шипами друг в друга

Едва ли в октябрьский мрак Магадана ей вообще хотелось выходить после теплого питерского сентября и одной единственной улыбки, от которой мурашки по спине и желание зажмуриться – сбежать, не иметь ничего общего с тем колючим чувством в груди. Раньше она думала, что так бывает только в кино, дешевые женские романы, дуры однокурсницы, безмозглые школьницы, неспособные быть независимыми. Кто знал, что судьба отплатит насмешкой? — Кулаченко, отвисни, — перед глазами щелкнули длинные, костлявые пальцы Ольги с пластырем вокруг указательного. — Как съездили, я спрашиваю? — Нормально, — жмёт плечами Диана, глотая чай: нещадно першащее горло хочется смягчить хоть чем-то. — Нормально, — передразнивает, корча смешную рожу, Гусева, и протягивает Диане сигарету. — Давай уже! В конце концов, большая земля! Когда я ещё увижу Питер, а ты мне даже рассказать не можешь? А ты львов-то видела? — Видела, — сухо. — Кулаченко, — тянет Оля. — Сейчас выгоню. Приходится собраться с силами, закурить, вопреки горлу, которое наждачкой царапает боль, и заговорить, рассказывая во всех тухлых подробностях о культурной программе: Эрмитаж, Русский музей, Дворцовая площадь. И везде старательно избегать одного имени, будто бы оно высечено первым в списке непроизносимых. — А встретила кого? В чем нельзя было отказать Ольге, которая с искренним интересом расспрашивала о Питере, так это в проницательности, потому что даже если вопрос был случайным, он бил в точку, пуская мелкие трещины по всей поверхности защитного барьера. Мысли, замечая бреши, тут же просачивались сквозь него, напоминая о каждой секунде, прожитой под небом цвета любимых глаз. Сначала был звук чужого голоса, и вопреки ожиданиям, он не резал пространство, он заплетал все нити ее хаоса в порядок цветных фенечек из детского лагеря, а она смотрела на руки, на губы, слушала песни, и уже подозревала, что где-то на регистрации рейса почувствует в легких ту самую едва заметную тяжесть. Вот вам и женский роман в обертке грубой действительности. Потом где-то в ночном ожидании в чужой парадной спряталась надежда на взаимность, хрупкая, тёплая, и в память она врезалась картинками, кадрами туманного ожидания, зачатками первого кашля и яркой вспышкой встречи, когда хмурое лицо безнадеги оборачивается многоцветным эмоциональным «Светка!» и смущенным «ой». А дальше бесчисленные прогулки, песни, разговоры, дальше список книг, которые Света должна прочитать, и едкий сарказм с деланными безразличием, под которым прячется взгляд украдкой: откуда у тебя, Света Сурганова из коммуналки на Кавалергардской, такой профиль, который способен свести с ума холод Магадана? И столько спето по дворам, скверам, кухням и паркам, что если взять гитару в облупленных стенах квартиры Гусевой, то петь будет тяжело. Каждая из немногочисленных песен теперь превратилась в воспоминание о прокуренной питерской коммунальной кухне, о доме, где пахнет солянкой из всего, что нашлось в холодильнике, и дешевым ликером с цветом мыла и запахом спирта. Но налей ей тогда даже яду, она бы выпила, не желая трусить под взглядом тёплых серых глаз. Где конец? Здесь, когда все, что записано в памяти питерских улиц, стало лишь легендой, историей для друзей в Магадане. Конец там, где легкие царапает желание закашляться и шершавым клубком встаёт боль в гортани. Вот аэропорт, вот Диана, которая под обеспокоенными взглядами новых питерских друзей, откашливается в запястье, а потом отдает Косте пачку Camel. — На, я бросаю, — поджатые губы лишь свидетельство, не скрытое по ошибке, что бросать – не ее идея, а вынужденная мера. Голос, западающий как клавиши старого пианино, подводит, но легко списать это на нервы перед полетом, на усталость от бессонной ночи или даже на легкую простуду, но шаг за шагом отдаляясь от хрупкой фигуры в плащевой ветровке, все яснее Диана ощущает свою неизбежную влюбленность на расстоянии десяти тысяч километров. Как такое может быть взаимным, когда есть яркий Питер с тысячей лиц, мужских и женских, с чарующими голосами, песнями и группами, как при всем этом может быть взаимной любовь с грубоватой, серой магаданской мышью с прокуренным голосом и обратным билетом без шансов на скорое свидание. Было хорошо? Больше не будет. — Дин? Так что, был кто? Не успевает Гусева выдернуть из транса тихим окликом, как Кулаченко заходится в кашле, закрывает рот ладонью, отрицательно мотает головой, молча заверяя, что не подавилась. А когда приступ подходит к концу, Диана шумно шмыгает носом, вытирает заблестевшие в уголках слёзы и поднимает взгляд. — Никого. Ее кулак сжимается, пряча в ладони крошечный лепесток красной розы.