Авалон на закате

      Со времени их последней встречи на лице у Грациана прибавилось морщин, а волосы стали ещё светлее и легче и начинали пушиться почти от любого движения воздуха, даже в таком тумане. Чем дальше, тем больше и больше он напоминал мочёное яблоко с шапкой из белой плесени. Складки вокруг рта стали ещё глубже, что придавало его лицу вечно брезгливое выражение.       Грациан всегда смотрел на Аскеладда сверху вниз.       Это нельзя было назвать снисходительностью или презрением, или даже жалостью. В этом взгляде вообще не было никаких особенных чувств. Всего лишь ясное и холодное осознание, что он, Грациан, гражданин Рима, а перед ним стоит обычный варвар, в котором лишь по некоторому печальному недоразумению оказалась капля бриттской крови. Понимание, что всегда, во все времена и в любом краю цивилизация всегда будет стоять над варварством. Этот взгляд был как приговор на Страшном суде.       Почему-то, Аскеладд никогда не чувствовал себя из-за этого оскорблённым.       Да, у него закипала кровь, когда Свен – или кто угодно – поминал, что мать его была рабыней, что сам он родился рабом, что на невидимой лестнице человечества он стоит несравнимо ниже варварских конунгов. Да, он презирал своего отца, и если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал ему, что он вылитый его сын, Аскеладд счёл бы это за смертельное оскорбление. Но когда сверху вниз на него смотрел Грациан, смотрел не как на человека, а как на животное, сумевшее выучить человеческую речь, Аскеладду казалось, что так и должно быть.       Где-то глубоко внутри него всегда жило убеждение, что этот человек имеет полное право смотреть на него сверху вниз. Может, с лёгким недоумением. С лёгкой брезгливостью. Всякие эмоции, которые во взгляде Грациана всё же появлялись, были связаны лишь с тем, что единственная «ценность» Аскеладда в том, что он – напоминание о том, что линия Артория пресеклась. Порченная кровь, плод осквернения. Точно помесь человека с собакой.       Это осознание жило в Аскеладде всегда.       Грациан был для него практически небожителем – чистокровный брит, патриций, легат, носитель древней традиции, несоизмеримо более возвышенной, несравнимо более цивилизованный чем всё, что способны породить варвары севера от сотворения мира до Рагнарёка. Аскеладд не смел и мечтать о том, чтобы претендовать хотя бы на самую малую крупицу наследия этой традиции. Грациан сам был этим воплощённым наследием.       И в то же время как иронично.       Сейчас этот «легат» ведёт горстку своих «легионеров» на подмогу конунгу варваров. Хотя как на подмогу? Не то что бы жалкие отряды Морганнуга и Брихейниога могли как-то повлиять на исход противостояния Кнута и Эдмунда. Отнюдь нет. Осколки римской провинции Британия прислали своих делегатов, чтобы засвидетельствовать перед вождём северных варваров свою полную преданность. Король Морганнуга прислал Грациана, своего «патриция», пресмыкаться перед Кнутом, чтобы он, закончив с Эдмундом, не взялся за Уэльс, как обещал сделать его отец. Или, хуже того, просить его вмешаться в дела Уэльса на стороне Морганнуга, чтобы развязать среди бриттов войну ещё более жаркую, чем та, что шла между ними последние столетия.       Быть может, про себя они даже называют данов «федератами», делают вид, что «позволяют» им поселиться в Англии для защиты границ Уэльса – как это делали римляне, расселяя вдоль своих границ одних варваров, чтобы те сражались с другими варварами, не согласившимися признать величие Рима… всё, что угодно, любые красивые слова, лишь бы не смотреть правде в глаза, лишь бы не признавать очевидное.       Те, кто живут прошлым, никогда не будут иметь будущего.       Положим, сейчас это уже и не важно. До Страшного суда осталось меньше двадцати лет, и что бы ни делали люди сейчас, мало что из этого будет иметь значение. Но тогда, пять столетий назад, когда саксы только пришли в Британию – тогда это будущее ещё было. То самое, что стало теперь настоящим.       — Можешь встать, — разрешил Грациан.       Аскеладд поднялся с колен и выпрямился в полный рост, глядя ему прямо в глаза. В голове мелькнула дурная мысль: а Грациан его вообще узнает? Последний раз во время уэльсского похода Кнута они провели в компании друг друга считанные дни, а до того не виделись годы. Может ли Грациан узнать его хотя бы в теории? Или всё дело было в кирасе и предварительном послании с просьбой о встрече? А сам Аскеладд в его глазах ничем не отличается от любого другого дана? Все варвары для истинного римлянина на одно лицо. Да с такой-то бородищей уж точно.       Вот смеху-то будет…       Грациан разглядывал Аскеладда холодно, в лучшем случае со сдержанным любопытством. Зрительный контакт его скорее раздражал – какой-то жалкий варвар посмел смотреть ему в лицо! Но когда Аскеладд уже смирился с тем – и отчасти даже обрадовался тому – что останется неузнанным, глаза Грациана вдруг расширились от удивления.       Всё же узнал.       — Я слышал, ты мёртв, — сказал Грациан.       — Аскеладд мёртв. Я – жив.       — Аскеладд? Знакомое имя, — вдруг встрял спутник Грациана.       Аскеладд чуть вслух не выругался. Вот всегда так, вечно он что-то упускает из виду. Сосредоточив все мысли, всё своё внимание на Грациане, он даже практически не обратил внимания на ещё одного человека, выехавшего ему навстречу. Что совсем плохо, этого человека он тоже знал. Такую дурацкую причёску забыть вообще тяжело.       — И лицо твоё кажется мне знакомым, — спутник Грациана прищурился, вглядываясь в Аскеладда.       Аннувн. Адерин. Алвин. Алин. Аминет. Анейрин. Авон. Анври. Арфед. Анвир.       — Мы встречались с тобой пару лет назад, — пояснил Аскеладд. Напускать на себя таинственность теперь было бы глупо. — Во время прохода через Уэльс отряда тогда ещё принца Кнута.       Ассер.       Ассер поднял брови, а потом довольно хлопнул в ладоши:       — Сын Лидии!       — Не так громко, прошу.       Всё-таки для занимаемого им положения этот тип слишком искренен и непосредственен. Конечно, даже он может напустить на себя грозный вид, но он слишком легко верит людям. Однажды это может выйти боком не только ему, но и всему его роду и королевству.       — Как называть тебя теперь? — спросил Грациан.       — Зовите Бьёрном.       — С прошлого раза ты немного…, — Ассер замялся, — оброс?       — Теперь тебя совершенно не отличить от любого другого варвара, — согласился Грациан.       Странным образом Аскеладд не ощутил в себе даже особого желания обидеться. Он прекрасно понимал, что выглядит по-дурацки, а в глазах бриттов – вообще как какое-нибудь чудо-юдо, косматый дикарь. И да, эта бородища по-прежнему дико мешала. Неужели они и правда думают, что он стал бы отращивать весь этот ужас по доброй воле?       — В этом и идея, — пояснил Аскеладд. — В силу некоторых обстоятельств я вынужден скрывать свою личность. А поскольку в окружении конунга есть люди, которые знали меня раньше, мне пришлось изменить свою внешность.       — Смотрю, тебе всё же удалось превратить трусливого мальчишку в настоящего короля, — обронил Грациан.       Аскеладд не был уверен, насколько это вообще его заслуга, поэтому просто кивнул. Нет, конечно, без его, ахем, помощи Кнут уже давно был бы мёртв, убитый собственным отцом прежде, чем успел бы хоть раз в жизни принять хоть одного самостоятельное решение. Да и королём его и правда, строго говоря, сделал именно Аскеладд. Вот только резкое взросление Кнута было скорее результатом удачного стечения обстоятельств. Аскеладд всего лишь доверился собственному чутью, и оно не подвело.       — Конунг приказал мне сопроводить его бриттских союзников к лагерю, — решил перейти к делу Аскеладд.       — Приятно предупредительно с его стороны, — улыбнулся Ассер. — Надеюсь, он не слишком рассчитывал на наши силы. Брихейниог смог выделить не так много людей.       — Не думаю, что его это оскорбит. Он много лучше других представляет себе реальное положение бриттов, — Аскеладд повернулся к Грациану. — Легат, мы можем продолжать движение?       Грациан кивнул. Аскеладд пояснил, в каком направлении расположен лагерь данов, и Ассер направился к голове колонны, чтобы отдать распоряжения. Похоже, негласное главенство в войске принадлежало Грациану, как более старшему и, вероятно, более высокого положения.       — Твой план осуществился не полностью, — заметил Грациан в пространство.       Нельзя сказать, что он избегал смотреть на Аскеладда – скорее, не считал это необходимым. Он прекрасно знал, что Аскеладд не посмеет проигнорировать его слова, сделать вид, что не услышал, или вообще под шумок слинять. Быть может, так Грациан подчёркивал дистанцию между ними.       — Во всяком случае, Кнут – король, и его договор с Морганнугом и Брихейниогом остаётся в силе, — возразил Аскеладд. — Он не станет нападать на бриттские королевства и сдержит ярость норманнов.       — Ты слишком веришь слову варвара.       — Я верю не его слову, но его делам. Он запретил мародёрство в собственном войске, и это тогда, когда более всего ему нужна была поддержка его воинов, — Аскеладд усмехнулся. — Что бы ни послужило тому причиной, его взгляды требуют мира в Британии, и так они способствуют вашей выгоде.       — Что помешает ему ради этого «мира» вторгнуться в Уэльс, чтобы «положить конец» войнам между бриттами? — хмыкнул Грациан.       — Тебе не понравится, если он завоюет для тебя Гвинед и Поуис?       — Он завоюет их для себя.       — Это уже от вас зависит.       — Это зависело от тебя.       Аскеладд с досадой поморщился. Излишняя игривость в общении с Грацианом до добра никогда не доводит.       — Вместо того, чтобы занять место правой руки короля данов и саксов, ты низведён до мальчика на побегушках, — спокойно припечатал тот.       — Я всё ещё допущен к его персоне, — попытался оправдаться Аскеладд. — Может быть, всё прошло не так гладко, как мне бы хотелось, но бритты всё равно оказались в выигрыше.       — Не так гладко? Ты с треском провалился. Свен Вилобородый переиграл тебя. Он нашёл твоё слабое место и ударил тебя, когда ты меньше всего этого ожидал.       Разумеется, Грациан был прав. И разумеется, надевать на пир конунга римскую тогу было очень плохой идеей – это практически в голос заявить: «Я из Уэльса». Если кто из этих варваров, конечно, знает, что такое тога.       Вон Фритгит не знала.       — Мой удар Свен ожидал ещё меньше, — Аскеладд ухмыльнулся, вспоминая панический ужас, вспыхнувший в глазах Свена за мгновение до удара.       — Ты слишком легкомысленный и самовлюблённый, — припечатал Грациан. — И всегда таким был. Малейший успех кружит тебе голову, и ты теряешь всякую осторожность.       Положим, он несколько преувеличивал. И в то же время не то что бы он был совершенно неправ. У Аскеладда не получилось придумать, что на этот упрёк возразить, да и возражать вроде как он не имел права. Оставалось лишь покорно слушать и молча кивать, как и всегда.       В тоне Грациана в очередной раз сквозило разочарование. Аскеладд в очередной раз не смог оправдать возложенных на него надежд. Он родился не в том месте не у того отца, выбрал не тот путь в жизни, даже не смог обеспечить бриттское влияние при дворе датского конунга. Сколько раз Грациан в той или иной форме что-то ему ни поручал, всякий раз в чём-то Аскеладд да проваливался, что-то непременно делал не так.       Разумеется, Аскеладд прекрасно понимал, что никогда не будет – физически не может быть – достаточно хорош, чтобы удовлетворить высоким требованиям Грациана. Но уже сама мысль о том, что он мог бы – если бы постарался, если бы был чуть более осторожен, чуть более осмотрителен – приблизиться к этому идеалу настолько, насколько позволяла его проклятая датская кровь, мысль эта вызывала горечь и разочарование в самом себе.       Аскеладд никогда не любил себя. Но в такие мгновения ненавидел себя больше всего.       — Как ты выжил? — вдруг спросил Грациан, по-прежнему не глядя на него.       — Мне помогли, — уклончиво ответил Аскеладд.       Он не хотел посвящать Грациана в подробности. Он не хотел бы, чтобы Фритгит когда-либо столкнулась лицом к лицу с Грацианом. Взглянула бы в его холодные глаза и увидела бы в них отражение своей ничтожности.       — Мои информаторы сообщили мне, что Кнут проткнул тебя на глазах у всех.       — Твои информаторы? — переспросил Аскеладд.       — Ты удивлён, что мы собираем сведения о тех, от кого может зависеть наша судьба? — кажется, Грациана удивила даже только идея существования подобной наивности.       — Нет, но…       — Ты испустил дух на глазах у множества свидетелей. Как ты выжил?       Пришла одна рабыня-саксонка, воткнула ему под рёбра осколок старого грязного котла, запрятала на два года в заброшенном сарае под кучей старой соломы, и вот он как новенький. Аскеладда так и подмывало спросить, значит ли этот вопрос – в таком словесном облачении – что Грациан предпочёл бы, чтобы он умер. К счастью, получилось сдержаться.       — Не знаю. Как заметили информаторы, я потерял сознание. Меня спасли.       — Кнут?       — Нет.       Грациан мрачно кивнул. Для него это наверняка была плохая новость. Если бы выяснилось, что Аскеладд выжил по воле Кнута, это значило бы его большую приближённость к конунгу и большее влияние, чем если он выжил сам по себе и по собственной воле вновь явился ко двору.       — Зачем ты вернулся на службу к Кнуту?       Какой интересный вопрос. Сказать по правде, уже некоторое время Аскеладд задавал его себе сам…       — Я не мог оставить незаконченным это дело. Я не мог бросить Британию.       — Ты бросил её ещё тридцать лет назад, когда отправился в викинг, — отмахнулся Грациан. — Откуда сейчас такая забота.       — У меня появился шанс на самом деле что-то сделать.       — У тебя он всегда был.       Аскеладд не хотел развивать эту тему. Он знал, что Грациан имел в виду, и знал, как сам Грациан к этой идее относится. Удивительней всего, что в этом их взгляды, в общем-то, совпадали, и, если честь по чести, Аскеладд всю жизнь бегал от этой перспективы, точно за ним волки гнались. Много раз он представлял себя… и много раз думал, что справился бы… и много раз одёргивал себя, что не достоин. Но в том ли было всё дело? Правда ли он отбрехивался от такого пути всеми силами, просто потому что знал своё место? Где оно вообще, это «его» место? Кто это место укажет? Как это место узнать?       И зачем Грациану вспоминать об этом сейчас?       У Аскеладда вдруг так нехорошо засосало под ложечкой, что он чуть за живот не схватился. Утро выдалось холодным, почти морозным, а от тумана казалось ещё холодней, и тем не менее его прошиб пот. Нет, нет, нет, безумие. Ни Кнут, ни Грациан, никто никогда…       От дальнейшего обсуждения Аскеладда избавил вернувшийся Ассер. Избавил бы кто Аскеладда от Ассера. Этот тип оказался на редкость болтливым. Идиотом его назвать было нельзя, опасности, что он может что-то кому-то вдруг выболтать, тоже не ощущалось – при всей своей разговорчивости чувствовалось, что за словами Ассер следить умеет и лишний раз совать свой нос, куда не просят, не будет – но ехать в молчании он, очевидно, полагал скучным. Тем более когда о чём поговорить вроде имелось. Или, быть может, таким образом он пытался прощупывать своего собеседника, узнать, что он за человек, чего от него можно ждать – или даже просто пытался показать своё дружелюбие и тем если не заручиться доверием, то успокоить подозрительность собеседника.       Так или иначе, если добавить к этому то, что Грациан никогда не был хорошим собеседником, удовлетворять потребность Ассера в общении Аскеладду приходилось единолично. К счастью, интересовал его в основном ход войны и состояние войска Кнута – дела, в которых Аскеладд мог его просветить, ничем не рискуя. В конце концов, не было ни малейшего шанса, что Ассеру вдруг взбредёт в голову передать что-то из этого саксам. Когда границы касаются лишь вопросов наживы, положения, влияния, власти – это один разговор, но как только граница прокладывается в головах, её не нарушить ничем.       Не говоря уже о том, что и Аскеладду тоже было о чём спросить.       — Я слышал, Эдмунд Железнобокий бежал на границу, потому что у него есть союзники среди бриттов. Это так?       — Полагаю, — Ассер пожал плечами. — Насколько мне известно, Гвинед и Поуис отправили отряды на восток, и, судя по всему, отнюдь не на встречу с Кнутом.       — Подумать только, — вздохнул Аскеладд, — потомки бриттов и римлян объединяются с саксами.       — Их тоже можно понять, — судя по тону, Ассер не находил в таком развитии событий не то что ничего удивительного, но даже сколь-нибудь неожиданного. — Из двух зол каждый выбирает ту, что ему больше по душе. С точки зрения бритта что саксы, что даны – всё один чёрт. Да и если на то пошло, с саксами мы живём бок о бок уже бог знает сколько, а даны разоряют одинаково и тех, и других.       — И всё же одни бритты выбрали саксов, а другие – данов.       — Хочешь сказать, было бы лучше, если бы бритты выступили как одно целое?       — Величие былого не воссоздать, не установив сначала мир между собой. Все тысячу раз слышали притчу об умирающем отце, ломающем веники о головы своих дураков-сыновей, но никто не спешит ей следовать.       Ассер рассмеялся, но смех вышел скорее грустным.       — Быть может, ты и прав, — он покачал головой. — Но вряд ли это возможно.       — Вы могли бы вспомнить о великом прошлом в Римской империи.       — Империи давно уже нет, — отмахнулся Ассер. — Надо быть реалистами и жить настоящим. Сколько можно цепляться за то, что давно прошло? — он несколько неуверенно покосился на Грациана, молча ехавшего чуть в стороне. — Может, в Европе кто-то там и называет себя римским императором, но это всё чушь.       — Варвары, — подсказал Аскеладд. — Германцы. Германский король зовёт себя императором римлян.       Ассер вновь рассмеялся и хлопнул себя по колену:       — Да уж, жизнь умеет шутить. Даже если не всем её шутки кажутся смешными. Римляне ушли, остались лишь бритты. Жаль, конечно, но давно пора с этим смириться.       Ассер был удивительно… беспечен. Это не самое подходящее слово, но другого Аскеладду подобрать всё не получалось. Весь облик, всё поведение, весь стиль жизни Грациана буквально вопил о римском наследии. Взгляд его непрерывно был устремлён в прошлое, там он искал ответы, смыслы и утешение, им был готов оправдать что угодно. Ассер же, в определённом смысле, являлся полной его противоположностью – что становилось ясно уже по его причёске и одежде. А ещё он был младше Грациана раза в два, и это тоже могло иметь какое-то отношение к вопросу.       — И всё же это печально, если бритты станут проливать кровь бриттов из-за войны между саксами и данами, — заметил Аскеладд.       — Бритты всё время проливают кровь бриттов, — возразил Ассер. — Это всего лишь ещё один повод. Наверняка Эдмунд также пообещал не вмешиваться в дела бриттов в обмен на поддержку против данов. Мы в любом случае в выигрыше.       — Ты так уверен, что Гвинед и Поуис не призовут Эдмунда на помощь, чтобы установить контроль над всеми землями бриттов?       — Ха! Исключено. Однажды бритты уже призвали саксов на свои земли, — Ассер горько усмехнулся. — Больше они такой ошибки не повторят.       — Все бритты ненавидят саксов, — отметил Аскеладд. — Даже те, кто решают не жить прошлым.       — Я бы не сказал, — Ассер подколки то ли не заметил, то ли не счёл нужным обращать внимания. — Я же говорю, последние годы саксы нас не очень беспокоили, чего не скажешь о данах. Сейчас больше ненависти вызывают именно даны.       — И всё же Морганнуг и Брихейниог пришли на призыв Кнута.       — После того поражения, которое он нанёс Эдмунду?       При всём своём поверхностном дружелюбии Ассер был приятно циничен.       Войско Кнута отряд нагнал неподалёку от Леса Дин, где тот встал лагерем, вероятно, собирая сведения о местности и передвижениях короля саксов. С приходом новых союзников лагерь наверняка сильно оживился, но оживление царило в нём и раньше – ходили слухи, что Эдмунд встретился со своими союзниками, о которых никто никогда прежде не слышал, и готовится дать решающее сражение.       Разумеется, даны радовались. Вести о таинственных новых союзниках беспокоили их мало, так велико было впечатление от победы при Ассандуне. Те, кто следовал за Кнутом ради сражений и славы, предвкушали ещё одну великую битву, а те, кто ради власти и наживы – скорое окончание войны в пользу данов.       Валлийских союзников Кнута встречали усмешками: даже объединённый, в сравнении с войсками двух королей отряд был слишком мал, чтобы относиться к нему серьёзно, да и сами воины на фоне головорезов-викингов, в жизни своей ничего, кроме войны, не знавших, выглядели как крестьянское ополчение. Вместе с римлянами из Британии ушла и слава римского оружия, и как бы ни пыжились люди Грациана, они вызывали скорее смех, чем трепет.       Хотя это наверняка не первая война, в которой они участвуют. Просто раньше они сражались с такими же высокомерными «наследниками Рима», как и они… или ходили в набеги на саксонские деревни, откуда привозили с собою рабов. Есть ли хоть какая разница в том, чьи именно головорезы сжигают твой дом и насилуют твою жену?       Они все одинаковые. Эта Вальгалла – она одна на всех.       По прибытии в лагерь Аскеладд старался держаться в тени и слишком не отсвечивать, чтобы не попасться на глаза кому не надо, не вызвать к себе интереса. Он всего лишь проводник, безымянный посланец, не ему представлять Кнуту новоприбывших, не ему говорить от их – или его – имени. К счастью, не в последнюю очередь из-за Аскеладда, Грациан знал датский, потому особой нужды в толмаче не было. В конце концов, если Ассеру так нужно будет вставить слово, все трое прекрасно смогут поговорить на латыни. Конечно, престижа ради – да и для всеобщего удобства – толмач всё же не помешал бы, но рядом с Кнутом стоял Флоки, и лишний раз обращать на себя его внимание Аскеладд не собирался ни за какие богатства мира. В конце концов, от престижа бриттов и так уже давным-давно ничего не осталось, а сложивши голову, по волосам не плачут.       Поэтому по мере того, как колонна приближалась к встречающей её толпе, Аскеладд потихоньку, как можно более незаметно, откочевал подальше от головы колонны, где смог незаметно от неё отделиться. Его дело малое, он это дело исполнил, дальше большие шишки разберутся без него, а ему коня сдать нужно, чтоб потом не заявили, что он этого коня украл.       Разобравшись с конём, Аскеладд хотел было поискать место, где стояли шатры Ёфура, но потом ему пришло в голову, что вся банда – вместе с Фритгит – всё равно должна была собраться поглазеть на бриттов, так что если он кого-то хочет найти, искать надо в толпе вокруг Кнута.       — Не впечатляет.       Аскеладд только-только подошёл к толпе и ещё даже не успел осмотреться, как рядом немедленно нарисовался человек, которого он стал бы искать в последнюю очередь.       — А что ты ожидал увидеть?       — Почему вообще встретить их послали тебя? — в лоб спросил Кари.       — Потому что я знаю валлийский.       — Откуда?       — Не твоего ума дело.       — Но Фритгит же из англов, верно?       Аскеладд закатил глаза:       — По-твоему, у меня не может быть связей и интересов, которые не имеют отношения к Фритгит?       — Зачем тебе кто-то или что-то ещё, если у тебя есть она?       Аскеладд молча посмотрел Кари в глаза. Тот ответил ему самым чистым и искренним взглядом из возможных. Он издевался. Кари просто над ним издевался. Вместо приветствия.       Соскучился, сволочь.       — Кстати, где она? — проворчал Аскеладд.       — Зачем тебе? У тебя же есть другие связи и интересы. А её можешь оставить мне.       — Мне тебя избить надо, чтобы ты перестал паясничать?       — Супружник явился с дороги, и первым делом к супруге, — Кари удовлетворённо кивнул. — Вот это правильно. Она вон там где-то, — он махнул рукой в нужном направлении. — Искала приступочку, а то за этой рощей огня быстрого в полёте ни чёрта лысого не видно.       — А кеннинги для чёрта существуют? — вдруг вырвалось у Аскеладда.       — Наверно.       — Но ты не знаешь?       — Я же не могу знать всего.       Повисло молчание. Аскеладд подумал, что он правда искренне, глубоко и навсегда ненавидит Кари. Этот человек просто невыносим.       — Я пойду искать Фритгит, — пробормотал Аскеладд.       — Удачи, — Кари похлопал его по плечу и смело ринулся в толпу, видимо, решив, что всласть поиздеваться над «Бьёрном» он ещё успеет, а вот другого шанса рассмотреть новых союзников при всём параде может и не выпасть.       Аскеладд осмотрелся, но из-за толпящихся людей и торчащих в самых неожиданных местах шатров ничего интересного не увидел. Супружник к супруге… что бы подумал Грациан? Скорее всего, уже одна только мысль о том, что последний потомок Артория обязан жизнью саксонке, покажется ему оскорбительной. Лучше ему ничего не знать, если честно. Но теперь некоторое время они будут находиться в одном войске, и если Грациан проявит интерес – а он вполне может проявить интерес – узнать, что Аскеладд сожительствует с саксонкой, для него не составит труда. Впрочем…       К собственному глубокому удовлетворению – и, как ни странно, в куда меньшей степени удивлению – Аскеладд вдруг осознал, что мнение Грациана по этому вопросу его не волнует принципиально. Он по крайней мере отчасти чувствовал себя виноватым в том, что в нём не та кровь, у него не та внешность, не тот харктер, не та жизнь, но вот Фритгит… она перед Грацианом, и перед всеми бриттами, не виновата ни в чём. И Аскеладду нет ни единой причины стыдиться, что его спасла именно она, что он посчитал себя ей обязанным и захотел отблагодарить хоть как-то. Подарить ей ту жизнь, которой она хотела бы жить.       Сможет ли он?       Быстро двигаясь вдоль края толпы в том направлении, куда указал Кари, Аскеладд постоянно вертел головой, и в итоге увидел Фритгит буквально за мгновение до того, как в неё врезаться. Она стояла в одиночестве чуть в стороне от толпы на колоде для рубки дров, но колода эта была то ли совсем старой и заслуженной, то ли кривой, потому что постоянно покачивалась. Поэтому когда почти произошло столкновение, Фритгит чуть не потеряла равновесие, и Аскеладд уже было распахнул руки, чтобы её поймать, но она удержалась.       К собственному удивлению он никогда не чувствовал себя настолько обманутым в ожиданиях.       — Я вернулся, — сказал Аскеладд не придумав ничего лучше.       — С возвращением, — ответила Фритгит, чуть приподняв правую бровь.       Он поспешно опустил руки, чтобы выглядеть чуть меньшим дураком, чем являлся.       — Как всё прошло? — спросила она, слезая с колоды.       — Лучше некуда.       — Ты не ранен? Не упал нигде? Не ушибся? Тебя не обижали?       — Мне не пять лет, — обиделся Аскеладд. — Хватит вести себя как моя мамочка.       Тем более в шутку.       — Я беспокоюсь, — обезоруживающе честно пояснила Фритгит.       — Со мной всё хорошо и не могло быть иначе, — проворчал Аскеладд. — А твои дела как?       Фритгит приподняла левую бровь:       — Мои дела?       — С тобой ничего не случилось? Меня несколько дней не было.       — Что могло случиться?       — Это лагерь, кругом куча воинственно настроенных мужчин разной степени отшибленности, а ты женщина, — Аскеладд внутренне содрогнулся от мысли о том, что могло произойти. — Кари домогался. Торкелль приставал.       — Значит, такого ты обо мне мнения? — обиженно уточнил Торкелль.       Аскеладд мысленно выругался.       Торкелль притягивал к себе взгляды везде, где появлялся, и сейчас на явление бугая ростом с двух обычных людей и голосом, способным перекричать самую страшную бурю бритты вряд ли могли не обратить внимание. И Флоки наверняка тоже. Конечно, официальная часть встречи с торжественным обменом витиеватыми и ровным счётом ничего не значащими речами не предполагала долгого глазения на Торкелля, но поглядывать в его сторону участники церемонии наверняка будут. Да и ему самому, по-хорошему, надо находиться в свите Кнута, а не маячить где-то на отшибе.       И всё это не говоря уже о том, что Аскеладд несколько дней не видел Фритгит и только сейчас понял, насколько соскучился.       — Почему ты не среди встречающих? — в лоб спросил он, на всякий случай загораживая собой Фритгит.       Если подумать, скорее чтобы она не покусала Торкелля, а не наоборот.       — Это скучно, — нарочито капризным тоном пожаловался Торкелль. — Не люблю я все эти расшаркивания.       — Но посмотреть издалека всё же пришёл.       — Интересно же. Твои валлийские друзья в своё время произвели большое впечатление на моих парней. Эти дураки даже приняли их за злых духов, перепугались, — Торкелль усмехнулся. — Вот только смотрю я на этих «духов» сейчас, и особо грозными они мне не кажутся.       — Я предупреждал тебя, — вздохнул Аскеладд. — Они умеют сражаться друг с другом, но на большее рассчитывать не стоит.       — И эти задохлики когда-то победили англов?       — Как видишь, не победили. И это было очень давно. И я не знал, что ты так внимательно меня тогда слушал.       — Заняться-то всё равно особо было нечем. Ты мне тогда моего батю напомнил. Он, бывало, прибухнёт, сядет такой мрачный на скамью, и давай бухтеть, мол, вот раньше-то было, а сейчас всё не то и не так, — Торкелль смахнул воображаемую слезу ностальгии.       Аскеладду пришлось приложить очень серьёзное усилие, чтобы убедить себя, что да, это совершенно нормально, что даже у Торкелля когда-то был отец, и он не чудовище, родившееся, скажем, из скалы, отколовшейся от удара молнии.       — В их глазах страх, — хмыкнул Торкелль, кивком указывая на бриттов.       — Кто не боится викингов? — парировал Аскеладд.       Торкелль поковырял в ухе и с невинным видом обронил:       — Фритгит, ты боишься викингов?       Фритгит в недоумении приподняла левую бровь.       — Я хочу сказать, нормальные люди, — поспешил оправдаться Аскеладд. — Все нормальные люди боятся викингов.       Торкелль всплеснул руками в притворном ужасе:       — Так ты что, собственную жену обвиняешь, что она ненормальная?!       — Конечно она ненормальная!       — Фритгит! Твой муж тебя оскорбляет!       Больше всего на свете Аскеладд боялся услышать смешок. Он обернулся к Фритгит, но та сохраняла своё обычное каменное выражение лица, и лишь в глазах плясали огоньки. Ей смешно. Она не смеётся, но ей смешно. Не потому, что Торкелль такой великий шутник.       Потому что смешным ей кажется Аскеладд.       — Смотрю, напыщенный старик знает датский, — сменил тему Торкелль.       — Сам-то кто? — огрызнулся Аскеладд.       — Это он твой друг?       — Бритт никогда не станет дружить с даном.       — Да, смотрю, жизнь тебя не жалела.       — Тебе что-то надо? — окончательно окрысился Аскеладд.       — А! Верно! — Торкелль хлопнул в ладоши, словно о чём-то догадался. — Я же помешал вашему жаркому супружескому воссоединению!       — Ну так и проваливай, раз понял.       Аскеладд покосился на Фритгит, всё ещё опасаясь, что она засмеётся в голос. Почему когда он пытается быть смешным, она не смеётся, а когда какой-нибудь Торкелль (или Кари) начинает упражняться на нём в остроумии, вот тогда ей становится смешно? И почему он так сильно хочет, чтобы она смеялась не над ним, а над его шутками?       Впрочем, вместо того, чтобы смеяться, Фритгит с самым каменным выражением лица разглядывала бриттов, точно беседа Аскеладда и Торкелля её вообще не касалась. Она же не могла… смутиться?       В определённом смысле… лучше бы она смеялась.       — Уверен, что не хочешь рассмотреть моих «друзей» поближе? — поинтересовался Аскеладд у Торкелля, который, несмотря на своё «прозрение», и не думал избавлять их с Фритгит от своего присутствия.       Тот пожал плечами:       — Не похоже, чтоб там было на что смотреть.       — Тебе сражаться с ними бок о бок.       — Главное, чтоб под ноги не лезли.       Аскеладд испустил вздох раздражения:       — Хорошо, позволь мне сказать иначе: ты привлекаешь ко мне лишнее внимание. Если хочешь, чтобы я дожил до того дня, когда смогу дать тебе хороший бой, то оставь меня в покое.       В следующее мгновение Фритгит вклинилась между Аскеладдом и Торкеллем, точно они собирались сражаться прямо здесь и сейчас. Не то что бы она не понимала, что они не будут, видимо, ей просто хотелось ещё раз чётко обозначить свою позицию по этому вопросу. Наверно, она могла бы проговорить её словами, или даже вообще ничего не делать, потому что позиция её всем заинтересованным сторонам была прекрасно известна… и всё же Аскеладд вдруг подумал, что это чертовски мило.       Торкелль взглянул на эту сцену с явным неодобрением, но, вероятно, всё же признал справедливость последнего замечания Аскеладда и молча двинулся прочь через толпу, как Моисей через море, в сторону бриттов и Кнута со свитой. Что бы он там ни говорил, если они собрались обсуждать грядущее сражение, его присутствие было необходимо.       Аскеладд и Фритгит наконец-то остались одни.       — Так… у тебя всё в порядке? — на всякий случай ещё раз уточнил он с единственной целью нарушить неловкое молчание.       Она кивнула. Взгляд её по-прежнему был устремлён в сторону бриттов, и если Аскеладд всё же научился хоть сколько-то читать выражения её лица, на нём было недоумение.        — Что-то не так?       Фритгит покосилась на Аскеладда. Кажется, у неё на языке вертелся вопрос, но задавать его она не решалась.       — Я не обижусь, — пообещал он.       Она вдруг посмотрела на него неожиданно тепло, так что он почувствовал себя пятнадцатилетним мальчишкой, а потом осторожно отметила, указывая на бриттов:       — Они… не в тогах.       Аскеладд моргнул. Потом тоже посмотрел на Грациана, Ассера и их объединённый отряд. Смятение и недоумение Фритгит были прекрасно понятны. От данов бритты отличались разве что пониженной бородатостью и усатостью, да кое-где можно было увидеть остатки римских доспехов – там шлем, тут щит, здесь поножи, вон там кирасу – да у кого-то на поясе вместо франкского меча висел гладиус. Тут есть, отчего разочароваться.       — Тоги – это одеяние для повседневной жизни. В бой в такой идти неудобно, — пояснил Аскеладд. — А сейчас их вообще никто не носит, разве что на пиры, — он взглянул на Ассера. Вот этот вряд ли когда-либо надевал тогу. — И то лишь самые отчаянные приверженцы старины.       — Ты отчаянный приверженец старины? — Фритгит приподняла правую бровь.       — Нет, я… ну, я бритт, а они даны. Знаешь, как, кругом варвары, а я нормальный.       Фритгит кивнула, принимая эти слова к сведению. Аскеладд правда предпочёл, чтобы она при этом не делала такой вид, точно он подарил ей божественное откровение. Понятно, что подтрунивает, но это подтрунивание… дразнит.       — Даже хорошо, что они не в тогах, — заключила Фритгит. — Викинги бы смеялись. Столько людей в пелёнках.       — Это не пелёнки, — пробурчал Аскеладд. — И надо мной, к примеру, никто не смеялся.       — Ты не слышал.       — Смотрю, ты сегодня в боевом настроении.       Фритгит задумалась, а потом повернулась к нему и без тени смущения заявила, глядя ему в глаза:       — Я рада, что ты вернулся, и что с тобой всё хорошо.       Аскеладд представил себе смесь ужаса и отвращения на лице Грациана и впервые в жизни подумал, что не обязан всё время перед ним стелиться.       — Я тоже.