ключица срастается медленно, потому что её невозможно зафиксировать полностью, да к тому же Аскеладд уже далеко не молод и до сих пор не оправился от двухлетнего сна. Всё это раздражало, но не оставалось ничего иного, кроме как смириться и молча наблюдать со стороны за тем, как тяжело, болезненно разворачивается война Кнута.       Близилась осень.       До первого снега было ещё далеко, но чем дальше, тем всё более и более безнадёжным выглядело положение войска данов. Стремительное нападение Эдмунда и вызванное им поспешное бегство лишили войско значительной части припасов, а все окрестности даны разорили уже так давно, что из них физически нечего было ещё выжать. Вот было бы позорище, если б среди осаждающих голод начался бы раньше, чем в осаждённом городе. Продолжать осаду было равносильно самоубийству.       Надо сказать, когда по всему войску прошёл приказ об отступлении, Аскеладд выдохнул с облегчением. Во-первых, это значило, что элементарный здравый смысл Кнута и его окружение всё же не оставили. Сохранить войско было несравнимо важнее, чем взять Лондон. А во-вторых, это значило, что ему не придётся выбирать между своими чаяниями и жизнью Фритгит, которой могла бы грозить голодная смерть.       Выстроившись в два ряда, корабли данов потянулись по реке к устью. Ширина реки позволяла бы и три, но тогда слишком велик был риск зацепиться вёслами. Рокот барабанов, задававший ритм гребцам, плыл над рекой, затопляя её берега. Как радовались, наверно, этому зрелищу жители Лондона. Тянуло холодом.       — И как тебе твоя первая осада? — спросил Аскеладд и едва не добавил: «Первая и последняя».       — Это было… спокойно, — после небольшого раздумья ответила Фритгит.       Аскеладд припомнил всё, что им пришлось пережить за время осады, и решил, что слово «спокойно» тут выглядит наименее подходящим.       — Все осады проходят так? — уточнила Фритгит.       — Иногда в конце удаётся взять город.       — Но в этот раз… чего-то не хватило? Еды?       — Предателей, — Аскеладд обернулся через плечо на исчезающие вдали стены и силуэт моста, едва различимые за лесом мачт. — Чтобы взять город, нужно, чтобы кто-то сам открыл тебе ворота изнутри.       — Это странно. Зачем кому-то так делать? Зачем впускать в город тех, кто сожжёт твой дом?       Аскеладд перевёл взгляд с моста на корабли, несмотря на всё внешнее сходство всё же отличавшиеся от кораблей данов. Эадрик Стреона, элдормен Мерсии. И не только он. За время осады Аскеладд успел понять, что в войске Кнута помимо правителя Мерсии были и другие соплеменники Эдмунда, которые вроде как должны были видеть в нём своего короля. Саксы воевали между собой.       — И правда, зачем?       Выйдя из устья Тамеса, флотилия повернула на север, но, к удивлению Аскеладда, не направилась на зимовку в Йорк, а вошла в устье реки Оруэлл. Как будто Кнут не хотел уходить далеко от мест, где он надеялся одержать военную победу. Как будто у него был какой-то план.       Кругом лежали земли, уже покорившиеся данам и признавшие Кнута своим законным королём. И теперь они платили за это. На словах тэны Кнута, явно по его указке, пытались преподнести то, чем занималось войско данов, как «взимание податей», но от привычного викингам грабежа это мероприятие отличалось разве что названием.       Обычно Аскеладд редко испытывал какие-то сантименты из-за зверств викингов, в основном когда был сильно пьян. Да что там, он сам чуть не заставил Ёфура разорить ту датскую деревушку просто потому, что они викинги. Но сейчас что-то изменилось. Ему было неловко, что за грабежами приходилось наблюдать Фритгит, что на её глазах «королевское войско» стаскивало в кучи «подати» и со смехом и руганью делило эти «подати» между собой, часть всё-таки оставляя королю. Что на её глазах пьяные от чувства собственной безнаказанности викинги домогались женщин, избивали мужчин, запугивали стариков и детей. О какой войне идёт речь? О каком войске? Это просто мародёры, просто ещё один огромный набег диких варваров, знающих только право сильного. И Аскеладд сам притащил Фритгит сюда, сам сделал её частью орды, что разоряет земли её народа.       Разумеется, Фритгит не говорила ничего. Она и не думала укорять ни его, ни тех, кто творил зверства. Но он видел это в её глазах, слышал в её молчании. То, как она приходила на помощь тем, кому могла помочь, утешала тех, кого могла утешить. Справедливости ради, конечно, люди от неё шарахались, потому что когда на тебя из ниоткуда вдруг сваливается непрошенная мамочка… сопли тебе она, конечно, вытрет, но откуда она вообще взялась такая?       Впрочем, держать себя в рамках «разумного» данам и правда приходилось, особенно после того, как Кнут приказал повестить штук пять совсем уж распоясавшихся мародёров, чтобы другим неповадно было. Идея на взгляд Аскеладда в целом была так себе. Лондон даны покидали в подавленном настроении, мысли у всех были мрачные, в войске ходили разговоры, что дело Кнута гиблое, что у него нет удачи. А если у него нет удачи, то зачем за ним следовать? Зачем потакать капризам того, кто умеет только оскорблять «славные» обычаи своих соплеменников? Кнут ходил по тонкому льду, и даже не столько ходил, сколько прыгал по нему с разбегу.       Аскеладд сильно подозревал, что едва ли не единственная причина, по которой войско ещё не развалилось, было то, что Кнута всё ещё поддерживали йомсвикинги (не столько потому, что им хорошо платили, сколько скорее из-за политических амбиций Флоки) и, необъяснимым образом, Торкелль. Вот их боялись и уважали, рядом с ними многие хотели сражаться, чтобы прикоснуться к их славе и удаче. Они были тем, ради чего викинги были готовы потерпеть замашки Кнута ещё немного.       Но у всякого терпения есть свои пределы.       — Бьёрн, слушай, ты же знаешь Кнута? — как-то вечером спросил вдруг Ёфур.       — Ну… так. Не переоценивай нашу степень знакомства, — осторожно ответил Аскеладд.       — Как думаешь, дело наше совсем дохлое? Или он что-то придумает?       Аскеладд думал только то, что рано или поздно ждал от Ёфура этого вопроса, и чем позднее бы вопрос был задан, тем было бы лучше.       — Откуда мне знать, что в голове у конунга?       — Ты говорил с ним.       — Кари тоже.       — Кари просто получил по морде в его присутствии, — Ёфур усмехнулся. — Давай, мне спросить больше некого.       Аскеладд вздохнул.       Ёфур был хорошим человеком. Для викинга, конечно. Он и правда искренне заботился о благополучии своих людей, сам поход был для него скорее развлечением, чем способом прокормиться (хотя тоже нашёл себе развлечение). Он вышел в море за приключениями, за славными, захватывающими, смешными и глупыми историями, за новыми встречами и далёкими землями. На войне за корону саксов ему делать было нечего. Лучший совет, который Аскеладд мог ему дать, это собрать манатки и валить отсюда, куда глаза глядят.       Но это создало бы лишние неудобства им с Фритгит. Аскеладд ни мгновения не сомневался, что Торкелль согласится укрыть его у себя, если возникнет такая необходимость, но прибегать к его помощи очень не хотелось по крайней мере из-за очевидной непредсказуемости последствий. Не говоря уже о том, что поселить Фритгит среди торкеллевых отморозков – это как бросить ягнёнка в яму со львами.       — Я уверен, Кнут что-нибудь придумает, — заявил Аскеладд. — Он, может, плохой боец и невеликий полководец, но котелок у него варит, как надо. Он хитрющий, своего не упустит.       Ёфур смерил его долгим взглядом и улыбнулся:       — Ну, если ты так считаешь.       Но следующую битву Кнут опять проиграл.       Даны двигались на юг вдоль берега к острову Шеппи, как поговаривали, на зимовку, когда пришли известия о приближении Эдмунда. Сложно сказать, чем руководствовался Кнут, но он решил выступить навстречу саксам, и из этого в очередной раз не вышло ничего хорошего. Можно иметь сколько угодно Торкеллей, но если ты не умеешь правильно ими пользоваться, если твой противник лучше тебя разбирается в тактике и стратегии, шансов у тебя немного.       Во всяком случае, так казалось на первый взгляд.       Это была первая битва, в которой Аскеладд смог принять участие. Он прекрасно понимал, что Фритгит будет категорически против, поэтому просто поставил её перед фактом. В конце концов, последнее время в общении с ней он сильно размяк, следовало наконец-то повести себя жёстко, как мужчина, а не непонятная размазня в драных пелёнках. Однако для Фритгит всё это неожиданностью не стало. Не успел Аскеладд рот раскрыть, чтобы сообщить ей о своём намерении, как она уже предъявила ему шлем, щит и кольчугу, которые она невесть где, как и когда раздобыла.       — Я, знаешь ли, уже давно не мальчик, — проворчал Аскеладд.       Фритгит немного подумала и кивнула:       — Тогда надень хотя бы шитенку.       — Стёганку. И нет, в кольчуге мне будет вполне нормально. Я о том, что мне не нужна чья-то помощь, чтобы собраться на битву. И вообще, кончай ходить за мной, как за маленьким ребёнком.       Фритгит чуть приподняла правую бровь:       — Но мне нечем ещё заняться.       — Тебе настоящего ребёнка сделать?       — А ты хочешь? — правая бровь поднялась ещё выше.       Одно из важных качеств хорошего полководца – знать, когда надо признать поражение и отступить. Аскеладд, может, был далеко не лучшим полководцем на свете, но признавать поражение умел.       Так вот фишка в том, что Кнут тоже.       Может, при непосредственном участии в сражении это было лучше заметно, потому что по чужим рассказам особого впечатления не составишь, но в этот раз Аскеладд обратил внимание на то, как различен был подход к этому сражению у Эдмунда и Кнута. Эдмунд всеми силами старался теснить данов, каждая атака была направлена на то, чтобы полностью сокрушить их, обратить в паническое бегство, уничтожить физически. В то же время Кнут как будто вечно недодавливал, легко сдавал позиции, легко уступал, отчего при всей видимой результативности большая часть усилий саксов не достигала цели.       Викингам вечно отступать, разумеется, вряд ли нравилось, но итог был очевиден: Кнут войско берёг, а Эдмунд – нет. Сейчас перевес был на стороне саксов, но кто его знает, чем это могло обернуться в будущем. Создавалось впечатление, что у Эдмунда не было времени, а у Кнута – в избытке, и он просто тянул, осознанно затягивал противостояние. Точно поражение в каждой отдельной битве приближало его к победе в войне.       Провожая Аскеладда на битву, Фритгит не стала его упрашивать беречь себя, крестить, окроплять святой водой или завешивать оберегами. Вместо этого она довольно сухо посоветовала ему не калечиться и беречь ключицу. Как ни странно, несмотря на кажущиеся холодность и отстранённость, создавалось ощущение, что если ему и правда взбредёт в голову покалечиться или уж тем более помереть, она непременно его воскресит – не важно уж, каким образом – чтобы на этот раз прибить его самой. Поэтому по возвращении из битвы, когда даны вновь спасались бегством на кораблях, он в первую очередь показал ей, что не ранен.       — Видишь? Всё хорошо, — Аскеладд для наглядности поводил плечами. — Я не ранен, только немного запачкался.       — Я рада, — кивнула Фритгит и смерила его пристальным взглядом.       Аскеладд обворожительно улыбнулся. Он зверски устал, с непривычки шлем давил на голову, кольчуга казалась настолько тяжёлой, что он руки не мог поднять. Но если он пожалуется на усталость, она опять начнёт носиться с ним как с малым ребёнком и на следующую битву точно не отпустит.       Не то что бы это было так увлекательно, впрочем. К тому же только сейчас до него дошло, что он полдня занимался тем, что убивал саксов. Он вернулся к рабыне-саксонке, с ног до головы заляпанный кровью и мозгами её соплеменников.       Фритгит вздохнула и спросила:       — Кто-нибудь ранен? Нужна помощь?       — Я поцарапал палец, — немедленно встрял Кари.       — Доблестно прячась в кустах, — огрызнулся Аскеладд. — Переживёшь.       — Кстати, милая Фритгит, не думаешь присоединиться к своим соплеменникам? Последовать их примеру, пока не поздно?       Фритгит приподняла левую бровь и взглянула на Аскеладда. Он смог ответить ей только таким же недоумевающим взглядом, и лишь потом до него дошло. Резко обернувшись, он окинул взглядом отступающее войско. Кораблей стало заметно меньше, чем прежде.       — Кажется, мерсийский знаменосец решил вернуться под крыло прежнего хозяина, — хмыкнул Кари. — Войско разваливается.       — Не каркай, — возразил Аскеладд.       — Думаешь, это часть плана?       Аскеладд не знал. Но в то же время он не мог поверить, что для Кнута предательство Эадрика Стреоны стало полной неожиданностью. Уж что, а наблюдать за людьми и считывать их намерения он научился, причём задолго до судьбоносной встречи под Батом. И если Кнут так легко Эадрика отпустил, на то должна была быть причина.       — Сколько стоит верность перебежчика? — вдруг спросил в пространство Кари.       — Тридцать сребреников, —эхом ответил ему Аскеладд.       — Ты не похож на христианина.       — А ты – на скальда.       — Да, я правильно услышал, что вы сдались найти сбежавшего отпрыска и решили завести нового?       Аскеладд молча отвесил ему оплеуху.       На Шеппи даны прибыли в наихудшем расположении духа из возможных. Скорее всего, многие из них думали, что зря потратили целый сезон – а, может, и не один – пограбить нормально им не дали, а война шла всё хуже и хуже, так что на богатое вознаграждение по её окончании рассчитывать тоже не приходилось. Наверняка кто-то уже подумывал о том, чтобы оставить неудачливого конунга, поскольку охоте куковать с ним всю зиму на Шеппи взяться было неоткуда.       Аскеладд наблюдал за этими настроениями с тревогой и одновременно с интересом. Кнут не мог быть настолько туп, чтобы не обращать на боевой дух войска никакого внимания. Конечно, у его возможностей имелся свой предел, но вряд ли бы он просто сидел и ничего не делал, пока его войско разваливается на части. Предательство Эадрика наводило на мысли, что нечто грядёт. Что скоро что-то должно произойти. Что-то, что покажет, каков конунг Кнут сын Свена на самом деле. И Аскеладд с нетерпением этого ждал.       Вскоре конунг объявил новый поход. Якобы Кнут вознамерился отомстить элдормену Мерсии за его предательство и вновь разорить его земли. Викингов это известие ожидаемо воодушевило: особого сопротивления там оказывать было просто некому, правда, насколько было известно Аскеладду, после всех лет войны грабить там тоже было особенно нечего. Сработало здесь скорее то, что вместо нескольких месяцев вынужденного безделья без всяких перспектив хоть сколь-нибудь радужных, викингам нашли простое и понятное им занятие, которое не грозило ничем опасным.       Из недостатков, впрочем, стояло уже начало октября, и отправляться в какой-то продолжительный военный поход на зиму глядя – затея, дурацкая с любого ракурса, какой ни возьми. Не то что бы кто-то интересовался мнением Аскеладда по этому поводу. Ему оставалось лишь быть благодарным уже за то, что Ёфур по-прежнему не растерял желания во всём этом участвовать.       Понемногу затея Кнута и его окружения стала проясняться, когда по войску начали распространяться очередные вести о передвижениях Эдмунда, и стало ясно, что войска саксов и данов идут друг другу навстречу. Могло показаться, что данам предлагается совершить массовое самоубийство, поскольку за счёт мерсийских перебежчиков саксы имели значительный численный перевес, к тому же они и до того с успехом побеждали практически во всех сражениях. Единственное, что могло спасти войско Кнута, так это то, что в отличие от него, перебиравшегося от битвы до битвы на кораблях, войско Эдмунда много бегало пешком по суше, и оттого сильнее уставало.       Викингов такие соображения, впрочем, не слишком успокаивали. Похоже, чтобы вернуть порядком приунывшему войску боевой дух, Кнут приказал развернуть над своим кораблём легендарное белое знамя сыновей Рагнара Лотброка, якобы способное предсказать победу в сражении. Поговаривали, что это всего лишь белое полотно, на котором во время войны чудесным образом проявляется будто бы вышитый ворон, который разевает клюв и хлопает крыльями, если войску обещана победа, но ложится недвижной тушкой, если неизбежно поражение. Даже если такое волшебное знамя и правда существовало, что-то подсказывало Аскеладду, что на знамени Кнута ворон вышит на самом деле, и сразу в нужной позе.       Вдобавок к ворону перед самой битвой, случившейся в местечке Ассандун, Кнут поручил Торкеллю прочитать перед войсками какую-нибудь воодушевляющую речь. Выглядело это, конечно, впечатляюще, поскольку Торкелль орал не своим (или как раз очень даже своим голосом), пучил глаза и размахивал руками, но с того места, где расположился в общем построении отряд Ёфура, речь больше походила на рёв медведя-шатуна, чем на что-то членораздельное. А ходить вдоль всего войска и каждый раз эту речь повторять Торкелль, конечно, не стал, потому что был для такого слишком нетерпелив. Кари, разумеется, очень расстроился, что ничего не услышал.       Последовавшая за этим битва явно показала, что все решения Кнута по крайней мере со времени прошлого столкновения были не случайны, и что Эадрик Стреона оставил войско данов отнюдь не потому, что решил переметнуться назад на сторону победителя. По всей видимости, если Эдмунд Железнобокий разбирался в сражениях, то Кнут разбирался в людях. Эадрик предал Эдмунда, и сторонники уэссекского короля оказались практически зажаты в клещи. Для саксов эта битва обернулась сокрушительным поражением.       Эдмунду удалось сохранить часть войска, с которой он и бежал, но итог войны уже был ясен, побеждённого противника оставалось всего лишь добить. С этой целью войско данов последовало за отступавшими саксами вглубь страны, на запад, к реке Сабрина. К границе с Уэльсом.       Войско Кнута находилось на юге Уэссекса, когда Аскеладда внезапно осенил своим присутствием Ульф, этот узкоглазый учитель фехтования. Невольно задашься вопросом, как много рассказал ему Кнут о своём странном ночном госте.       — У великого конунга Кнута нашлось дело для кого-то столь ничтожного вроде меня? — поинтересовался Аскеладд, на всякий случай проверив, что рядом не было никого, кто мог бы подслушать. Этот Ульф хорошо подобрал время.       По правде говоря, у Аскеладда не возникало мыслей, что о нём могли забыть. И всё же чувство заброшенности, обида на то, что его отстранили от принятия решений беспокоили его. Поэтому как бы глупо это ни было, появлению Ульфа он даже обрадовался. Но как это унизительно, точно безмозглый пёс, радующийся любой возможности услужить хозяину и хотя бы принести ему назад брошенную палку. Самому противно.       — Твоё положение слишком щекотливо, чтобы конунг мог обращаться к тебе чаще, — немного виноватым тоном пояснил Ульф.       — Я понимаю. Всего лишь ворчание старика. Так на что я вдруг сгодился?       — Эдмунд собирает силы.       — Они у него ещё остались? — искренне удивился Аскеладд.       — Он нашёл себе новых союзников, и они спешат ему на помощь. Поэтому конунг также решил призвать своих союзников.       — И долго их ждать? Конунг состариться не успеет?       Ульф как будто немного растерялся:       — Конунг предупреждал меня, что ты остёр на язык, но не предупреждал, что настолько.       Аскеладд фыркнул. Ульф, похоже, и правда был прямой, как палка, и такой же простой. В то же время, по тому, как он держится, как двигается, боец из него наверняка отменный. Если однажды Аскеладду всё же удастся более-менее вернуть форму, надо бы провести с ним тренировочный поединок, так, из чистого любопытства. Это может оказаться интересно.       Ульф кашлянул и продолжил:       — Наши союзники нагонят нас дня через три-четыре. Конунг хочет, чтобы ты их встретил и проводил к войску.       — Именно я? И никто больше? — насторожился Аскеладд.       — Конунг сказал, что ты единственный человек, которому можно поручить это дело.       Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что это за таинственные «союзники» в нескольких днях пути от границы Англии и Уэльса, да ещё такие, которых мог встретить только Аскеладд и никто иной. И почему-то он от таких перспектив не испытал ни капли радости. Но всё же отказываться было бы глупо.       Фритгит известию о том, что Аскеладду предстоит отлучиться на несколько дней, ещё и в полном одиночестве, совсем не обрадовалась. Было видно, что ей хотелось предложить поехать вместе с ним, но они оба прекрасно понимали, что это совершенно дурацкая затея.       — Будет тебе, — усмехнулся Аскеладд. — Что, съест меня по дороге кто-то?       — Ты можешь попасть в засаду врага.       Он только недавно начал обращать на это внимание. Упоминая войско Эдмунда, Фритгит никогда не говорила «англы» или «саксы», или даже «люди Эдмунда» и что-нибудь ещё в таком же духе. Всегда только «враг», «противник». Как будто она старалась убедить сама себя, для себя самой решить, как ей думать об этой войне. Пока она жила рабыней в Йорке, всё это её практически не касалось, происходило где-то далеко и никак не могло повлиять на её судьбу. Но теперь по прихоти Аскеладда она оказалась в войске пришельцев из-за моря, разоряющих землю, на которой её предки жили пять сотен лет. Что она должна была чувствовать?       Кому она желала победы?       — Фритгит, если…, — Аскеладд замялся, не зная, что сказать, и что должен сказать. — Прости, что втянул тебя во всё это.       — Ты меняешь тему.       — Ты не обязана называть свой народ врагами.       — У раба не бывает народа, — довольно резко возразила она. — У раба нет племени, нет отечества, нет родины. Сейчас я на твоей стороне, и твои враги – это мои враги.       Аскеладд вечно забывал об этом. Да, оба они родились рабами, но он – рабом врагов народа его матери, который он считал и своим, а Фритгит – рабыней таких же саксов, как и она сама. Если кто и был её «народом», то это рабы – все рабы всего мира. Во всяком случае, так Аскеладду было удобно думать сейчас.       Пообещав, что ничего с ним в дороге не случится, и он вернётся в целости и сохранности, он препоручил Фритгит заботам Наттфари, взял выданного ему специально по такому случаю коня и отправился на встречу бриттским союзникам Кнута. Подумать только, бритты воюют в союзе с данами! Конечно, Аскеладд сам же и заложил основу этого союза, но тогда представлял его себе, разумеется, совершенно иначе. Он многое себе представлял иначе.       И вот теперь этим морозным осенним утром он стоял посередине дороги, рассматривая приближающиеся флаги движущегося навстречу ему войска. Передний его разъезд заметил его ещё давно, подъехал, выяснил, кто это поджидает бриттское войско, и отправился к голове колонны, чтобы предупредить командующих о приближении посланца. Когда стало возможным различить отдельных людей, Аскеладд пустил коня вперёд шагом и поднял вверх руки, на всякий случай, чтобы кто-нибудь особо недоверчивый не решил его пристрелить просто чтоб наверняка.       Колонна расступилась, пропуская вперёд двух всадников. Аскеладд сглотнул. Всякий раз при встрече с этим человеком он чувствовал волнение. Ему почти пятьдесят лет, а он всё ещё не может сбросить с себя трепет юности, с такой готовностью ищущей себе кумиров. Но в этот раз Аскеладда, строго говоря, волновала не столько сама встреча, сколько то, почему Кнут решил первым же делом показать своим бриттским союзникам всё ещё живого потомка Артория. Не то что бы это как-то могло повлиять на их желание присоединиться к войне против Эдмунда. Уж чего, а готовности лишний раз навалять саксам им не занимать.       Аскеладд слез с коня и преклонил колено:       — Приветствую тебя от имени короля Кнута, легат.