Берег

В Катамарановске к концу зимы всегда сыро, снег сходит нехотя, тротуары по-змеиному сбрасывают ледяную кожу. У Тани в комнате, выделенной каналом, батареи такие горячие, что тепло расползается по всей квартире. Старый пол скрипит от каждого шага, и красивые двустворчатые двери не закрываются с первого раза, потому что отсыревшая древесина поддается с трудом. Тогда, давно, Таня не успела ее обжить — почти сразу переехала к Ричарду. В комнате не очень много мебели и старый ковер с потертостями. Обстановка не самая уютная, но Тане спокойно от того, что место не надо ни с кем делить. Квартира почти всегда полупустая, в другой, дальней комнате живет сотрудница НИИ Таниного возраста, графики у них разные, они почти не пересекаются. Первым делом Таня идет к директорскому кабинету. Она свою решимость везла с самой Ялты, аккуратно держала ее у сердца, берегла, повторяла себе, что она давно заслужила большего, чем мелькать на подпевках у Ричарда. В кабинете Юра с Ричардом опять выпускают пар, только местами поменялись — Юра теперь развалился в кресле, а Ричард, стоит, прислонившись бедром к столешнице, не хочет вровень сидеть — так совсем не угрожающе получается. — Какого чеrta с зарплатами происходит? Я две недели к паriкмаhеру не ходил,— потрясая кулаком, кричит Ричард. — Бедный Карл в осеннем пальтишке снимается, а еще very, very холодно! Таня стучит по наличнику двери, смотрит на Юру, вжавшегося в директорское кресло. Ричард будто бы сдувается и выходит, из-под челки только подсматривая. — Поговорить надо. Юра выслушивает ее рассказ про передачу несколько рассеянно, он, видимо, погряз в организационных делах с головой. Стол у него завален расписками, приказами вперемешку с пленкой, раскадровки кое-где залиты чаем, да и сам он как-то потерялся в этом бюрократическом ворохе. Таня подсказывает ему про спонсоров, Юра кривится — он это продажничество не любит. — Давай я разберусь? — мягко предлагает Таня. — В свободное от своей передачи время. — А что там, повтори-ка? — выбора у него толком нет. Денег не хватает, времени тоже, вместо последней «Загадки дыры» в сетку пришлось ставить расширенную версию новостей на несколько часов. — Приходит гость, и я задаю вопросы. — И они отвечают? — с неподдельным удивлением спрашивает Юра. Таня кивает. — А гости у тебя на первый выпуск есть? — Есть, — звучит уверенно, никаких гостей у Тани, конечно, еще нет, зато есть здоровая находчивость. — Президент. Григорий Константинович Стрельников, — выпаливает она. Юра уважительно молчит пару секунд. — Ну, можно попробовать, попробуем, можно этот риск провернуть. Юра-Юра, выпуск про трубу и Зину Кашину — вот это риск. А тут план, работающий на сто процентов. У Тани розовеют щеки от гордости за себя и нереализованное еще телешоу. Так Таня обзаводится собственной передачей к цветению вербы. Охапка веток стоит на тумбочке у кровати, почки раскрылись и все усыпано пушистыми шариками цветов. Таня находит в старой записной книжке номер Григория, и идет в коридор, чтобы позвонить, но телефон вдруг заливается громкой трелью и Таня почему-то ощущает укол волнения, будто чувствует, что это ей звонят, хотя знают о ее возвращении всего несколько человек. — Ну, здравствуй, — голос у Наты искрит смешинками, рассыпая мурашки вдоль позвоночника. Она рассказывает, что в Ялте после Таниного отъезда шли дожди, что вино стало горчить и что она ходит на их любимый пляж каждый день, потому что именно там самое тихое море. Говорит, что познакомилась с хозяином того сада, в который они залезали и теперь ее угощают виноградом совершенно законно и бесплатно. Таня вспоминает сладость ягод на языке и еще слаще — Натины поцелуи и отчетливо понимает, как сильно она скучает. Будто разбирая чемодан, из которого просыпались мелкие черноморские песчинки на паркет, она вдруг обнаружила, что сердце привезла не целое, а по частям, и какие-то его ошметочки остались там, на побережье. — Скучаю по тебе, — звучит из трубки. У Наты тон какой-то надломлено-удивленный, словно она проговорилась случайно, не сдержалась. — Я бы тебя… — в трубке что-то кряхтит и вместо полушепота Наты слышатся гудки. Таня чертыхается, ей не хватает воздуха, ей бы слушать знакомый голос, забывая обо всем, закрывать глаза и думать о нагретых валунах за набережной, об укромном, скрытом ветками деревьев балконе, где они развешивали сушить белье и вечерами, долго-долго не выпуская друг друга из объятий, глядели на низкое звездное небо. Через мгновение раздается звонок, и Таня облегченно вздыхает в трубку. — А я бы тебя … — она точно не знает, что имеется в виду, но уверена, что их слова про одно и то же — про далеко не первую, невообразимо теплую, выстраданную любовь. — Ты с автомата что ли? — и по Натиному молчанию, понимает, что права. * * * — Как криминальное прошлое повлияет на решения, принимаемые вами на президентском посту? — начинает интервью Таня. — Тенденция такая: кто прошлое помянет, тому глаз вон. В рамках закона, конечно. — И как же в рамках закона, простите за вопрос, совершать манипуляции с глазами? Григорий Константинович отлично смотрится в кадре и улыбается очень харизматично. Они заранее набросали вопросы, зал у Тани светлый, операторы отличные. Да и более удачного начала, чем разговор с президентом, представить невозможно. Но на последнем вопросе у Григория Константиновича лицо вытягивается, такого в утвержденном сценарии не было: — По нашим личным каналам прошла информация, что вы двигаетесь дальше после, несомненно, громкого разрыва с вашей прекрасной женой и уже находитесь в новых отношениях? Прекрасной? Таня мысленно кривится и напоминает себе о журналистской беспристрастности. Григорий отшучивается, и она решает не впиваться в него со слишком личными вопросами. После съемки Таня сидит над монтажом до самой ночи, переваливает за десять и в здании канала практически никого. Юра заглядывает к ней сквозь щелочку дверей, сочувственно моргая. — Все мудришь? — Да, думаю, может, вырезать про жену, похоже на сплетни какие-то… — Люди любят правду, особенно такую. Но ты бы лучше про Алису у него спросила. — Что? — рассеяно переспрашивает Таня. — Какую Алису? Таня пускает в эфир первый выпуск почти нетронутым. Рейтинг у «Вечера с Татьяной Восьмиглазовой» оказывается ожидаемо высоким, выше только у «Слез сентября». * * * — Прекрасная, говоришь? — в подъезде выбили лампочку, поэтому Таня сначала слышит, а потом уже различает фигуру, укутанную в привычный лиловый полушубок. Таня взвизгивает, утягивает Нату скорее в тепло пустынной квартиры. Они обе только с морозной улицы, щеки щиплет холодом, но внутри все горит от долгого ожидания. Таня понимает, что даже не предупредила Нату о своем дебюте, да еще и о таком злоупотреблении знакомством, но Ната явно не сердится — на извинения только забавно морщится. Это былое. Вся ее жизнь до ялтинского возрождения — это былое, отжившее. Нату дорога утомила, но она сразу решает ехать по чудом запомнившемуся адресу. Хочется в душ и спать, но Таню хочется сильнее. Она тянет ее за собой в маленькую комнатушку с трещинами в штукатурке. От теплой воды идет пар, мыло, которым Таня трет по чужой спине, умиротворяюще пахнет лавандой. Ната запрокидывает голову на ее плечо, мышцы затекшие после долгой поездки приятно отзываются на прикосновения. Таня водит скользкими ладонями по животу — гораздо медленнее, чем нужно, чтобы смыть утомление, но не так медленно, чтобы Нате было достаточно. Ладони осторожно сжимают бока, возвращаются круговыми поглаживаниями на ребра и выше — чтобы обхватить небольшую грудь. Ната не стонет, но губу закусывает, под жаром воды тело реагирует на все еще острее, внизу живота туго свертывается возбуждение. Она подается навстречу, выгибается от каждого касания, но Таня только целует мокрую шею, чуть зажмурившись, — вода разбрызгивается, волосы намокают и липнут целыми прядями к коже. Нате жарко, ее еле держат ноги, но Таня поддерживает, прижимается ближе. — Хочешь? — спрашивает она, а ладони скользят ниже, по тазовым косточкам. Ната вместо ответа берет ее руку и сама тянет между ног. Танины пальцы осторожные, но уверенные, погружаются глубже, выскальзывают, потирают клитор, и потом движутся обратно внутрь. Ната хватается за стенку для устойчивости, но все равно не чувствует опоры. — Повернись, пожалуйста, — шепчет Таня. — Такая горячая, мокрая. Она опускается на колени и отводит Натину ногу, чтобы было удобнее. Ступня скользит по бортику ванной, и Ната откидывается назад к прохладной, так и не согревшейся от потоков воды, стене. Голова идет кругом. Танины губы прижимаются порывисто, резко. Сколько бы раз это не происходило, Ната каждый раз захлебывается стонами, хнычет, когда чувствует язык, жгуче проходящийся по вульве, а потом отстраняющийся, чтобы Таня прижалась открытым ртом к нежной коже над коленом. — Еще, — всхлипывает Ната. Приподнятая нога снова соскальзывает с края ванной, и Таня закидывает ее себе на плечо и льнет к мокрым бедрам всем лицом, облизывает клитор, чередуя легкие касания и широкие, тяжелые мазки языка. Ната снова ощущает внутри пальцы, сжимается на них, пульсируя, видит, как Таня другой рукой трогает себя. Они обе на грани, Танины стоны вибрацией проходят по зализанной коже. Та кончает быстро, почти не меняя положения, продолжая двигаться в Нате, которая прикусывает тыльную сторону ладони, чтобы не кричать громко. Ничего не выходит — шум душа почти ее не перекрывает, затылок неудобно жмется к стенке, но, господи, как же ей оглушающе хорошо — до темноты в глазах. Ната не может стоять на своих двоих еще пару минут. В крошечной ванной ничего не видно от пара, пахнет лавандой, и Таня внизу загнанно дышит, прижавшись лбом к ее животу. Она раскрасневшаяся, с еле заметными подтеками туши, как будто плакала, ее хочется целовать без остановки, но сил совсем не осталось — только добраться до кровати. Простыни свежие, белоснежные, хлопок приятно охлаждает щеки. Ната падает на чистые подушки, оставляя влажные пятна волосами. Таня ложится рядом, разглядывая ее безмятежное лицо. На тумбочке цветет верба. Сквозь дрему Тане слышится море. Ей кажется, что вот сейчас она откроет глаза и окажется в Ялте, в знакомом гостиничном номере, за стеклянными дверями которого будут шуметь кипарисы и сладко-сладко пахнуть магнолии.