шипами друг в друга

Пока бежишь, забывая дышать и чувствуя, как впивается в легкие на редких вдохах морозный воздух, не слишком-то заботишься о направлении, поэтому в конце, когда руки сами находят ключи, ноги загоняют в подъезд, а тело почти безвольно падает на холодную, незастеленную с самого утра кровать, не помнишь, как проделал весь этот путь, только чувствуешь опустошенность и желание закричать такое же колючее, как воздух, такое же больное, как царапающие легкие шипы розы. Вбежав домой в полном беспамятстве, игнорируя скрипнувшую в комнате матери кровать, Диана уже не помнит ни себя, ни вечер, только момент, когда закашлялась, выдавая болезнь, и когда не выдержала, зная, что другого шанса может и не быть, и наконец-то поцеловала. Все, что есть в ее сознании, это губы Светы, весь спектр взорвавшихся салютом ощущений от поцелуя, и злость на саму себя за то, что сделала это, а еще за то, что позволила догнать в первый раз. Тяжелее всего, конечно, признаться, что последняя злость – слишком комплексное чувство для такого короткого слова. Эта злость – коктейль из всего, что в последние месяцы на самом деле чувствовала Кулаченко, и концентрат того, что случилось этим вечером. Но самое сложное в этой злости – это факт, что на самом деле она злилась, что не дала себе остаться, постоять рядом еще пару минут, и не позволила себя догнать. Да что угодно, лишь бы не расходиться! Ведь кто знает, что будет завтра? Шальная, пьяная и злая, она, по совершеннейшей инерции, не представляя себе ничего другого в мире, кроме того самого поцелуя, не может сдержаться, потому что именно на границе злости и восхищения чужими сухими губами рождается возбуждение. И, наверное, глупо в момент, когда вокруг все разваливается по частям и зашкаливает ощущение того, что новый год и правда не будет похож на старый (а лучше бы был), чувствовать запястьем как давит ткань джинс, и, не осознавая того, прикасаться к себе, пытаясь хотя бы таким способом избавиться от сдавившего грудь отчаяния. Представлять Свету или не представлять – мучение, и Кулаченко правда держалась все предыдущие месяцы, стараясь воображать кого угодно, только не Сурганову, но сейчас она не выдерживает, давая волю фантазии. 
И вот уже не свои пальцы, а пальцы Светы в ней и у движений такой рваный темп не потому что мешают джинсы или подступает истерика, а потому что Света такая же нетерпеливая, но опыта у нее куда больше, чем у бравирующей Дианы, и она может позволить себе потакать их общим желаниям, их общему нетерпению. И будто вдогонку ко всем упущенным шансам, как очередной маячок внутренней боли, фантазия из одной превращается во множество. Ведь могли где-то в питерском подъезде еще осенью, как-нибудь сбивчиво, прижимая друг друга, вздрагивая от каждого шороха, или позже, в подсобке Империала, общаге подруги, туалете, плевать, где, главное, что Света и бесконечное скольжение друг о друга, друг в друге. Потому что чего стоит представить ее влажную, тихо и рвано дышащую на грани стона, безоружную и совсем не сопротивляющуюся, наоборот, ждущую все новых и новых прикосновений, жадную до близости, принимающую и отдающую. Но тоскливее всего то, что достигает пика она не от всевозможных картинок их невероятного секса, не от мечты взять или отдаться, а когда представляет себе Свету рядом, Свету с фиолетовым узором засосов на шее, Свету, на которую она утвердила свое право. Истерика успевает начаться раньше, чем Диана в полной мере осознает, что произошло с момента ее прихода домой, и вот уже в один окончательный ад собирается весь аляпистый праздник с шарами и елками, а Кулаченко, в слезах стягивая и без того спущенные на бедра джинсы, ложится под одеяло, подтягивает к себе ноги, вытирая пальцы о простынь, и закрывает глаза, чтобы плакать и шмыгать носом в подушку, чтобы помимо и без того богатого спектра эмоций чувствовать теперь еще и стыд, волной накрывший ее по следам недавних фантазий. — Вставать планируешь? — Утро подбирается незаметно, а сон был такой призрачный, что об отдыхе даже речи не идет, и вот голос матери будит ее безапелляционным разрывом совсем не похмельной, но больной головы. В ответ Диана только мычит и утыкается в подушку, зная, что не хочет даже открывать глаза. — Вставай и марш на кухню, тебя ждет серьезный разговор. И не поспоришь, не отвертишься, потому что Галина Анисимовна говорит командным тоном с призвуком раздражения и стали, а это значит, что за вчерашний побег на общий праздник придется расплачиваться, и нотация будет долгой. Одеться, умыться, треники и чистка зубов, привычный утренний кашель, лицо, опухшее от слез, и едва открывающиеся щелки глаз с померкшей в них зеленью. Распустится ли к весне? Горло дерет нещадно, а ведь казалось, что поцелуй должен сгладить, ослабить болезнь хотя бы на время, но розы внутри неумолимы, им плевать на поцелуй, и они распускаются, пугая размером бутонов. Сколько еще продлится все это? На сколько хватит крепкого здоровья и позволит ли Света быть рядом после вчерашнего? Правда, к Сургановой совсем не хочется, и, не будь болезни, Диана бы постаралась выкинуть Свету из головы, а может быть даже не просто забыть, а найти повод возненавидеть ее, чтобы больше никогда не видеть ее с другими и не ревновать так болезненно. "Чем ближе подберешься к причине, тем быстрее сдохнешь потом, если контакт разорвать." Вчерашняя фраза звучит в голове чужим голосом, и плечи опускаются сами собой – жить так охота, что страшно, но жить без Светы не выйдет, а со Светой – пытка для обеих. Ведь как жить вместе, когда один любит до цветов в легких, а второй остается рядом просто потому что не способен обречь кого-то на смерть. И ни единой мысли, что Света может любить в ответ. Света может много, но любить неказистую, костлявую, девятнадцатилетнюю девочку с раскрошенным печеньем в целлофановом пакете – вряд ли. — Да я же сдохну! — Диана орет, когда слышит неутешительный вердикт, и в этой фразе для самой Кулаченко ни грамма лжи, а вот для ее матери – лишь истерика, вызванная тем, что до конца зимних праздников Диана под полным домашним арестом, без права на выход даже в магазин, не то что к друзьям. — Ты скорее сдохнешь от пьянства, уже вот опухшая, как алкоголичка! — Не выдержав пререканий, Галина Анисимовна отвечает так же жестко, но не успевает договорить, потому что за Дианой хлопает дверь кухни, а потом и дверь комнаты, и матери остается только выдохнуть, прикусить язык – она хотела наказать, была зла, но последнее даже ей кажется лишним. А в комнате кулаками по всем поверхностям, сбивая костяшки и стараясь сдержаться, не заплакать, не закричать осипшим горлом. И первый порыв, конечно, выбежать обратно, высказать в лицо матери всю правду про болезнь, но, сколько бы ни думала о себе, как об эгоистке, все равно не хочется обрекать Сурганову на этот бессмысленный общий ад, проще правда сдохнуть. Ведь если пойти и рассказать сейчас все, то ради дочери Галина Анисимовна стерпит Свету, да не то что стерпит, сама ее за шкирку притащит, как котенка, будет держать рядом всеми правдами и неправдами, пока лекарство не найдет, а такого допустить Диана не может – жалко чужую жизнь, да и свою жалко. И остается только писать о том, что розы пахнут полынью – любовью, которой не было, невзаимностью, от которой в легких прорастает боль, но от усиливающегося с каждым днем кашля, от редких попыток вдохнуть без боли, частого головокружения от недостатка кислорода, не выходит даже дописать текст, не то что спеть его песней. И с каждым днем все бессмысленнее кажется лично сотворенное себе мучение, и все больше проклинается тот летний Питер, эта светлая, нежная, энергичная Света, ее шутки, песни, тепло рук, линия губ, изогнутая в улыбке. Галина Анисимовна день на второй ею же организованного заточения приносит Диане сироп от кашля и отпаивает ее редькой с сахаром да молоком с медом, а на четвертый день даже предлагает вызвать врача, но Диана открещивается, понимая, что диагноз слишком однозначен, и совсем не понимая, что даже матери скоро станет понятно ее состояние. — Диана, ужин! — Иду, — хрипит в ответ и понимает, что ее не слышно, но послушно встает с кровати и даже делает несколько шагов к двери, а потом закашливается, хватает ртом воздух, пытается глотнуть хоть немного, но ничего, кроме страха и лепестков с бутонами и каплями крови на белой ладони. Вдохнуть все-таки получается, вдохнуть и тут же потерять сознание, увидев перед глазами сначала размытый блеск освещения в комнате, а потом темноту, которую никак не назовешь спасительной. — Редкая болезнь. Ха-на-ха-ки. Больной откашливает цветы, — врач поджимает губы. — Бутоны, лепестки, листья. Он прорастают в легких при невыраженных и нераздельных чувствах к кому-то. Диана слышит все, но боится открывать глаза, боится осознать, в больнице она или дома, а еще больше боится, что они нашли Свету и притащили ее сюда, и что сейчас придется смотреть ей в глаза. — Говорят, — продолжает врач, — где-то на западе работают над лечением, феномен-то новый, изучен мало, еще пара лет пройдет, прежде чем найдут эффективное лекарство. А какие побочные эффекты будут никто не берется сказать. — И что? — Галина Анисимовна, ее голос, и ее волнение, выраженное в еще большей жёсткости тона, но теперь уже обращенному не к Диане, а скорее к миру, к ситуации. — Да ничего, — врач флегматично жмет плечами. — Либо ищите, к кому нераздельные чувства, и как-то уговаривайте жить рядом, либо счастливых букетов. Диана, вы очнулись? Глаза приходится открыть, и осознать, что она дома, а Светы рядом нет: и правда, кто мог знать и как можно было догадаться о том, кого позвать. Ведь это только для самой Кулаченко было очевидно, кто, а для матери все было не так просто. — Просто скажи кто, — первое, что говорит ей мать, и это вполне понятная реакция, потому что по белому лицу Галины Анисимовны видно, как ей страшно, а по дрожащим рукам понятно, как колотится сердце. В ответ Диана только отрицательно мотает головой. — Ты умрешь, дура! Мать на взводе, и если все прошлые дни она была просто зла или обижена, то сейчас она достигает верха непонимания, злости, но что хуже всего – страха. Потому что несмотря на все ссоры и на сложный характер, она любит Диану, и отчаянно боится ее потерять. — Не скажу, — голос почти не слушается. — Кто-то из университета? — Нет. — Преподаватель? Диана отрицательно качает головой и уже готовится уронить голову на подушку и закрыть глаза, предвкушая кошмар ближайших дней и сожалея о том, что никто еще не легализовал эвтаназию, но Галина Анисимовна шепчет что-то неразборчивое, проходит по комнате, резко выдвигает ящик стола и, шурша тетрадными листами находит нужное ей. — Черт бы вас обеих! — Она качает головой, но Диана этого не видит, жмурится и изо всех сил сжимает кулаки в надежде, что мать не воспримет всерьёз. — Я ее из-под земли достану. Она еще в Магадане? Ящик захлопывается, Диана распахивает глаза, дергается, поворачивается на мать и вместо заготовленной фразы заходится в кашле, от которого Галина Анисимовна вздрагивает и ускоряет шаг, покидая комнату. — Не смей! — Охрипшее горло не дает кричать, только сипеть и вздрагивать на кровати, понимая, что не до конца прошедшее головокружении не даст даже встать. — Она же не виновата! Не смей! — Алло, Юра, здравствуй, а можно Ольгу к телефону, — слышится из коридора голос Галины Анисимовны. — Оля, здравствуй. Скажи пожалуйста, а где Света Сурганова сейчас? Диана хочет закричать, но горло не даст. Так что остаётся только закрыть глаза и игнорировать текущие по щекам слезы.