Авалон на закате

      Франки напали под утро. Рассвет только занимался, небо казалось бесцветным и бесконечно высоким, звери и птицы притихли, в воздухе разлилась прохлада, столь долгожданная после жаркого дня и душной ночи. Ветер скользил низко, нежно раздвигая колосья пшеницы, стебли травы и осоки, качая высокими бурыми шапками рогоза, игриво касался воды, поднимая на ней тончайшую паутинку ряби, точно искусный ткач. Мир пронизан безмятежностью и покоем. В такие мгновения в сон клонит сильнее всего, на рассвете спится слаще.       Впрочем, Аскеладду и без того на сон жаловаться не приходилось.       После выматывающего дня, ранения и очередного странного – но без сомнения целебного – напитка Фритгит он заснул почти в то же мгновение, как голова его коснулась заботливо подложенной импровизированной подушки, и спал всю ночь крепко, глубоко и тяжело. Кажется, ему снились кошмары, но он не мог вспомнить, какие. Вспоминалось лишь ощущение, точно его с головой засосало болото, и он болезненно медленно бултыхается в толще трясины, тщетно пытаясь выбраться назад на свет божий. Болото из крови, грязи, жёлчи, истлевшей плоти, раздробленных костей… болото, растёкшегося по полу Вальгаллы, славного чертога мудрейшего Одина.       Зачем ему столько бесполезных головорезов?       Проснулся Аскеладд только тогда, когда Фритгит и Кари, очевидно, отчаявшись его добудиться, попытались на руках перенести его на корабль. Кто-то из них неудачно подхватил Аскеладда за руки, отчего раненное плечо пронзила вспышка дикой боли, вырвавшая его из липких лап кошмарного сна. Спросонья Аскеладд не сразу понял, что происходит, он слышал, что Фритгит что-то говорит, но не мог понять ни слова. Однако сам звук её голоса успокаивал, и ему удалось понять, что надо следовать за ней на корабль. Потом в траву между ними вонзилась стрела, и всё стало сразу предельно понятно. В дальнейших разъяснениях Аскеладд уже не нуждался.       Похоже, это был какой-то передовой отряд, командир которого оказался то ли слишком глуп, то ли слишком горяч – что, в принципе, суть одно и то же – и поэтому не захотел дожидаться основных сил, но попытался застать викингов врасплох. К счастью, он просчитался. Может, не проявил достаточно осторожности, может, просто недооценил викингов, поставив их на одну ступень с животными.       Так или иначе, но дозорные вовремя забили тревогу, а поскольку предыдущим вечером викинги особенно и не разгружались, предвидев, что с большой вероятностью им в любое мгновение придётся спешно уносить ноги, запрыгнуть назад на корабль не заняло у них много времени. Кто-то, конечно, похватал оружие, горя желанием навалять этим изнеженным франкам по самое не балуйся, но их быстро скрутили более осмотрительные товарищи. На корме Ёфур забил в барабан, вёсла вспахали реку, и корабль, подгоняемый помимо гребцов ещё течением и попутным ветром, поспешил прочь от погони в сторону спасительного моря.       — Ну какие же они, однако, настырные, — заметил Кари, с тоской провожая взглядом стремительно удалявшееся место ночлега. В кудряшках у него застряли травинки, и прямо из макушки торчали два стебелька мятлика, покачивая метёлками при каждом его движении.       — Людям обычно не нравится, когда викинги их грабят, и, как правило, они всячески стремятся положить этому грабежу конец, — заметил Аскеладд.       — Да, но это же франки, regnum, всё такое. Они же должны быть более мягкотелые?       — Более мягкотелые, чем кто?       — Не знаю. Венды? — Кари передёрнул плечами. — Вот тем перст в бурого дома кита огня раны перебранки не клади.       — Куда? — не выдержал Аскеладд.       Кари смерил его долгим усталым взглядом. Потом поднял очи горе и тяжело вздохнул:       — Необразованная чернь…       — Продолжишь в том же духе – корабль вплавь догонять будешь.       — Я только начал!       — Вот и заканчивай.       Кари надулся, но буркнул:       — В рот не клади, в рот.       Аскеладд медленно и как можно более незаметно повёл раненным плечом, пытаясь понять, отнялось ли оно или всего лишь затекло, и тихо зашипел от боли. Мягкотелые, значит, франки. Да они вчера одним только чудом из засады живыми вырвались. И всё потому, что так беспечно забрались настолько далеко вглубь Аквитании. Ежу понятно, что чем дальше викинг от моря, тем он уязвимей, тем осторожней ему следует себя вести.       — Что-то вы больно беспечно себя ведёте с таким-то опытом, — проворчал Аскеладд. — Или венды вас ничему не научили?       — Ммм…, — Кари замялся, подбирая слова. — Понимаешь, это сложно. Они ведь сами лютые, сами не дураки пограбить. Поэтому, знаешь ли, не слишком злопамятные. Так, чтоб за тобой бегать, нет, это не по их.       Аскеладд попытался припомнить хоть что-то из своих редких визитов на восточную часть Балтийского моря, но ничего особенного в памяти так и не всплыло. Варвары везде одинаковы, даже если говорят на разных языках. Пираты одинаковы тем более.       — Они что, за своих не мстят?       — Мстят, конечно. Но только за своих. За свой хутор, свою деревню, своих братьев и сестёр. Вот такого, — Кари сделал широкий жест в сторону берега, — там не бывает.       Аскеладд покосился на Фритгит. Она как будто смотрела на то, как нос корабля взрезает поверхность реки, но слишком пристально для чего-то столь заурядного, вдобавок совершенно остекленевшим взглядом. Ясно как день, она вся обратилась в слух. Разумеется, ей было интересно послушать рассказы Кари о землях, где она никогда не бывала, в лучшем случае только читала в той книге по географии. О землях, о которых Аскеладд ничего рассказать ей не мог.       Он почувствовал укол бессмысленной ревности. Причём бессмысленной даже не потому, что что бы ни мог понарассказать Кари, Аскеладда она любит не за широкий кругозор и остроумие. А за что тогда? За пелёнки? Почему именно тогда, когда лучшее, что ты можешь сделать для человека, это убраться из его жизни, так отчаянно хочется наоборот стать центральной её частью?       Кари тоже покосился на Фритгит, хитро прищурился, как обожравшийся сливок кот, и самодовольно заявил:       — Фритгит, видишь, я могу рассказать тебе много разного прелюбопытного, а твой драгоценный супруг уже весь иссяк и иссох. Значит, я больше тебе подхожу!       Фритгит, конечно, этот выпад проигнорировала.       Аскеладд поморщился. Почему-то понимание того, что Кари всего лишь шутит и ничего из сказанного не имеет в виду, а только лишь пытается его поддеть, Аскеладда ни капли не успокаивало.       — Женщину завоёвывают не пустым трёпом, — огрызнулся он.       — Неужели? — картинно удивился Кари.       Аскеладд понятия не имел, как завоёвывают женщин. Всю свою жизнь он искренне полагал, что делается это золотыми побрякушками да громкой похвальбой, но Фритгит явно предпочитала пелёнки и общую бестолковость. Во всяком случае… ну, он не сомневался, что она во всяком случае хоть что-то к нему испытывает – иначе объяснить её поведение попросту невозможно – но если вспомнить их совместную историю, то большую часть времени Фритгит так или иначе за Аскеладдом ухаживала, бинтовала раны и вытаскивала из передряг, в которые он с такой охотой лез снова и снова, будто ему больше совершенно заняться нечем. То есть, и правда нечем, но речь не о том.       Очень может быть, что Фритгит воспринимала Аскеладда как, скажем, престарелого отца или дядю, со своими заскоками и лёгким налётом старческого маразма, дряхлеющего родственника, который уже не вполне в состоянии сам за собой ухаживать. От этой мысли Аскеладду захотелось утопиться. Отец в его возрасте каждую ночь в постель какую-нибудь девицу затаскивал, годившуюся ему в лучшем случае в дочки, никому бы и в голову не пришло назвать его дряхлым, в то время как Аскеладд… Он уже давно смирился с тем, что ничем не лучше своего отца. Но быть хуже его он был не готов.       — А что ты считаешь, Фритгит? — усмехнулся Кари. — Как надо завоёвывать осину монет?       Фритгит посмотрела на него в некотором недоумении и неуверенно предположила:       — Топором?       Аскеладд прыснул, о чём тут же пожалел из-за вспышки боли в плече.       — Ну у вас и вкусы, — делано проворчал Кари. — Чем тёрн богатства… гхм, мужчина должен завоёвывать берё… ахем, женщину?       Как ни странно, более ясно сформулированный вопрос вызвал у Фритгит только большее недоумение:       — Зачем завоёвывать?       — Древ… мужу, знаешь ли, грустно, холодно и одиноко, когда под боком нет полян… женщины.       — Но женщина не крепость.       Кари издал какой-то очень невесёлый смешок, подобного которому от него раньше слышать не приходилось:       — А так и не скажешь, — он дёрнул себя за ус. — Вот тебе Бьёрн чем полюбился?       Аскеладд навострил уши, надеясь, что это не слишком бросалось в глаза. Фритгит посмотрела на него в некоторой задумчивости и как будто даже растерянности. Сейчас ещё чего доброго решит, что и правда, на что только он ей сдался? Вёсла взрезали воду в такт барабану на корме, и в такт ему же, казалось, стучало прямо в ушах сердце Аскеладда       — Он искренний, — наконец сказала Фритгит, — но часто врёт. Хитрый, но иногда очень наивный. Жестокий, но иногда пытается быть добрым, потому что считает, что так правильно, — она отвела взгляд и добавила совсем тихо. — Ненавидит себя лютой ненавистью, но хочет, чтобы его любили.       Аскеладд пустым взглядом смотрел в доски палубы, но не видел ни одной. От стука сердца в ушах он перестал слышать что-либо ещё. Вообще-то, Фритгит не сказала о нём ничего хорошего. Коварный и жестокий лжец, наивно пытающийся доказать остальному миру и себе в первую очередь собственное отсутствующее величие. Это звучало настолько нелепо, что скажи Аскеладду такое кто другой, он перерезал бы наглецу горло.       Фритгит ему хотелось только крепко обнять.       — То есть, ты любишь его потому, что он лицемер? — невинно уточнил Кари.       Фритгит задумалась:       — Наверно?       Кари заржал, и на него тут же зашипели все вокруг, чтобы он слишком громким смехом не привлёк излишнее внимание франков. Хотя, казалось бы, барабан это сделает куда лучше.       Аскеладд перевёл взгляд на реку. Верно, лицемерие. Это то, как он, вполне осознанно, прожил всю свою жизнь: врать людям в глаза, прикидываться тем, кем он не является. Послушным рабом в кузне, благодарным сыном в доме отца, удалым викингом на драккаре, верным советником в чертоге Кнута, жестоким варваром перед Торфинном, потомком Артория… в глазах матери. За свою жизнь он сменил так много масок, менял их так часто и так умело, что совсем позабыл, а какое же лицо его собственное. Есть ли у него лицо вообще? Или своего лица у него никогда и не было, и лишь окружающие люди придавали ему какую-то форму, своими желаниями лепили ему новый образ?       Точно также и с Фритгит. Лицемерие – это всё, что он мог ей предложить. И правда, что она могла найти в нём помимо лицемерия, если никогда ничего иного в нём и не содержалось? О чём он вообще думал, когда всё же решил взять её с собой, поддавшись сиюминутному порыву? Даже не в Лондоне, нет. Ещё тогда, на заброшенном хуторе посреди густого леса. Может, ему и правда следовало тогда её убить? Не ради себя, ради неё. Не продлевать агонию. Не давать ложной надежды.       Аскеладд вздрогнул, осознав, что мысли несутся куда-то совсем не в то русло. Он не бог, чтобы вот так распоряжаться чужими жизнями. Но ведь всегда распоряжался. Это мысли викинга, мысли хёвдинга. Это говорит в нём кровь его отца. Непомерная гордыня, уверенность в том, что уж он-то лучше всех знает, кому и как прожить свою жизнь.       Аскеладд всегда прекрасно отдавал себе отчёт в том, насколько плохой он человек. Рядом с Фритгит он из раза в раз узнавал, насколько он ужасный.       Она коснулась его руки, накрыла его ладонь своей, сплела свои пальцы с его. Аскеладд не уставал удивляться тому, что эти грубые израненные руки, с обломанными ногтями, сухой покрасневшей кожей, на ощупь напоминавшие нагретый солнцем камень, казались ему самыми прекрасными руками на свете. Самые белые, ухоженные нежные ручки никогда не знавшей работы знатной дамы не смогли бы сравниться с огрубевшими натруженными руками Фритгит.       Он легонько сжал её пальцы в ответ. Прикосновения Фритгит всегда его успокаивали, и даже в этом Аскеладду виделось нечто неправильное. Как будто он присосался к ней, точно пиявка, и тянет из неё соки, жизненные силы, заботу и нежность, которыми она могла бы одарить людей несравнимо более достойных.       Вдруг Фритгит вздрогнула:       — Мне надо осмотреть твою рану.       — Да всё там нормально, — попытался отбрехаться Аскеладд.       — Раздевайся.       В такие мгновения он невольно задавался вопросом, она вообще видит в нём мужчину? Или это он всё понимает неправильно? И вообще, они же так хорошо сидели, такое приятное и такое редкое мгновение взаимной нежности – обязательно было его так резко рушить? Аскеладд с содроганием подумал, что случилось бы, попади ему стрела не в плечо, а в попу или верхнюю часть ноги. Она бы всё равно велела ему раздеваться? Его и так пелёнки в кошмарах преследовали…       В остальном день прошёл удивительно мирно для такого резкого и тревожного начала. И хотя уже к полудню викинги начали громко ныть от постоянной гребли уже второй день к ряду, Ёфур смог заставить их грести достаточно долго для того, чтобы франки почти безнадёжно отстали. К тому же земли этих лордов должны же были кончиться хоть когда-то, а за их пределы им выходить себе дороже – не ровен час нарваться на недружелюбного соседа. Конечно, у соседа тоже мог быть огромный зуб на разоривших его земли викингов, так что в целом ничто не мешало им объединиться и продолжить погоню вместе… но с этим ни Аскеладд, ни кто-либо ещё на корабле поделать всё равно ничего не мог. Оставалось лишь надеяться, что пронесёт.       Когда корабль через несколько дней наконец выскочил в море, и берега по обе его стороны исчезли, оставшись далеко позади, викинги заметно повеселели. Они почувствовали себя в родной стихии, в безопасности, где франкам надо страшиться их, а не наоборот. Но убегать прочь от франкских берегов, поджав хвост, как застуканный в овчарне волк, чуть не поднятый на вилы разъярёнными фермерами, Ёфуру – да и всей банде – показалось унизительным. Поэтому после некоторых препирательств было решено спуститься чуть южнее и совершить последний набег.       Разумеется, тут же раздались голоса: а чего мелочиться? Можно же отправиться на юг до самой Испании, где, как поговаривают, женщины так прекрасны, что их мужья кутают их в шелка с головы до пят и держат в четырёх стенах, чтобы никто даже не подумал похитить их, пленённый их красотой. Чего-то подобного Аскеладд и боялся, поскольку не смог бы объяснить другим, почему плавание в полные соблазнов южные моря – очень плохая идея. Тем более что для викингов вполне ожидаемо бахвалиться и храбриться перед любой опасностью ровно до самого столкновения с ней. Поэтому описание того, как ужасны и коварны персидские пираты, могло всех только раззадорить.       К счастью, Аскеладду не пришлось никаких усилий. Предыдущие беседы с Ёфуром, ещё когда они только отплыли из Британии, дали свои плоды, а отпор франков сбил с викингов спесь, и до идеи, что не стоит пытаться нарваться на ещё какие-нибудь крупные неприятности, они дошли самостоятельно. Поэтому после некоторого обсуждения Ёфур решил спуститься на юг ещё на один дневной переход, там найти какую-нибудь деревеньку, хорошенько её разграбить, и только тогда уже повернуть назад на север.       Это была крохотная рыбацкая деревушка, притаившаяся в укромной бухте, ничего особенно. Десяток домишек да крохотная часовенка выше на берегу, чей колокольный звон в закатный час и выдал деревушку викингам. Аскеладда всегда это поражало: викинги бороздили моря уже с десяток поколений, но рыбацкие деревушки на морском берегу так и не перевелись, хотя они и становились первыми жертвами всякого набега. Видно, нужда христиан во что бы то ни стало есть рыбу перевешивала даже разумную осторожность и панический ужас перед налётчиками с севера.       Разумеется, никаких особых сокровищ деревушка предложить не могла, ни золота, ни каменьев, ни драгоценных тканей, ни даже хорошего вина. Старые лодки да перелатанные сети – вот и все рыбацкие сокровища. Но не за золотом приплыл сюда Ёфур.       Ему нужны были люди.       Рыбаки почти не сопротивлялись, они быстро поняли, что у них нет шансов. Кто попроворней успели убежать вверх по берегу, по скалам, в поля, затерялись среди колосившейся пшеницы, но большинство викинги поймали. Трясшихся от страха, рыдавших, цеплявшихся друг за друга людей выстроили на песке перед кораблём. Стенания и мольбы тонули в шелесте накатывавших на берег волн и криках ошалевших чаек.       Спрыгнув с носа корабля на влажный зыбкий песок, Ёфур тяжело подошёл к захваченным франкам и принялся ходить вдоль ряда, придирчиво разглядывая добычу. Жестами и движениями головы и бровей он раздавал указания: этому открыть рот, чтоб были видны зубы, а этому задрать рубашку, а той девице отмыть лицо да убрать с него волосы. Так опытный торговец осматривает скот на продажу: попородистей да покрепче, и чтоб покрасивей да помоложе. У Ёфура был всего один корабль, причём не самый большой, так что он не мог захватить много рабов, десятка полтора, не больше. Выбирать потому требовалось особенно тщательно.       Одна старуха кинулась Ёфуру в ноги, лопоча что-то на своём смешно звучавшем наречии, когда тот указал на её то ли сына, то ли внука. Старуху взяли под руки и толкнули назад в толпу. Паренёк хотел было к ней броситься, но его схватили, скрутили, связали и поволокли на корабль. Старуха взвыла, как раненная волчица, потерявшая своих щенков. Но у волчицы хоть зубы есть. Матери просили за сыновей, жёны за мужей, дочери за отцов, сёстры за братьев, и собранные воедино крики их, приправленные гомоном чаек, напоминали эхо, разносившееся под сводами Вальгаллы. Ёфур, рачительный хозяин, отдавал предпочтение молодым крепким парням, способным к работе, но и несколько девушек отобрал, здоровых и миловидных, которые и по дому похлопочут, и постель хозяину согреют.       Фритгит сидела на носу на своём обычном месте и молча бесстрастно созерцала всё это зрелище. Сосредоточенно, точно пытаясь разглядеть, осознать и запомнить каждую деталь, она скользила взглядом по берегу, схваченным франкам, горящим домам, разбитым лодкам, вальяжно разгуливавшим по берегу викингам. Лучше бы она шила, читала, да хоть доски палубы пересчитывала. Что угодно, лишь бы не эта бесстрастная внимательность.       Аскеладду думать не хотелось о том, что, разглядывая разыгрывавшееся перед ней действо, Фритгит видела на самом деле.       Он считал – отчасти в своего рода извращённой форме даже гордился тем – что познал жизнь раба. Уж он-то, рождённый в хлеву на куче гнилой соломы, не признанный отцом, получивший кличку за то, что выгребал золу из печей, лучше многих знал, какое это унижение – рабство. Но ведь Аскеладд никогда не проходил через… вот это. Через тот необратимый миг, когда из человека ты превращаешься в вещь. Когда тебя силой отрывают от семьи, от дома, от родной земли, от той жизни, что была тебе напророчена, и увозят далеко-далеко на рынок, точно бессловесную скотину. Аскеладд родился вещью и только потом узнал, что значит быть человеком. Ему не приходилось убивать в себе память о том, каково это, быть человеком. Но даже будучи вещью, он всё это время прожил у одного хозяина, принадлежа одному человеку. У него не менялись хозяева. Его не водили на торг. Им никогда не торговали.       А Фритгит – торговали.       Аскеладд хотел что-то сказать ей, но не знал, что. Утешить? Ободрить? Уверить её в безопасности? Какой во всём этом смысл? Даже если он попытается что-то сказать, она не услышит его. Сейчас для неё не существует ничего и никого, кроме этой сцены отбора рабов. Не говоря уже о том, что это Аскеладд втянул её во всё это. Он превратил её в работорговца. Он не должен был такого допускать. Это его ответственность. Это его вина, что на её душе навсегда останется чёрное пятно ненависти к самой себе.       Но что он должен был сделать?       Отобрав наконец рабов, Ёфур велел прогнать остальных жителей деревни прочь, чтобы они не лезли под ноги. Каждому рабу связали руки, а всех их месте повязали одной верёвкой, петлями накинутой им на шеи. Кто-то рыдал, кто-то грозно зыркал по сторонам, явно не оставив надежды побороться за свою свободу, кто-то смотрел пустым взглядом перед собой. Чумазые, перепачканные в крови, золе и песке. Фритгит молча наблюдала, как викинги загоняют их на корабль, в центр, вокруг мачты, чтобы не слишком мешались во время плавания.       Заскрипели доски, к Аскеладду подошёл Ёфур. В глазах его горело подобие азарта, он явно добычей был если не доволен, то по крайней мере удовлетворён.       — Хороший улов, а? — он ухмыльнулся.       Аскеладд только ухмыльнулся в ответ. Ему казалось, что если он вслух выскажет одобрение произошедшему – с чего бы ему вообще поступить иначе? – то это больно ранит Фритгит. Хотя какая глупость! Куда уж больнее?       — Скажи мне, Бьёрн, ты раньше бывал в Дублине?       Ну конечно. Ёфур хотел посмотреть мир, и ничто не остановит его в этом желании. Кроме персидских пиратов и нескольких очень злых франкских лордов, конечно.       — Был, — коротко кивнул Аскеладд.       А ещё там была Фритгит, когда её впервые выставили на продажу.       — Тогда показывай дорогу.       На мгновение в голове Аскеладда мелькнула мысль: а что, если отказаться? Упереться рогом, заявить, мол, не нравится мне Дублин, не хочу туда плыть. Каков шанс, что Ёфур тогда просто высадит их с Фритгит прямо тут, на франкском берегу, на произвол судьбы и растерзание местных жителей? Не так велик, на самом деле, но искреннее удивление такой ответ вызовет, да и наверняка обиду.       Аскеладд покосился на Фритгит, по-прежнему молча наблюдавшую за рабами, и кивнул. Незачем искушать судьбу на ровном месте.       Справедливости ради, впрочем, не только лишь жизненная история Фритгит смущала Аскеладда в плавании в Дублин. Дело в том, что если ты из Аквитании решишь вдруг поплыть в Ирландию, то на пути твоём самым естественным образом возникнет… Британия. И викинги, конечно, не согласятся провести ночь на корабле только потому, что Аскеладду будет исключительно неловко вновь ступать на бриттскую землю так вскоре после того, как он уже вроде бы навсегда с ней попрощался.       Немного помучившись в размышлениях, он сказал Ёфуру забирать несколько западнее, чем того требовали обстоятельства, и таким образом привёл викингов на острова Силлан, что позволяло попасть в Дублин, минуя Британию совершенно. Впрочем, из-за вопиющей мелочности идеи, Аскеладд не рискнул объяснять её даже Фритгит, хотя и надеялся, что такой анекдот мог бы отвлечь её от тех тяжёлых размышлений, следы которых теперь так часто проскальзывали у неё во взгляде.       Рабы довольно быстро смирились со своей судьбой, не жаловались и не сопротивлялись, а просто сидели тесной группкой вокруг мачты, то тепло друг друга могло как-то облегчить их участь или избавить их от того, что неизбежно грозило им в ближайшие недели. Их потухшие глаза напоминали Аскеладду взгляд Фритгит, каким он был в первые месяцы их знакомства. Воспоминание было горьким и сладким одновременно. Горьким потому, что только теперь Аскеладд начинал осознавать, что творилось в душе у Фритгит тогда, той весной, как близка она была к смерти. А сладким… сладким потому, что ему было приятно осознавать, что он, общение с ним её из этого состояния вывели. Как бы только присутствие рабов не ввергло её в это состояние опять.       Аскеладд предпочитал не смотреть на рабов, не замечать их существования.       Напротив, Фритгит заботилась о них со всей самоотверженностью, на какую была способна – а способна она была ой как на многое. Похоже она пыталась, как могла, смягчить рабам этот ужасный переход от человека к вещи, как бы тщетны ни были все её старания. Она следила за тем, чтобы рабы были сыты, не страдали от сырости и холода (или, во всяком случае, страдали от них не больше, чем все остальные, кто был на корабле), обрабатывала раны мужчин, с мягкой улыбкой говорила что-то выплакавшим себе все глаза девушкам. Ёфура такое её поведение, кажется, устраивало, поскольку она помогала поддерживать товар в хорошем состоянии.       Не устраивало оно Аскеладда.       — Ты не обязана этим заниматься.       Стоял тихий летний вечер, жара начинала спадать, небо на западе стало бледно-рыжим, точно след от ржавчины на выцветшей ткани, над головами сгущалась синева. Викинги горланили пьяные песни, трещал хворост в костре, волны с шелестом накатывали на берег, а чайки как будто наоборот заткнулись, утомившись после целого дня непрерывного галдежа, и лишь изредка над берегом разносился противный чаячий крик.       Фритгит готовила мазь и компрессы для рабов: верёвка на шеях натирала им кожу, что могло привести к язвам, болезни и смерти, а снимать верёвку Ёфур отказывался во избежание бунта. Не то что бы бунт мог хоть к чему-нибудь привести, разве что к потере товара тем или иным способом, а это Ёфура не устраивало. Фритгит сидела на корточках, аккуратно разложив перед собой на чистом отрезе ткани различные травы, собирала из них нужные комбинации, разминала в руках и растирала в ступке, превращая в кашицу, в целебную мазь.       Аскеладд сидел рядом и просто ничего не делал. На его слова Фритгит даже не шелохнулась, и он немедленно пожалел о них. Он вёл себя, как капризный ребёнок. Ему не хотелось, чтобы Фритгит ранила себя, общаясь с рабами с позиции работорговца, пусть даже и необычно заботливого, и потому как будто обвинял её в этом. В конце концов, не мог же он от неё требовать, чтобы она вообще не обращала на рабов внимание – такое, быть может, ранит её ещё сильнее.       Аскеладд знал, что в словах спит великая сила, но редко задумывался о том, как тяжело направить эту силу в нужное русло. Он знал, как подлизаться к одному викингу, напугать другого и обхитрить третьего, как вести за собой банду отмороженных головорезов и как втереться в доверие амбициозным отморозкам, но не имел ни малейшего представления, как сказать женщине, которую он любит, что он всего лишь не хочет, чтобы она мучила себя по его вине.       — Бейю… дочь моего самого первого хозяина всё время плакала, — вдруг заговорила Фритгит. — Её глаза совсем опухли, и викинги били её, ругаясь, что она испортит своё лицо. Я боялась, что они забьют её до смерти, — Фритгит отложила работу, выпрямилась и взглянула на море. — Её купил человек, которому понравилось её заплаканное распухшее лицо, — она взглянула Аскеладду в глаза. — Бейю уже давно мертва.       — Даже если человек выглядит прилично и не ведётся на всякие извращения, не значит, что он не замучает своих рабов.       — Я знаю, — Фритгит снова перевела взгляд на море. — Я не могу их спасти. Но я могу сделать хоть что-то…       — Я хочу сказать, — попытался объясниться Аскеладд, — ты не обязана… ты не в долгу перед ними. Ты не должна им только потому, что они рабы, а ты больше нет.       — Дело не в долге. Не всё решает долг.       — Но…       — Считай это прихотью. Развлечением. Капризом.       Это было больно. Больно и обидно одновременно. Неужели она правда считает, что её поведение кажется Аскеладду бессмысленным капризом? Что он не видит её метаний, не помнит и не понимает её прошлого, не в состоянии понять, что связывает её и этих рабов? Любых рабов в принципе? Неужели она думает, что настолько ему безразлична?       Или Аскеладд её слишком навязывается? Или ей неприятна его забота, его настойчивые, хоть и неумелые попытки участия, его ухаживания? Если так, то почему она всё ещё с ним? Она же могла остаться в Лондоне…       Всё это неправильно. Всё должно было быть не так. Фритгит не просто могла, она должна была остаться с Кнутом, в покое, в безопасности, вдали от всего, что окружает её сейчас. Получить поместье. Землю. Людей. Собственных рабов.       Почему этот мир вечно выворачивает всё наизнанку?       Дублин встретил их оглушительным гомоном озверевших чаек, тяжёлыми серыми дождевыми облаками от края до края неба и пронизывающим холодным западным ветром, так и норовившим выбросить корабль прямо на скалы. Эти самые бурые скалы, поднимавшиеся прямо из холодного свинцового моря, в этом месте расступались, образуя широкое устье Лиффи, на левом берегу которой раскинулся большой, шумный и вонючий город, созданный лишь для того, чтобы одним людям было где торговать другими людьми, над городом возвышался плоский холм, вероятно, с площадкой для тинга, а дальше, на горизонте, еле угадывались призраки то ли низких гор, то ли высоких холмов.       У Йорка и того было больше смысла. В нём при желании можно отыскать и следы римлян, и следы бриттов, и даже следы саксов – Аскеладд представить себе не мог, у кого бы возникло желание искать наследие саксов, но отрицать очевидного не стоило. Дублин же был городом викингов, созданными викингами для викингов, где бы они не испытывали нужды рядиться под приличных людей. Под людей вообще.       Аскеладд не любил Дублин, даже старался лишний раз без необходимости в него не заходить, даже если для этого требовалось сделать большой крюк на корабле, полном рабов. Этот город как будто воплощал собой всё то, что он так пламенно ненавидел. Голодными глазами Дублин смотрел через море в сторону Уэльса, и каждый год десятки банд выходили из устья Лиффи, чтобы жечь, грабить и угонять в рабство немногих оставшихся бриттов, изгнанных саксами на голые скалы. Каждый год сюда стекались работорговцы со всего света, пригоняя людей из Ирландии, Шотландии, Британии, Франкии и бог весть откуда. Здесь они похвалялись добычей и просаживали заработанное в попойках, азартных играх и просто уличных драках.       И теперь Аскеладд привёз сюда Фритгит, уже бывшую здесь однажды. Как товар.       Как всегда, они сидели на носу корабля, бок о бок, и Аскеладд лишь изредка, скосив глаза, бросал быстрый взгляд на её лицо, как всегда ничего не выражавшее. О чём она думала, глядя на этот город, с которым не могла связать ни единого хоть мало-мальски хорошего воспоминания? Что видели её глаза? Что она чувствовала? Может, надо приобнять её, дать ей понять, что она не одна, что он рядом? Или наоборот не трогать её, оставить её наедине с мыслями и чувствами слишком личными, слишком тяжёлыми, чтобы поделиться ими даже с самым близким человеком на свете? Как вёл себя Торс, когда увозил свою жену прочь с берегов Балтийского моря, заставив её предать родного отца? Нет ничего удивительно, что викинги так отчаянно ищут себе смерти на поле боя – это несравнимо проще, чем пытаться жить мирной жизнью, выстраивая с людьми отношения, замешанные не на ненависти и крови.       Корабль вошёл в широкое устье Лиффи, держась левого берега, и, подгоняемый западным ветром, пошёл вверх по течению до того месте, где в неё впадала речка поменьше, звавшаяся Салахом или Грязной рекой. Стечение рек образовывало большую заводь, где и расположился, укрытый от капризов Ирландского моря, дублинский порт. Длинные деревянные причалы тянулись вдоль всего берега заводи, вдоль них толклись десятки кораблей, и над берегом во влажном тяжёлом воздухе колыхался лес мачт, точно заросли водорослей на морском дне.       — Да здесь яблоку негде упасть, — проворчал Ёфур, прошедший на нос, чтобы высмотреть место, куда можно было бы причалить.       — Сезон, — Аскеладд пожал плечами. — Не ты один такой умный захотел сбыть товар в Дублине, — и прикусил язык.       Товар. Раньше его никогда такое не заботило. Напротив, ему казалось остроумным с насмешкой отзываться так о похищенных людях – саксах по преимуществу. Ведь они и правда отныне товар, а не люди, пусть привыкают. Но теперь, когда его могла слышать Фритгит, Аскеладд всё время старался следить за языком, и всё время что-то проскальзывало. Что-то от викинга.       Ёфур хмуро на него покосился:       — Знаешь, мне казалось, когда мы уплыли из Англии, так как будто повеселел. Чего опять ходишь мрачнее тучи?       Хороший предводитель банды знает своих людей и потому успешно ими командует, понимает, кому, когда и что можно поручить, а когда кому нужен подзатыльник для ободрения. Ёфур явно был хорошим предводителем и совершенно определённо считал Аскеладда одним из своих людей. Как бы унизительно это ни было, оставалось лишь смириться.       — Это опасное место, — вместо ответа сказал Аскеладд. — Твои сопляки просто изнеженные монахи по сравнению с местными завсегдатаями. Будь осторожней, — он немного задумался. — И не отпускай Угга. Вообще никуда. Привяжи его к мачте, и пусть сидит.       Ёфур поднял кустистые брови:       — Будет тебе, малой, может, единственный раз в жизни здесь оказался.       Настал черёд Аскеладда удивлённо поднимать брови:       — Мне тебе объяснить, чем это закончится?       Ёфур обернулся и смерил Угга пристальным взглядом. А потом тяжело вздохнул и велел Наттфари принести верёвку. Угг возмутился, но, как показалось Аскеладду, скорее для проформы, чем из надежды и правда отстоять свою свободу. Привязанный к мачте, здесь, практически в самом Дублине, Угг вызывал в памяти Аскеладда рассказы об Улиссе, велевшем привязать себя к мачте своего корабля ради того, чтобы единственным из смертных услышать пение сирен и остаться в живых. Лишний повод его не отвязывать, даже если будет очень проситься.       Искать свободное место у причала пришлось долго, Ёфур уже даже как будто готов был смириться, но тут Кари углядел небольшой промежуток, по правде, недостаточно большой для ёфурова корабля, но это не смутило никого, и Ёфура прежде всего. Конечно, корабль встал к причалу чуть по диагонали, но так всё равно вышло лучше, чем бросать якорь посреди заводи и все товары переправлять на лодках.       Когда пришло время выводить рабов на продажу, Аскеладд хотел было позвать Фритгит прогуляться с ним по городу – он надеялся увлечь её как можно дальше от невольничьего рынка, чтобы она могла дать себе отдых и сделать вид, точно ничего не происходит – но она отказалась.       — Я хочу проследить до конца, — покачала головой Фритгит, неотрывно глядя на рабов, спотыкающейся походкой по одному выбиравшихся на причал под строгим надзором викингов.       — Это глупо, — не сдержался Аскеладд.       — Я знаю, — кивнула Фритгит. — Но раз я здесь, я… не хочу делать вид, что ни при чём.       — Но ты и правда ни при чём! Это не ты похитила этих людей, не ты привезла сюда!       Фритгит опустила взгляд. Казалось, Аскеладд нащупал ту самую мысль, что грызла её изнутри. Сомнение. Проблему, которой она не могла найти решения.       — Ты правда так думаешь? — наконец спросила Фритгит, взглянув в глаза Аскеладду.       — Разумеется. Ты же ничего не сделала.       — Вот именно, — она кивнула ещё раз. — Ничего.       Аскеладд ощутил прилив раздражения. А что она должна была сделать? Встать грудью на защиту той деревни? И всех предыдущих? Начать ругаться с Ёфуром? Вырывать рабов из рук викингов? Что? Помочь им сбежать тайком на одной из стоянок? И чем бы это закончилось? Что бы из этого вышло для неё? Для всех них?       Зачем мучить себя бессмысленными сожалениями? Зачем пытаться брать на себя ответственность за то, на что ты повлиять никак не можешь? Аскеладд хотел бы сказать ей об этом прямо, ткнуть её носом в самое сердце съедавших её противоречий. Но не смел. Не ему ей указывать. Не он ли пытался нести на своём горбу судьбы Британии? Не он ли переломился под столь тяжкой ношей?       — Ты слишком много думаешь, — проворчал Аскеладд.       — Ты тоже, — Фритгит улыбнулась.       Аскеладду оставалось лишь сдаться и просто следить за тем, чтобы Фритгит никто не спутал с рабами, которых они продавали. К счастью, ей хватило ума не лезть под руку Ёфуру, чувствовавшему себя на рынке явно в родной стихии. Фритгит встала чуть в стороне и просто наблюдала за рабами и за теми, кто приходил их покупать. Конечно, хватало тут и тех, кто пришёл на рынок покупать рабов для личного пользования, но много было и более мелких – или наоборот крупных? – скупщиков, которые, запасшись товаром в Дублине, потом развозили его по всем Ирландскому, Северному и Балтийскому морям. В дорогой искусно расшитой одежде, некоторые даже обвешанные мехами, они вальяжно проходили между рядов рабов, придирчиво рассматривая товар, прицениваясь.       Торговля у Ёфура шла не бог весть как хорошо: девушек разобрали быстро, а вот парней почти не трогали. Оно и не удивительно, ведь франки не смыслили ни бельмеса по-датски, и если для женщины в постель это, может, даже достоинство, то работнику на ферме всё же лучше иметь возможность объяснить, что именно тебе от него надо. С другой стороны, а чем так хозяйство в Норвегии может отличаться от хозяйства где-нибудь в той же Аквитании? На взгляд Аскеладда, конечно, мало смыслящего в земледелии, различия если и имелись, то самые поверхностные.       Потихоньку и парней тоже разбирали. Фритгит так и стояла, молча, не шевелясь, почти не моргая, рассматривая рабов и работорговцев. Сравнивая. Может, искала подтверждения или опровержения тому открытию, что настигло её здесь в первое её посещение Дублина. Аскеладду оставалось лишь стоять подле неё, и к собственному стыду он довольно быстро заскучал. Делать было нечего, долго стоять на одном месте без движения устали ноги, на какие-то зрелища здесь тоже небогато. Мало кому придёт в голову устраивать сцену на рынке рабов: сбежать всё равно не сбежишь, убьют ещё.       От скуки Аскеладд начал придумывать разные предлоги, под которыми он мог бы увести Фритгит в более приятные части города, если, конечно, в Дублине такие вообще имелись. Разумеется, делать этого он не собирался. Может, это малодушно с его стороны, но если невольничий рынок не вызывает у Фритгит припадка, наверно, ей виднее, хочет она на него любоваться или нет.       К тому времени, как Ёфур продал последнего раба – к удивлению Аскеладда, он не оставил ни одного себе – уже распогодилось, а солнце клонилось к вечеру, хотя до заката ещё оставалось время.       — Пройдёмся? — Аскеладд потянулся, пожалуй, слишком сладко с учётом всех обстоятельств.       Фритгит смерила его задумчивым взглядом, но, кажется, без укора.       — Спасибо, — сказала она.       — Пошли, пошли, — он поманил её. Было бы за что благодарить.       Выйдя с невольничьего рынка, некоторое время шли молча, изредка уворачиваясь от торговцев, горевших желанием усыпать Фритгит золотом и самоцветами с головы до ног. Аскеладд в целом разделял это желание, хотя и по иным причинам, чем торговцы, но выражение лица Фритгит было уж слишком отсутствующим. Торговцев она как будто не замечала, точно вообще не видела ничего вокруг, полностью погружённая в собственные мысли. Аскеладд начал волноваться. Быть может, ему стоило увести её с рынка раньше, не позволять ей остаться там до последнего проданного Ёфуром раба. Может, это зрелище оказалось для неё слишком тяжёлым, слишком сильно разбередило особенно тяжёлые раны, которые только начали понемногу затягиваться.       — Не переживай так, — пробормотал Аскеладд. — Это просто устройство мира. Ни ты, ни я, ни кто-либо ещё ничего не может с этим поделать.       А если Кнут может? А вдруг прямо сейчас, пока Аскеладд мается собственной никчёмностью, этот зарвавшийся мальчишка и впрямь меняет судьбы мира? Что, если Аскеладду всё же стоило принять его предложение?       — Потом, — Аскеладд мотнул головой, изгоняя несвоевременные сомнения, — они даже не замечали твоей заботы.       Фритгит покосилась на него. Хорошо. По крайней мере она его слышит. Плохо только то, что в её взгляде сквозила скрытая насмешка.       — Почему они должны замечать? — спросила она.       — Потому что ты же пытаешься облегчить их участь.       — Но я одна из тех, кто сделал их рабами. Почему они должны различать?       Аскеладд нахмурился. Он понимал, что Фритгит права, и всё же не мог с ней согласиться, отчаянно хотел возразить ей хоть что-то.       — Зачем тебе тогда это? Облегчить совесть?       Фритгит задумалась:       — Наверно.       — Но я уже говорил, ты не виновата, — он протянул руку, обхватил её за талию и притянул к себе. — Это я притащил тебя сюда.       Аскеладд ожидал, верно, любого ответа от Фритгит кроме обиды. Она остановилась и почти с вызовом взглянула ему в глаза:       — Не лишай меня моей воли.       Это, быть может, худшее, что он вообще мог сделать. Привезти её на невольничий рынок Дублина и заявить, что всё, что с ней происходит, это последствия не её решений, а его. Приравнять её к рабам.       — Да, но если бы я остался на службе Кнута…, — вырвалось у Аскеладда.       Фритгит приподняла правую бровь:       — Тогда бы мы были наоборот.       Аскеладд вздохнул. И то верно. В худшем случае он мог бы чувствовать себя виноватым перед, что чуть не убился о Кнута именно у неё на глазах, а она бы – что спасла его именно она, а не кто-нибудь ещё.       — Прости, что так вышло, — проворчал он.       — Прости, что доставляю проблемы, — потупилась Фритгит.       — Ахем, — вдруг раздался сзади голос Кари.       Аскеладд чуть не подпрыгнул и резко обернулся. Как ни странно, клятый недоскальд выглядел почти виновато:       — Я всё понимаю, но дело к ночи идёт, — он дёрнул себя за ус. — Может, ночлег поищем?       — Ты давно здесь? — почти прорычал Аскеладд.       Кари задумался, подсчитывая что-то на пальцах:       — С Гейнсборо?