Берег

Таня знает закулисье Девятого канала как никто другой. Договаривается о финансировании — Таня, успокаивать плачущую звезду перед эфиром — тоже Таня, объясняться с налоговой — опять Таня. Когда она узнает, что Юра занимает директорское кресло просто потому, что они с Ричардом как детсадовцы устроили сцену в коридоре, напугав уборщицу, у Тани будто пелена красная перед глазами. Юра, конечно, журналист талантливый, один на миллион, таких еще поискать надо, но журналистика — одно, а управление — совсем другое. Юра иногда даже со своим оператором справиться не может, заполняют оба бланки с жалобами друг на друга и так пока новый интересный материал на горизонте не замаячит. Таня набирает номер, написанный на салфетке, и, когда в трубку спустя секунду хмыкает знакомый голос, она говорит только пару слов: «Купила билеты, скоро приеду». Ната не отвечает и Таня едет, не зная ждут ли ее, после их скомканного прощания. Ната встречает ее на красной арендованной волге. Стоит на залитой светом улице, облокачиваясь на капот, поправляет широкополую шляпу — будто это кино снимают, вот-вот съемочная команда выскочит, нумератор хлопнет и пойдет закадровая музыка. У Тани с собой нет ни камеры, ни фотоаппарата, чтобы щелкнуть на память, она собиралась впопыхах, даже купальник не захватила. Ната тянет ее сразу в объятья, гладит легонько по лопаткам, и Таня успокаивается, вдыхает знакомый-незнакомый запах — Ната теперь пахнет морем, цветочными духами и немного вином. По непокрытой пудрой щеке вниз по шее, плечу и лопатке течет сетка беловатых шрамов, скрывается за лямками черного сарафана, проступает сильнее на загоревшей коже. Тане хочется поцеловать — шрамы, плечи, начинающие шелушится от солнца, соленую кожу, но она сдерживается, залезает на переднее сидение и сбивчиво рассказывает о Юрином повышении. Около Гурзуфа они подъезжают поближе к побережью, пробираются к воде. Полуденное солнце печет, камни нагретые, Таня снимает сандалии, чтобы было удобнее слезать с валунов, море у берега зеленоватое от водорослей, а дальше — синеет, до глубокого оттенка штиля. Кипарисы шумят, из ближайших садов тянется запах магнолий — сладковатый, дразнящий, теплый. Таня отчетливо понимает, почему Нате так хочется именно сюда, отогреваться после катамарановских зим. Номер у Наты большой, с собственной кухней, широким балконом, на котором сушатся полотенца, вещей немного. Ната в принципе налегке путешествует, налегке живет. Таня ставит ветку магнолии в найденный на кухне стакан — как вопрос о том, можно ли ей остаться и по одному взгляду понимает, что ее ждали. Утром они спускаются на рынок, идут между столами, заваленными ароматными фруктами — кажется, что посыпятся на землю, так их много. Сейчас самый сезон персиков, винограда и арбузов, Таня жмурится от бьющих сверху лучей, подходит к прилавку, выбирает самые спелые плоды — мягкие, сочащиеся, оставляющие на пальцах липкий сахарный нектар, набирает целую авоську и оборачивается к Нате, которая приглядывается к ближайшему ряду. Там, под тенью натянутого полотна, сидит на крошечной табуреточке мужчина. — Лучшие арбузы в городе, — протяжно полупоет он, поглаживая усы одной рукой, а другой звонко шлепая по зеленому боку. — Берите, берите, чаровницы, не пожалеете. Ната придирчиво оглядывает ящик, арбузы в нем яркие, с задорными хвостами, сверху лежит отрезанная половина — с блестящим, алым нутром почти без косточек. — Почем? — у Наты вид совсем незаинтересованный, будто она арбузы эти в гробу видела. Она тут уже почти неделю — ученая, места знает. — Вот эти около пятнадцати будут. Отличные, только что привезли, вот Лева, и часу не прошло, как разгрузил. Лев, скажи? Пресловутый Лева лежит под раскидистой глицинией и курит сигарку, будто мира вокруг не существует. — Арминэ дешевле продает, да еще и скидку на виноград делает, — говорит Ната Тане будто бы невзначай, но громче, чем требуется. Мужчина воспринимает, кажется, это как личное оскорбление. Достает один из арбузов — идеально круглый, с желтым пятнышком с одной стороны. — Вам, чаровницы, скидку сделаю, и вот айву досыплю? Хотите? — А не рано еще для айвы? — не сдается Ната. Таня привстает на цыпочки, тянет ее за рукав. Может сделка и не самая выгодная, но невыносимо хочется уже сесть на пляж, разрезать перочинным ножиком твердую кожуру и откусить, наконец, прохладную мякоть. — Десять копеек и берем, — твердо предлагает Ната. — Да я разорюсь! — восклицает мужчина, и снова глядит на Леву, будто ища поддержки. Ната только плечом пожимает и прячет кошелек в сумочку. — Ладно, ладно, но только за красивые глаза. Пять так пять. Заветный арбуз оказывается в руках у Наты, она его несет, прижимая к себе обеими руками, до пляжа пару минут хода. Глаза у нее и правда красивые, не поспоришь, — темно-карие, с едва заметными янтарными крапинками. Людей на пляже видимо-невидимо, жгучий песок щекотно засыпается в открытые танины туфли, пока они ищут укромное место поближе к скалам. Ната разрезает арбуз, как только они устраиваются в тени. Спустя пару минут они смеются, лица у них довольные, перемазанные соком, Таня пытается убрать прядки, выбившиеся из прически, сдувает их, пока не прилипли к щекам. Ната тянется помочь, а у самой руки тоже в арбузном соке. Лет пять, не меньше, Таня не видела такую Нату — спокойную, не язвящую, оставляющую на языке не винное горьковатое послевкусие, а фруктовую сладость. В разлетающихся юбках, огромных шляпах, леопардовом совершенно неприличном купальнике. Нату – с забавной бумажкой, прилепленной на нос, чтобы не обгорал, Нату – осторожно заходящую в воду, недовольно кривящуюся, когда в ступни впивается мелкая галька. Темнеет рано. Ната показывает Тане свой любимый ресторан, и он на удивление оказывается не одним из тех ярко освещенных зданий на набережной, где играет громко музыка и без устали снуют официанты, а маленьким уютным домиком с террасой, увитой зелеными, сильными лозами. Ната улыбается хозяйке, выбирает дальний столик, и сразу стучит по меню ногтем. — Здесь самая вкусная пахлава, — категорично говорит Ната, — лучшая. Обводит неопределенно пальцами вокруг, имея в виду то ли конкретно Ялту, то ли весь мир. Таня ей склонна верить и поэтому они берут двойную порцию и запивают ее домашним вином. На обратном пути у Тани горят щеки — от выпитого ли, от постоянных ли улыбок, не понятно. Они идут узкими улочками, петляют между чужих домов и участков, утопающих в темно-изумрудной листве кизила, лавра и гранатника. На одном из участков, которые они проходят, разросся виноград и прямо на деревянном навесе лежат грозди — тяжелые, синие. — Как много, — восхищенно протягивает Таня, — Сладкий, наверное. Она отходит от забора и, улыбаясь, разглядывает дом — он уютный, одноэтажный, с белоснежными стенами и очень ухоженным двором, свет не горит, и только некоторые фонари с параллельной улицы позволяют выхватить очертания опрятных грядок и фруктовых деревьев. Что-то вдруг натужно скрипит, и Таня, обернувшись, видит, как Ната, поддерживая подол сарафана, лезет через шаткие перекладины. — Ты куда? Заметят же! — Тебе за виноградом, — отвечают ей, приподняв бровь, словно она какую-то ерунду спросила. Таня думает, что как-то нечестно будет, если поймают только Нату, и лезет за ней, старые заборные доски крошатся под ногами, вот-вот сломаются, но они слишком быстро перемахивают через ограду и тянутся к заветным ягодам. Виноград и вправду оказывается очень сладким, с мелкими косточками и лопающейся кожурой. Таня набирает целую горсть, губы у нее темнеют от сока. Все поцелуи получаются терпкими и сахарными, ягодными. У них обеих кончики пальцев окрасились и потемнели, но все равно хочется дотрагиваться — до лица напротив, до суховатых после соленой воды пшеничных волос. Они целуются, пока со стороны дома, у зарослей можжевельника, не слышится какое-то тихое ворчание. Замирают. — Где черт подери Леву носит, ночь на дворе, темно, хоть глаз выколи, а все шляется, ух я ему, — доносится до них. Таня прижимает ладони к лицу и испуганно косится на Нату, которая, не растерявшись, пятится в сторону забора. —Это кто там? — нервно спрашивают за кустами. — Лева? Ты опять двери перепутал? Они перелезают через ограду обратно и облегченно отбегают, успев прихватить с собой еще пару гроздьев. Спелые ягоды просыпаются на землю, Тане смешно, она чувствует себя очень-очень юной. Они бегут прямо в жаркий ночной сумрак, сцепляют пальцы, дыхание сбивается — Таня легкая, будто улетит сейчас, высоко, к звездам. * * * — Обратный билет покупала? — спрашивает Ната за завтраком. Таню будто с поличным поймали. Билет лежит в сумочке, запрятанный поглубже, нежеланное напоминание, что где-то вдалеке от моря Таню ждет ее жизнь. — Через четыре дня рейс, — в танином голосе слышится сомнение, потому что она про него чуть не забыла сама. — И хорошо, ты не подумай, что я тебя гоню. Но разобраться надо, — Ната многозначительно вздергивает бровь, — Мужики вокруг тебя, как бы это помягче сказать, дрянь, а не мужики. Таня приоткрывает рот, чтобы возразить. — Ты знаешь, не люблю я их, — взгляд у Нателлы опять смурной, исподлобья. В «их» сразу входят и Ричард, и Юра, и те два напыщенных паренька, которые бегали за Таней все последние курсы учебы. — Задурили тебе голову, ты не прятаться должна, а брать свое, — продолжает она. — Заслуженное. —А ты? — тихий вопрос, с надеждой и одновременно со страхом, Таня спрашивает сразу обо всем. Кто мы, что мы делаем, куда это ведет. — А я никуда не денусь. Они чувствуют, что это правда. Ната пододвигает тарелку с фруктами поближе к другой стороне стола и идет варить кофе.