Авалон на закате

      Ёфур не соврал, когда говорил, что пустился в это долгое плавание в основном ради того, чтобы мир посмотреть, и в меньшей мере себя показать. Аскеладд искренне полагал, что они не задержатся в Дублине дольше, чем потребуется, чтобы продать рабов, пополнить припасы и что там ещё Ёфур мог посчитать нужным. Вместо короткого захода они проторчали в этой клоаке две недели.       И это было примерно на две недели дольше, чем Дублин того стоил.       Единственное выгодное отличие Дублина от Лондона состояло в меньшем размере, за счёт чего он чисто физически мог вместить в себя меньше грязи, меньше викингов и меньше всего, что с ними связано. Но если Лондон хоть в какой-то мере оправдывало и украшало его римское прошлое, следы которого даже по сей день виднелись под всеми наслоениями варварского владычества, то Дублин вырос из бандитского логова норвежских викингов, каковым и предпочитал оставаться вопреки всему. Разве что в размерах вырос.       Но не первородная неприязнь, пробиравшаяся изнутри, как жар вырывается из охваченного лихорадкой тела, гнала Аскеладда прочь из города. Его гнали Фритгит и всё, что связывало её с этим дрянным городишкой на краю земли. Не то что бы Аскеладд полагал, что где-то на этих вонючих улочках, местами замощённых подгнившими досками, или душных корчмах, забитых викингами так, что бороды наружу торчали, они могли бы вдруг случайно встретить того, кто её продал, или того, кто купил. Не говоря уже о том, что он по-прежнему время от времени возвращался к мысли, а не мог ли он сам быть тем викингом, что впервые привёз её в эту дыру годы назад. В Дублине эти мысли навещали его чаще, чем прежде. Наконец, именно в этом городе Фритгит пришлось запачкаться работорговлей, и судя по её поведению на невольничьем рынке, такое не могло пройти бесследно.       Хотя, судя по её поведению теперь, могло.       Казалось, Дублин не вызывал у неё ровным счётом никаких дурных воспоминаний, ни давних, ни самых свежих. Она не выглядели ни более задумчивой, чем обычно, ни более печальной, ни даже более наигранно весёлой. Не возникало ощущения, будто внутри неё, в глубине её души бушуют страсти, всего лишь скрытые поверхностным спокойствием. Невольно возникал вопрос, а вдруг она всё время в напряжении, вдруг в её душе не прекращаются бури, которые она всего лишь умело прячет от всякого постороннего взора.       Аскеладд не решался спросить. Ему оставалось лишь внимательно следить за ней и стараться по мере своих сил оградить её от возможных опасностей, которыми полнился Дублин, и неприятных воспоминаний, от которых кипело всё Северное море.       Причём всё это не создавало ему практически никаких неудобств, поскольку иных дел у него всё равно не имелось. Пока Ёфур с парнями устроили забег по всем местным питейным заведениям, от самых респектабельных до самых занюханных, знакомясь с людьми и налаживая связи ровно для того, чтобы полностью забыть о них немедленно по выходе из заведения, Фритгит оставалось только гулять по городу и окрестностям, и в этом ей можно было составить компанию. Конечно, Аскеладд не видел ровным счётом ничего дурного в том, чтобы пропустить кружку-другую-третью в компании людей, которых он на следующее утро даже не вспомнит, но ему категорически не хотелось оставлять Фритгит одну.       Всякому при наличии самой крохи мозгов не составило бы труда догадаться, что она не местная. А в городе, полном работорговцев, одинокая женщина без каких-либо местных связей станет желанной добычей первого же попавшегося проходимца. Это же так удобно: за рабом даже плыть не надо никуда, просто бери и веди на торг.       А предложить Фритгит составить компанию целой ораве в дрова пьяных викингов, разумеется, тоже не вариант.       При этом сама она опасности то ли не чувствовала, то ли не обращала на неё внимания в своей обычной манере «если завтра небо упадёт мне на голову, пусть падает». Из-за этого Аскеладду иногда забредала в голову крамольная мысль, а не начнёт ли Фритгит себя беречь, если у неё и вправду появятся муж и дети. Вдруг попытаться всё же стоило…?       Извращенец недобитый.       Фритгит шаталась по городу туда-обратно без какой-либо цели или системы, казалось, её практически носило по улицам ветром. Она могла надолго остановиться перед мастерской гончара, сапожника или какого иного ремесленника, заворожённо наблюдая, как тот занимается своим делом, могла с шумной улицы свернуть в безлюдный проулок или даже проследовать дворами за вальяжно прохаживающейся стайкой гусей. Аскеладд бы ещё понял, если бы она попросила его что-нибудь ей купить или пошла бы за гусями, потому что была голодна. В Лодноне он добыл ей книги, да и она сама считала нужным помогать по дому тем, кто их приютил на ту зиму, но сейчас у Фритгит не имелось ровным счётом никакого занятия, а потому она развлекала себя удивительно безыскусно. И в то же время в том, как её мотало по городу, странным образом виделось нечто почти философское.       Однако сложнее всего Аскеладду было не уследить за ней в толпе людей и лабиринте пустынных переулков, а стоять рядом и смотреть на работу ремесленников. Как ловко бондарь подгоняет одну к одной доски и стягивает их обручами. Как уверенно и точно бьёт кузнец по раскрасневшемуся металлу, удар за ударом высекая искры, и вдруг получает из бесформенного комка плавленого железа, скажем, ножницы стригаля. Как гончар бросает на круг шматок глины, легонько касается его обеими руками, и вот уже перед ним, точно по волшебству, поднимается горшок.       Всё это и было волшебством. Все эти люди и были волшебниками. Несколькими взмахами рук они умели создать из ничего нужные или просто прекрасные вещи. Своей волшбой они могли прокормить свои семьи.       А потом Аскеладд опускал взгляд на свои руки, грубые, покрытые шрамами, способные только убивать. Снова. Чем дольше Фритгит оставалась с ним, тем чаще и чаще он возвращался мыслями к собственной бесполезности. Ему и самому уж надоело это бесконечное нытьё, но что он мог поделать? Он слишком стар, чтобы выучиться ремеслу.       Он и так уже прожил больше, чем ему было отпущено.       — Луций, что-то не так? — спросила вдруг Фритгит.       Вопрос её прозвучал тем более неожиданно, что в это самое мгновение она была всецело поглощена почёсыванием щетины очень жирного и очень довольного борова, смотревшего на Аскеладда с почти непередаваемым и невозможно бесящим чувством собственного глубочайшего превосходства. Аскеладд и правда завидовал, что Фритгит почёсывает этого хряка, а не его.       — А что может быть не так? — он как можно беспечнее пожал плечами.       — Ты не отходишь от меня ни на шаг.       — Мы просто гуляем. Отчего не погулять вместе?       Фритгит приподняла правую бровь:       — Ты с такой тоской смотришь на каждый кабак, мимо которого мы проходим.       — Неужели? — Аскеладд непроизвольно ощупал лицо.       Сказать по правде, выпивка – едва ли не последнее, о чём он сейчас думал. С другой стороны, быть может, под воздействием тяжёлых дум тело само ненавязчиво намекало хозяину на привычный и действенный способ по крайней мере на время от них отмахнуться: напиться до поросячьего визга.       Как будто в подтверждение этих мыслей богомерзкий боров довольно хрюкнул.       — Я могу позаботиться о себе, — тихо сказала Фритгит. — Ты не должен меня охранять.       — Почему ты не допускаешь мысль, что твоя компания может быть мне интересней и приятней компании бухих в дрова головорезов?       Она смерила Аскеладда внимательным взглядом, и он немедленно пожалел о сказанном. Понятно, что все недосказанности между ними никого никак не обманывали, оба они всего лишь не произносили вслух того, что и так им обоим было очевидно. И всё же эти наивные недомолвки оставались последним рубежом обороны нормальности, естественного состояния их отношений. Любое лишнее слово могло всё разрушить, могло выбросить их в воды, в которых никто из них не ориентировался и возврата из которых нет, воды, в которых они неизбежно погибнут.       Но рядом с Фритгит такие слова просились на язык сами собой. Даже не так. Не какие-то отдельные слова или их сочетания, которые нельзя произносить ни в коем случае. Все слова таили опасность. Всякая фраза могла стать последней каплей, тем заклинанием, что расколдует их застывший на краю пропасти мир. Эти связавшие их чувства таились не в какой-то конкретной паре фраз, не в банальном «я тебя люблю», но естественным образом пропитали собой всё их общение.       Что теперь, не общаться, что ли?!       — И тебе интересней? — наконец спросила Фритгит.       — Мне интересней, — буркнул Аскеладд.       — Но ты уже много раз был в Дублине раньше.       — Ты тоже.       Будь проклят длинный его язык. Вот она, опасность чрезмерного сближения. Общение становится таким привычным, присутствие другого человека таким само собой разумеющимся, что начинаешь забывать притворяться. Перестаёшь взвешивать каждое слово, просчитывать выгоды и риски, цели и средства, забываешь об осторожности и наивно полагаешь, что в этом нет ничего страшного. Надеешься, что ваша близость позволяет вам читать мысли друг друга, и думаешь, что мысли эти всегда одни и те же, что они не могут оскорбить, обидеть, ранить, затронуть то, чего трогать не следовало, как бы близки вы ни были.       — Я была здесь один раз, — возразила Фритгит. — Только в порту и на рынке.       — Была в одном варварском городе – была во всех них, — хмыкнул Аскеладд. — Поверь мне, они совершенно не отличаются один от другого.       — Мне кажется, в каждом городе есть что-то своё.       — И чем отличается Дублин от Лондона или Йорка?       Фритгит задумалась, подперев левой рукой подбородок – правой она по-прежнему почёсывала бок хряку.       — Лондон… торжественный, напыщенный. Там даже курицы осанку держат. Йорк – суматошный, бойкий, крикливый… кичливый. Дублин немного диковатый, косматый, но точно этого немного стесняется, а с другой стороны гордо напоказ выставляет. А Гейнсборо… хочет быть как Йорк, но уже устал, и хочет немного тишины, — она как-то очень удачно почесала хряка за ухом, отчего тот особенно сладко всхрюкнул.       Аскеладд почувствовал почти неодолимое желание выкупить эту наглую скотину у хозяина и попросить Фритгит что-нибудь сегодня же из неё сготовить.       Приплыли, теперь он ревнует её даже к свиньям.        — Наверно, хорошо для женщины быть незлобивой и незлопамятной, но не слишком ли ты снисходительна?       Аскеладд заметил это ещё в Йорке. Фритгит как будто не испытывала к местам никаких чувств, в каждое каждый раз она прибывала, как в первый. Нет ничего более естественного, чем когда человек пытается всеми способами избегать мест, с которыми у него связаны плохие воспоминания. Перевернуть страницу, закрыть книгу и забыть, что это когда-то случилось. Не возвращаться туда, где тебя настигло несчастье, где ты познал всю глубину горя. Где тебя давит к земле страх смерти. Фритгит же точно вовсе не испытывала подобной потребности, словно в её сознании места были отделены от событий или напротив так сильно переплетены не только с событиями, но и с временем, что Дублин сейчас и Дублин, скажем, лет десять тому назад для неё существовали как два совершенно разных города, объединённых разве что названием.       Аскеладд завидовал такой способности, и в то же время не мог не задаваться вопросом, насколько это вообще нормально. Не является ли это умиротворённое спокойствие симптомом чего-то куда более страшного?       — Незлобива? — кажется, Фритгит позабавил такой выбор слова.       — На твоём месте я бы ненавидел Дублин всей душой, — Аскеладд пожал плечами.       Она немного подумала и кивнула. Он даже обиделся, насколько легко она в этом с ним согласилась. Как будто он предложил что-то слишком очевидное, чтобы её заинтересовала даже сама идея.       — В каждом месте происходит больше одной вещи, — пояснила Фритгит. — В усадьбе Мара я похоронила мать. И Хради, — Аскеладд вздрогнул от звука этого имени. — И научилась читать.       Вообще-то, он очень надеялся, что она скажет что-то вроде «встретила тебя», хотя в этом случае он был совершенно не знал, что ответить и как вообще себя повести. Да и если так разбираться, встретила его Фритгит и впрямь не в усадьбе, а раньше на пиру. К тому же уроки чтения и письма действительно оказались очень приятным времяпрепровождением, и когда Аскеладд вспоминал о них сейчас, в голову закрадывались мысли, что как дурак он влюбился в неё ещё тогда, когда они вместе выводили одна за одной буквы на земляном полу старого сарая.       Правда, для Фритгит эти уроки значили больше именно в контексте результата, а не процесса, и кто конкретно учил её чтению, в целом выходило не так уж чтобы и важно…       Вот, казалось бы, взрослый мужик, в жизни повидавший всякого дерьма с избытком, прожжённый циник и человеконенавистник, и при всём этом больше всего на свете ему сейчас – и, сказать по правде, далеко не только сейчас – хочется, чтобы любимая им женщина сказала ему, что она его любит. Человек удивительно просто устроен. И если бог христиан правда создал человека по своему образу и подобию, то не мог же он сотворить весь этот огромный и невообразимый мир всего лишь ради того, чтобы выпендриться перед понравившейся ему женщиной? С одной стороны, это было бы ужасно, а с другой – многое бы объяснило.       — И какие у тебя есть приятные воспоминания, связанные с Дублином? — проворчал Аскеладд.       Фритгит подняла голову к небу. Летнее солнце покрыло её кожу позолотой, но когда она запрокидывала голову, из-под ворота выглядывала полоска белой кожи, не тронутой загаром. К этой белизне хотелось припасть губами, как к прохладному ключу в жаркий полдень.       Аскеладд быстро отвёл глаза. Не хватало ещё возбудиться от такой мелочи, ему уже давно не пятнадцать лет.       — Сегодня хороший день, — наконец, сказала Фритгит. — Мы с тобой гуляем по городу. Вот, свинку встретили.       — Борова.       — Жирненького.       Хряк как будто слегка напрягся. Пришёл черёд Аскеладда смерить его торжествующим взглядом.       — Он сломал лапку, она плохо срослась, поэтому хозяева не стали выгонять его в лес, — продолжила Фритгит, точно ничего не заметив. — В городе много еды, он растёт большим и здоровым. Осенью его зарежут, и он даст много еды своей семье.       Может, Аскеладду показалось, но хряк как будто начал еле заметно отползать. В невинной практичности Фритгит таилось что-то невыразимо очаровательное. Будь они и правда мужем и женой, Аскеладд бы сейчас непременно поцеловал её хотя бы в щёку, а так он её даже обнять не мог.       Вдруг в соседнем проулке мелькнула группа викингов, что-то со смехом обсуждавшая. В общем гомоне послышался знакомый голос:       — Презренные мясники! Кто из вас смелый сойтись со мной в честном поединке один на одним?!       … и зачем только этого придурка отвязали от мачты?       После того, как все рабы были распроданы, корабль надёжно поставлен на якорь, а вся банда сумела себе найти в Дублине ночлег и разнообразные развлечения разной степени аморальности, Ёфур глубоко задумался над судьбой Угга, полдня проторчавшего привязанным к мачте. Решив, что это всё же не дело, он зачем-то – несмотря на все возражения – решил довериться случаю. То есть, Кари. Кари, конечно, пришёл в дикий восторг и немедленно попытался затесаться в толпе, но его отловили и препоручили ему Угга. Уже тогда Аскеладд особенно не сомневался, что ничем хорошим это не кончится, и если Кари не сбежит от Угга, то Угг сбежит от Кари, третьего не дано.       Собственно, третьего и не случилось.       Аскеладд покосился на Фритгит. Разумеется, она не могла не услышать Угга, и с неё станется поспешить этому дураку на помощь, хотя тот совершенно её не заслужил. Впрочем, нет, заслужил, и это самое печальное. Тогда в Аквитании он безусловно спас Аскеладду жизнь: без помощи Угга Аскеладд никогда не смог бы догнать корабль. Но это же не значит, что Аскеладду теперь с ним нянчиться… Почему вообще нельзя было оказаться в долгу у кого-то приличного, а не у этого капризного недоразумения?       Аскеладд ещё раз покосился на Фритгит и тяжело вздохнул. Вот, он в долгу перед приличным человеком – так как ему этот долг теперь уплатить? Ничего подобающе приличного он ей предложить всё равно не мог – только неприличное. В обилии. Во всех смыслах. Аскеладд отвесил себе мысленную оплеуху и устало помассировал переносицу. Ты можешь быть каким угодно отморозком, люто ненавидеть себя за это и при этом даже не пытаться хоть как-то себя изменить, а потом в твоей жизни появляется человек, и ты уже из шкуры вон лезешь, чтобы предстать перед ним лучшей версией себя.       Или по крайней мере приличной.       — Подожди здесь, я посмотрю, что можно сделать с этим остолопом, — проворчал Аскеладд.       — Я пойду с тобой, — немедленно возразила Фритгит, поднимаясь с корточек и разглаживая платье.       — Я в долгу перед ним, мне его вытаскивать.       — Мы в долгу перед ним.       — Это просто игра. Необходимость. Мы не супруги, ты не обязана разделять мои долги.       — Не только супруги делят долги друг друга, — Фритгит пожала плечами и, не дожидаясь его возражений, пошла по проулку туда, где ещё слышался голос Угга.       Если на мгновение оставить в стороне то, что Аскеладд не хотел подвергать жизнь Фритгит опасности, ещё более ему не хотелось подвергать её опасности из-за Угга. Особенно если это может привести к сближению между ними и чему-нибудь… условно возвышенному. Или плотскому. Чему угодно. В конце концов, если Аскеладд ревнует её даже к борову, то почему ж не ревновать её к другому человеку?       Он догнал Фритгит и обогнал её, чтобы оказаться впереди и в случае чего успеть прикрыть её собой. Можно, конечно, прибавить шагу и попробовать оторваться… и тут Аскеладд почувствовал, как она схватила его за рукав, видимо, предвидев возможность такого исхода. В голову ему невольно пришло, что как он старается не выпускать её из виду, так и она его. Взбреди ему в голову просиживать дни в каком-нибудь кабаке, закладывая за воротник, она сидела бы рядом с ним и заботливо предлагала бы при необходимости какие-нибудь травки от похмелья.       Стараясь, чтобы Фритгит не заметила, Аскеладд повёл плечом. Рана уже закрылась, но слишком резкое движение или слишком большое усилие могли бы открыть её по новой, и этого ему совсем не хотелось. А викинги, увы, к словам бывают восприимчивы редко – чаще всего им нужно сначала показать наглядный пример, а потом уже дополнить его словами. А то ещё накинутся всей толпой…       Как назло, Угг, по всей видимости, нарвался на банду совершенных мордоворотов, из всех человеческих качеств обладавших лишь способностью к речи, и то условно. И, видимо, всё же некоторой способностью к дрессировке, поскольку вместо того, чтобы прибить дурака на месте, они потащили его к городским воротам: устраивать драку в городе не сподручно, поскольку нет места. В определённом смысле они и правда собирались уважить требования Угга, устроив ему полноценный поединок. Аскеладду это, впрочем, жизнь только усложняло, потому что в городе можно было попытаться втравить в драку кого-нибудь ещё и сбежать под шумок, а за воротами только речной берег, огороды и никого.       Выволочив Угга за пределы городских стен, викинги уволокли его к берегу на пустынный каменистый пляж, вероятно, собираясь потом просто выкинуть труп в реку, откуда тот унесёт в море, и поминай, как звали. Аскеладд старался следовать за процессией на почтительном расстоянии, чтобы не привлечь к себе излишнего и преждевременного внимания, крепко держа Фритгит за руку на случай, если ей вдруг взбредёт в голову броситься на защиту Угга немедленно. Во-первых, викингам вообще не следовало знать, что тут женщина, а во-вторых, Уггу стоило дать шанс самому выпутаться из передряги, в которую он так мужественно влез.       При этом на угговы нежные чувства и хрупкую гордость Аскеладду было искренне плевать, заботило его иное: если мальчишка привыкнет (или не дай бог уже привык), что из всякой переделки, куда бы он ни сунулся, его непременно вытащит кто-то другой, то лучше ему поскорее сдохнуть от собственной тупости. И самому меньше мучиться, и окружающим.       — Мы не торопимся, — мягко заметила Фритгит.       — Ну же, поверь в него, — шёпотом предложил Аскеладд. — Вдруг у него между ушей есть ещё что-то кроме черепа, и он сможет всё-таки сам подтер… гхм, выпутаться?       Фритгит с явным сомнением почесала щёку, и он записал это в свою маленькую победу. Вообще у неё был весьма реалистический взгляд на вещи, но лишний раз убедиться в том, что в Угге соперника совершенно точно можно не бояться, было приятно.       — Давай так: ни ты, ни я, ни кто-либо ещё иной не может опекать его вечно, — продолжил Аскеладд. — Ему стоит научиться решать свои проблемы самостоятельно.       — Если он считает это проблемами.       — А если не считает, тем более.       Фритгит качнула головой, но говорить ничего не стала.       Тем временем, найдя подходящее место, громилы встали в круг, в центре которого оказался Угг, видимо, наедине с их предводителем. С расстояния, ещё и за шумом ветра, тяжело было разобрать что-то кроме громкого смеха и общего звучания голосов. К сожалению, вряд ли викинги смеялись над угговым остроумием. Тем не менее Аскеладд продолжал лелеять надежду, что когда им надоест ржать, они просто слегка изобьют Угга для острастки и удалятся восвояси. Надежда разбилась очень быстро, когда смех превратился в одобрительные крики и свист, что означало неизбежность поединка.       Аскеладд тяжело вздохнул и направился к викингам, но Фритгит удержала его за руку.       — Пойду я, — вдруг заявила она.       — Не говори глупостей, — вот только её упрямства ещё до полного счастья не хватало. — В лучшем случае они тебя только изнасилуют.       — Ты ранен.       — А ты женщина, — огрызнулся Аскеладд и тут же смягчился. — Не беспокойся, они мне не ровня. Стой тут и не отсвечивай.       Фритгит явно хотела что-то возразить, но потом потупилась и покорно отпустила его руку. Будь он хоть капельку умнее, убедил бы её уступить, не прибегая к хамству. Впрочем, не важно. Сейчас главное не сдохнуть у неё на руках в очередной раз, а с остальным можно разобраться и в более мирной обстановке.       Оставив Фритгит в укрытии за каким-то сараем в надежде, что она оттуда не вылезет, Аскеладд направился к викингам, на ходу проверяя, хорошо ли ложится в руку меч и легко ли вынимается из ножен. Участвовать в полноценном сражении или хотя бы поединке ему не приходилось с прошлой осени, и хотя вряд ли его навыки за это время могли ухудшится сильнее, чем за два года спячки до того, неудачный поединок с Торкеллем всё ещё преследовал Аскеладда в воспоминаниях. По возможности он предпочёл бы сейчас избежать драки, но сильно подозревал, что морду-другую набить всё же придётся. Главное, чтобы не все сразу.       — Эй, парни, чем это вы тут занимаетесь? — крикнул Аскеладд, не особенно надеясь перекричать всю свору. Если хоть кто-то услышит, уже будет неплохо – они обратят на него внимание остальных.       Несколько викингов и правда обернулись на его голос, смерив его оценивающими взглядами. Один из них ухмыльнулся, обнажив крупные лошадиные зубы, поредевшие то ли от излишеств, то ли от чужих кулаков:       — Вали отсюда, дед, пока кости целы! Не твоё дело!       Аскеладд поморщился. Когда ты полдня плаваешь по морям всяких глупых любовных фантазий, приставших лишь соплякам, никогда не видевшим живой женщины, вдруг услышать в свою сторону «дед» вдвойне неприятно.       — Это уж мне судить, моё дело или нет, — возразил он.       Один из викингов шагнул вперёд и попытался его то ли толкнуть, то ли схватить за плечо, но Аскеладд легко увернулся, поставил ему подножку, просочился между двух остолбеневших от такой прыти громил и оказался внутри круга. Позиция заведомо проигрышная, но сейчас особого выбора у него не имелось. Угг – разумеется, в своей идиотской «боевой стойке» – и стоявший напротив него огромный светловолосый детина, покрытый шрамами, как ёж иголками, смерили его раздражёнными взглядами.       — Надо же, чуяло моё сердце! — по возможности обеспокоенно воскликнул Аскеладд. — Угг, что ты здесь делаешь?       — Отвали! — с неприкрытой враждебностью потребовал Угг.       — Дед, тебе чего надо? — прорычал детина.       Чтобы его перестали обзывать дедом. Он ещё не настолько стар, а то, что все вокруг – тупые сопляки, совершенно точно не его вина. Аскеладд старательно изобразил самую миролюбивую улыбку, которую только мог вообразить:       — Не знаю, что натворил этот остолоп, но не могли бы вы его отпустить по-хорошему? Такой славный денёк выдался, зачем понапрасну кровь проливать?       Денёк и правда выдался славный, но ровно до того мгновения, как эти ушлёпки появились в их с Фритгит поле зрения. И чем быстрее они из этого поля провалят, тем лучше будет для всех.       — Проваливай, — огрызнулся Угг. — Я преподам урок этим мясникам.       Верно, урок, что всегда нужно думать, на кого ты махать мечом лезешь. Жалко лишь то, что на чужих примерах люди редко учатся.       — Твой сын, что ли? — предположил детина.       Аскеладд с трудом удержал прямое лицо. Торфинна ему мало, теперь ещё этого в сыновья записывать. Вот почему среди его «сыновей» не может оказаться хоть одного приличного человека? Почему, например, ему ни разу не пришлось записывать в свои сыновья Кнута?       — Верно, мой, — он притянул к себе возмутившегося Угга и чуть его придушил, чтобы тот не начал возражать не по делу. — Будьте милостивы, отпустите дурака, единственная радость у старика-отца осталась.       Хотя если это радость, то какое тогда должно быть горе? Аскеладд непроизвольно окинул быстрым взглядом собравшихся, страшась увидеть в толпе пробивающуюся к ним Фритгит. Она же послушала его и осталась в укрытии? Он же был достаточно убедителен? Он же возится здесь ещё недостаточно долго для того, чтобы она забеспокоилась и решила вмешаться?       Угг захлопал Аскеладда по руке, видимо, чтобы он хоть немного ослабил захват, но Аскеладд не поддался. Воздуха для дыхания придурку вполне должно хватать, а говорить ему сейчас незачем, всё равно ничего умного он сказать в принципе не сможет.       — Это что же, я должен вот так отпустить щенка, который нанёс мне обиду? — хмыкнул детина. — Ты, дед, законов не знаешь?       — Я заплачу, если ты об этом, — вздохнул Аскеладд. Стребовать потом плату назад с Угга при помощи Ёфура не должно составить труда. — Не всякая обида нуждается в крови.       Оставалось лишь надеяться, детине не придёт в голову, что проще убить Аскеладда и забрать виру с его трупа.        — Нужны мне твои гроши! — отмахнулся детина. — Обида смывается только кровью.       Аскеладд обиделся. Он что, правда выглядел настолько нищим? В голове мелькнула дурная мысль, что непременно нужно прикупить Фритгит каких-нибудь украшений. Не хватало ещё, чтобы её оборванкой считали.       — Но так ли уж велика эта обида? Не может быть, чтобы кто-то настолько незначительный, — Аскеладд чуть потряс Уггом, чтобы подчеркнуть его незначительность, — мог и нанести смертельную обиду кому-то столь могучему?       Детина заухмылялся – лесть, сколь бы груба она ни казалась, явно пришлась ему по вкусу. Худшее, что мог сделать ему Угг, это оскорбить его словом. Остротой языка придурок не отличался, но таким, как эти викинги, много и не надо. Столь же немного надо и для того, чтобы их умаслить.       Впрочем, на дружков его, к сожалению, лесть оказала куда меньшее воздействие. Викинги уже настроились на драку, на кровь, и перспектива вместо этого получить горсть золота их не обрадовала. Они загалдели громче прежнего, требуя крови, кто-то засвистел, в общем гомоне слышались насмешки, мол, неужели их главарь испугался какого-то старика со щенком?       Ухмылка сползла с лица детины так же быстро, как появилась. Если среди своих он занимал место главаря лишь силой и свирепостью, то вполне естественно ему было бы потерять это место, если вдруг он станет менее свирепым. Уступить Аскеладду сейчас могло стоить ему жизни.       Нарваться на поединок, впрочем, тоже.       — Не юли, старик, — набычился детина. — Твой щенок меня оскорбил, и вину его смоет лишь кровь!       Аскеладд обвёл усталым взглядом викингов, возликовавших от такого решения своего главаря. Значит, поединка всё же не избежать. Церемониться не стоит, с такими чем жёстче, тем лучше. Чем больший шок произведёт на этих громил смерть их главаря, тем с меньшей вероятностью они попытаются немедленно за него отомстить.       — Тогда позволь мне занять место сына и сразиться вместо него, — вздохнул Аскеладд.       Угг бешено завращал глазами, очевидно, оскорблённый таким предложением. Пусть вращает, сколько влезет, достаточно спасти его шкуру один раз, и дальше пусть убивается, о кого захочет. Хуже, если весь разговор может слышать Фритгит, она такому развитию событий совершенно точно тоже не обрадуется. Лишь бы вмешаться не попыталась, как тогда с Торкеллем. Она даже припугнуть никого никаким проклятием не успеет прежде, чем её разорвут на куски.       — Плевать, — кивнул детина. — Если тебе так хочется сдохнуть, убью сначала тебя, а твоего щенка уже потом.       Аскеладд пнул Угга в лодыжку, аккуратно уложил мордой в землю и быстро связал его же поясом, чтоб придурок не мешался. Пока будет распутываться, всё уже закончится. Конечно, на него, беззащитного, смогут напасть остальные викинги, но они могут сделать это в любом случае, и Угг всё равно не смог бы никак от этого защититься, но так хоть сам никакую дурость не сделает.       Откатив его, как бревно, в сторону, чтобы случайно о него не споткнуться, Аскеладд повернулся назад к детине и достал меч. Может, не стоило обходиться с Уггом настолько… гхм, деловито? А то викинги ещё заподозрят неладное, начнут осторожничать.       Детина смотрел на Аскеладда, задрав голову, прищурившись в презрительной ухмылке. Здоровенный, сильный, как медведь, и такой же самоуверенный. Все они одинаковы. Все они считают себя непобедимыми лишь на основании той кучи мяса, что наросла у них на костях, или юркости и скорости, что пришлось им развить, сражаясь с такими гигантами. Никому не приходит в голову, что победу одерживает не самый сильный, а самый смекалистый, наблюдательный и попросту умный. Что победа рождается в головах, а не в столкновении мечей.       — Ну же, — Аскеладд усмехнулся и рассеянно шлёпнул плоской стороной меча себя по сапогу, — нападай. Или ты испугался одинокого старика?       Детина побагровел. Обидно даже, что хватило настолько детской подначки. С другой стороны, кто-то более сообразительный на Угга бы не повёлся, в худшем случае прямо на месте съездил бы ему по морде да пошёл дальше по своим делам. Повестись на дурака может только дурак.       Выхватив меч, детина рванул на Аскеладда, видимо, собираясь разрубить его пополам мощным ударом меча сверху вниз. Без всяких сомнений, такой удар ни один щит не остановит, от него не спастись. Чистые мощь и ярость в своём первозданном виде.       Как скучно.       Вот поэтому Аскеладд презирал викингов. Неужели им самим от такого скулы скукой не сводит? Громче заорать, яростней рожу состроить, сильнее мышцы напрячь, вены вспучить, размахаться мечом, как какой-то дубиной, даже не видя, что рубишь и рубишь ли что-нибудь. Оставить от врага кровавое месиво, изгваздаться в крови по уши, отключить мозги, превратиться во взбешённого дикого зверя. Где здесь веселье? Где здесь красота? Где здесь испытание?       Аскеладд легко поднырнул под удар и воткнул меч детине прямо в кадык, воспользовавшись их разницей в росте. Будь детина такой же проворный, как Торкелль, может, и не получилось, но тут только нужного момента надо было дождаться. Кровь пошла у детины горлом, он что-то захрипел, но Аскеладд разрубил ему шею, выведя меч за левым ухом и аккуратно проведя им между позвонками. Такая аккуратная работа, что аж сам собой восхитился. Детина рухнул, как подкошенный, выроненный им меч звякнул о камни. Руки и ноги детины ещё конвульсивно дёргались, но глаза уже остекленели. Кровь загваздала ему всё лицо, и разинутый рот казался беззубым.       Викинги притихли. Вот оно, самое опасное мгновение. Сейчас всё решится. Один из викингов выхватил меч и с рёвом бросился на Аскеладда. Всего один шаг в сторону, викинг пролетел мимо, одним ударом Аскеладд разрубил ему правую голень, а когда тот, завывая, упал на колени, рассёк ключицу и вскрыл горло. Кровь из разрубленных артерий забила фонтаном, и Аскеладд отошёл, брезгливо поморщившись. Не хватало ещё из-за этих болванов одежду угробить.       Аскеладд обвёл викингов оценивающим взглядом. С теми, кто решится ещё напасть, надо разобраться как можно быстрее и жёстче, чтобы пресечь их поток на корню. Безусловно, они смогут завалить его толпой. Но скольким придётся при этом пожертвовать жизнью – и чего ради? К счастью, эти мысли читались на их помрачневших лицах.       — Довольно, — сказал вдруг один из викингов. — Забирай своего щенка и проваливай.       — Разумное решение, — согласился Аскеладд.       Он вытер меч об одежду детины – кстати, очень неплохие штаны – и убрал его в ножны. Наклонившись, Аскеладд вздёрнул на ноги приятно притихшего Угга и поволок следом за собой, так и не развязав. Раненное плечо разнылось, волны тупой боли расходились от него по всему телу, не хватало ещё, чтобы рана открылась. Но останавливаться проверять Аскеладд всё же не стал: Фритгит ещё увидит, все мозги ему выест. Не то что бы она будет при этом совсем не права, но как будто всю ситуацию можно было разрешить как-то иначе.       Фритгит, к счастью, ждала Аскеладда ровно за тем сараем, за которым он её оставил. И правда ли она честно ждала здесь всё это время или просто успела добежать назад, пока он не видел – на её совести. Во всяком случае, она цела, никто на неё не покусился, и этого достаточно.       Аскеладд толкнул Угга вперёд, как бы предъявляя свою добычу, и распустил связывавший придурка пояс:       — Теперь мы квиты.       Угг ответил ему мрачным взглядом, которым, верно, можно костры разводить, но ничего не сказал. Даже странно, а то Аскеладд уже приготовился выслушать гневную и очень глупую отповедь или даже очередной бессмысленный вызов на поединок. Может, он как-то слишком сильно его о камни приложил, и у мальчишки что-то там в мозгу встало на место? Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Ты не ранен? — спросила Фритгит у Угга.       Тот только мотнул головой, недовольно одёрнул одежду, и, почему-то пошатываясь, двинулся в сторону городских стен.       — Мы можем его отпустить? — засомневалась Фритгит.       — Ну не вечно же за ним бегать, сопли ему вытирать, — проворчал Аскеладд. — Сдохнет – сам дурак.       — Тебе будет не обидно? После всех усилий?       — Всегда самое главное – уметь вовремя остановиться и признать поражение.       Некоторое время они молча провожали Угга взглядом. Не дойдя до городских ворот тот нарвался на троицу гусей, которых попытался презрительно шугануть, но те в ответ шуганули его. Сначала Угг пытался сопротивляться и отбиваться, но потом всё же решил спастись бегством. Смешно было смотреть, как он пытается идти достаточно быстро, чтобы оторваться от гусей, но не настолько, чтобы кто-нибудь заподозрил, что он от них улепётывает.       — Значит, теперь у нас два сына? — уточнила Фритгит.       — Какая ты у меня востроухая. Неужели от самого сарая всё слышала?       — Может быть, — она пожала плечами. — Раздевайся.       Аскеладд вздрогнул:       — Зачем?!       — Мне надо осмотреть твою рану.       — Я не ранен. Видишь, ни царапины, — он гордо выпятил грудь, стараясь не морщиться от боли в плече.       — Старую рану. Она могла открыться.       — А могла не открываться.       — Луций…       Это нечестно. Почему её имя не имеет на неё такого же магического воздействия? Аскеладд нехотя потянул тунику через голову.       — Не надо совсем, простудишься, — остановила его Фритгит. — Покажи мне рану.       Пальцы Фритгит на его коже заставили Аскеладда вздрогнуть. Казалось бы, давно уже он привык к женским прикосновениям, чай, не мальчик, да и Фритгит касалась его уже не единожды. И всякий раз… вот это. Если, конечно, не устал, ранен, больно и вообще наполовину в обмороке. И каждый раз на задворках сознания представляются иные прикосновения. Может, в этом всё и дело? В том, что она никогда не касалась его так, как ему того бы хотелось?       — Выглядит неплохо, — Фритгит похлопала Аскеладда по плечу.       — Я же говорил, — он одёрнул тунику. — У меня достаточно опыта, я знаю, где проходят границы моих возможностей.       Она с сомнением приподняла правую бровь. Аскеладд обиделся.       — Тебе… обязательно было сражаться? — спросила Фритгит.       — Они по-другому не понимают.       — А ты пробовал? — она взглянула ему в глаза.       «Конечно, пробовал», — хотелось возразить Аскеладду. Но нет. Он не пробовал. Никогда, с самого начала ему не приходило в голову попробовать. Он не видел в этом смысла. Торс пробовал. И даже Торс вынужден был сдаться. Потому что даже Аскеладд по-другому не понимает.       И оттого Торс уже мёртв, а Аскеладд пока ещё нет.