шипами друг в друга

Глупо, непозволительно глупо было надеяться, что она ушла в ремиссию, и ещё глупее — считать, что болезнь не отомстит за дни относительного спокойствия. Но Сурганова позволила себе быть глупой. Вычеркнула из памяти общие принципы течения заболеваний, будто действительно верила в возможность жить, только изредка попёрхиваясь очередной порцией лепестков — как это было рядом с Дианой. Акцент, разумеется, на прошедшем времени. Любовь — дурацкое слово с цветочным привкусом, — зрела в ней, прорываясь наружу в виде почти невесомых прикосновений, ненавязчивой заботы: принести кружку с горячим чаем, убедиться, что Диана не забыла надеть шарф, быть рядом, когда это кажется необходимым. Можно было украдкой любоваться чужим упрямым профилем — интересно, знает ли сама Динька, какая она красивая, особенно когда берет в руки гитару? Можно было нервно сглатывать, давя кашель, когда внезапные перепады чужого настроения острыми коготками царапали ей трахею. Можно было прикрывать глаза, чтобы излишняя, ненужная, непозволительная нежность не выдала её. Говорить об этом — нельзя. В том, что её выпрут из квартиры, стоит ей заикнуться о своих чувствах, Сурганова не сомневалась. В доме Галины Анисимовны она была не то что на птичьих правах — без прав вообще, и тем более без права навязывать вольнолюбивой Диане свою непрошеную любовь. Кулаченко, в конце концов, не виновата, что Сурганова поселила её в своём сердце и лёгких, и откуда ей знать, что Света с огромным удовольствием отдала бы большую часть отведённого ей времени ради возможности сбыться дуэтом. Нет, только не здесь, где их музыка может разве что благотворно влиять на эмоциональный фон посетителей казино. В Петербурге, обязательно в Петербурге, который сможет по достоинству оценить бешеную энергетику Дианы на сцене. И ещё из числа наблюдений: розы в этой квартире действительно не выращивают (но это остаётся между строк). Это у Рериха перейти жизнь, как по струне бездну, выходит красиво, бережно и стремительно. Сурганова же боится высоты, закрывает глаза, едва удерживает равновесие и каждую секунду готовится соскользнуть в темноту одиночества и прилагающейся к нему скорой смерти. Напряжение обстановки в доме, генерируемое Галиной Анисимовной, посверкивает искрами и в итоге взрывается. Галина Анисимовна не устраивает скандал, просто оповещает: больше Сурганова здесь не живёт и не появляется в радиусе досягаемости их семьи ни-ког-да — довольно занимать жилплощадь и тлетворно влиять на младшую Кулаченко. Час на сбор вещей, хватит кашлять уже, вон, Диану тоже заразила своей непрекращающейся простудой. Сурганова молча кивает, нервно подергивает уголком рта при упоминании простуды: её болезнь воздушно-капельным путём не передаётся, хотя что-то резонное в этом замечании есть: кашляет Диана очень нехорошо, Сурганова даже пожалела, что не захватила с собой фонендоскоп. И ни слова Диане об этом разговоре. И вообще Диане ни слова. Да, Галина Анисимовна, я вас поняла. До свидания, извините за неудобства. Ира соглашается принять её при условии дачи показаний, то есть ответов на все вопросы, и Сурганова честно рассказывает ей всё. Абсолютно всё. И даже чувствует при этом странное облегчение: ей надоело таскать свою тайну в себе. Ира выполняет функцию идеального психолога: всё понимает, всё принимает и обещает молчать. Спасибо, Боже, за Иру и будь Ты проклят за необходимость провести эту ночь рядом с Динькой — нельзя же так издевательски проверять выдержку и самоконтроль, ну. Но Сурганова это испытание с честью выдерживает. Бог милостив: за это он позволяет ей найти жильё и продолжать жить. Криво, косо и болезненно, но продолжать. А что касается указаний Галины Анисимовны, то она их и не нарушала: не будет же она выпроваживать Диану; все-таки взрослый уже человек, Сурганова ей — слава Богу, — не указ. Жизнь разрезается на лоскутки, становится осознанной только во время Динькиных посещений. Сурганова вполне отдаёт себе отчёт в том, что у неё зависимость в чистом виде: физическая и психическая ломка, дофаминовые фейерверки рядом с Кулаченко, полная неспособность выбраться из этого состояния и самое страшное — нежелание выбираться. Ну и пусть, пусть, только играть приходится меньше, а петь совсем не выходит: Сурганова уже не может провести дифференциальную диагностику между своей болезнью и присоединившимся благодаря непротапливаемому общежитию банальным бронхитом. На Новый год по-детски отчаянно хочется чуда. Осознание его невозможности Сурганова глушит преувеличенной социальной активностью — совершенно безрезультатно, потому что чудо всё время находится в пределах досягаемого; можно протянуть руку и дотронуться до его плеча, пока оно увлечённо бряцает что-то на гитаре, и можно даже списать этот жест на повышенное содержание алкоголя в крови. Но Сурганова держит руки при себе, позволяя им обнимать кого угодно, кроме того, кому эти объятия предназначены. Динька и без того будто избегает ее сегодня, нечего лишний раз нарываться. Впрочем, когда Кулаченко все-таки исчезает из поля зрения, в голове вырывается такой фейерверк из страха и необоснованной ревности, что Сурганова сдаётся: идёт на поиски. Поведение Дианы выходит за рамки допустимого и объяснимого; Сурганова честно пытается понять, какого чёрта происходит, но сознание выдавать адекватное объяснение происходящему отказывается, поэтому она просто хватает куртку, прыгает в чьи-то сапоги — искать свои нет времени, — и бежит за Кулаченко. Догоняет уже на улице, хватает за рукав и тут же отпускает: собственная ладонь до сих пор горит от пощечины. Справедливой, пожалуй, пощечины, но Сургановой все равно за неё стыдно и неловко. — Динь, да что с тобой такое сегодня? В зелёных, по-кошачьи сверкающих в свете фонаря глазах смесь отчаяния и чего-то трудноопределимого. Такой — полной странной решимости — Сурганова видит Диньку в первый раз. Это пугает. — Со мной всё в... — начинает Кулаченко и закашливается, мигом поворачиваясь спиной к Свете. Кашляет долго, надсадно. Чуткое музыкальное ухо легко определяет, что кашель не из серии «просто подавилась», но выведать anamnesis morbi Сурганова не успевает — Диана откашливается и продолжает: — В порядке. А вот ты, — снова зрительный контакт, чужой взгляд трезвый, острый и укоряющий, — зачем так себя ведёшь? Вроде умная девочка, неужели не понимаешь? Или специально стараешься сделать побольнее? Сурганова только руками разводит — сейчас она окончательно перестаёт понимать. — О чем ты? Диана молчит, выдерживает идеальную, будто по секундомеру высчитанную паузу (а на деле — собирается с силами), и когда от терпения уже ничего не остаётся, хватает Свету за воротник, не давая отстраниться (как будто можно хотеть отстраниться от Дианы с ее тёплыми сухими губами, от прикосновения которых собственные губы начинают гореть, даром что на улице морозно). Сурганова замирает, не успевая ответить на поцелуй, боясь поверить в происходящее. В легких, кажется, в этот момент что-то сжимается. Так ведь не бывает, не должно быть, не может быть, но пока в её голове течёт цепочка этих отрицаний, Кулаченко резко отталкивает её и второй раз за вечер убегает. Броситься бы следом, да чужая обувь все-таки подводит: ноги спотыкаются друг о друга, и Сурганова поскальзывается на дороге. Остаётся только смотреть на улицу, скрывшую в своей темноте фигурку Дианы, и бессильно ударять кулаком по асфальту. Асфальт, конечно, не виноват в заторможенности Сургановой, но больше эмоции выплескивать некуда. Холодный ветер выдувает хмель из головы, только мысли от этого яснее не становятся. Вопрос «Что здесь только что произошло?» остаётся открытым, отвечать будут знатоки, время пошло, а пока несуществующие знатоки думают над ответом, Сурганова поднимается, отряхивает снег с джинс и бредёт обратно в тепло. Возвращаться к празднующим не хочется, но надо: рано или поздно кто-нибудь их хватится, нечего зря панику наводить своим отсутствием. После Нового года закономерно начинается ад. Первые три дня Сурганова держится; за пределами комнаты передвигается с шарфом, выкашливает ненавистные цветочки сразу в него, отшучивается, что отморозила горло Динькиной холодностью. Потом понимает: чем бы ни мотивировалось поведение Дианы — желанием поиздеваться над влюблённой дурочкой Светкой (все-таки не удалось скрыть свой влюблённый взгляд?), повышением градуса в крови или изощренной местью за все хорошее, — если они не встретятся в ближайшее время, от её легких ничего не останется, кроме бегоний. Никакой романтики, одна патофизиология. И ещё — необходимость понять, что это все-таки было. Неловкий поцелуй проигрывается в голове раз за разом, как заевшая плёнка, но толку от этого никакого: на идеальную трактовку произошедшего Сурганова надеяться боится, а прочее больно бьёт по её и без того шаткому эмоциональному состоянию. Тот факт, что за эти дни Кулаченко ни разу не вышла на связь, улучшению не способствует. Осторожные попытки выведать у общих знакомых, не связывалась ли с ними Диана, к успеху не приводят. Тишина по всем фронтам. Неопределенность, полная неопределенность режет по нервам, заставляя постоянно находиться на грани истерики. Что теперь между ними? Решение она принимает совершенно дурацкое — под стать сложившейся ситуации: с утра дежурит у кулаченковского подъезда. Маскировка достойна Штирлица: шапка, одолженная у соседей (на случай, если Галина Анисимовна выглянет в окно), надвинута на глаз, нижняя часть лица замотана. Каждый раз, когда подъездная дверь открывается, Сурганова прячется за сугроб, оттуда выглядывает, смотрит, не Динька ли вышла. Должны же её как минимум в магазин посылать. Нет, не идёт. И спустя два часа не идёт. И спустя четыре, когда ноги начинают ощутимо подмерзать, а руки и вовсе чувствительность потеряли — тоже не идёт. В сам подъезд Сурганова зайти погреться не решается (в том, что Галина Анисимовна самолично открутит ей голову и отправит безголовое надоедливое тело в Петербург отдельным рейсом, Светка ни секунды не сомневается), в соседние боится — вдруг пропустит выход Дианы. Пропустить нельзя. Безуспешное дежурство продолжается до последнего автобуса и снова начинается на следующий день. Результат аналогичный, разве что Тошка выходит на прогулку, но к нему Сурганова не подходит: отличающийся умом и сообразительностью, он вполне может доложить о внезапной гостье своей маме. К вечеру её накрывает отчаянием. Что-то произошло, иначе б Диана не согласилась на добровольное затворничество, и ни помочь, ни хотя бы узнать об этом не выходит, и в горле комом стоит истерика, выплескивается вместе с полной горстью цветов на снег. Плохо, больно, страшно. И сил на это все совсем не хватает.