Пепел и искры

За твоим взглядом — застывшая боль, Я вижу твои тяжёлые цепи и молчаливые крики. Я знаю, твоё страдающее сердце, твоя душа могут вернуться

У него только пепел в груди и мороз в голове, он давно сжёг все чувства после того, как они чуть не спалили его тогда, в Аогавара, в тот день, когда от сердца под раскалёнными рёбрами остались висеть только лохмотья. Он сидит на коленях на жёсткой земле, наплевав на все удобства, слушая гром бушующего водопада и тишину в голове, такую оглушительную, громче всех звуков. Он умеет говорить всегда только то, что нужно, запирая мысли в черепной коробке, он знает цену словам, знает, что они сильнее и опаснее любого оружия. Схватился за катану — бей, сказал слово — договаривай, и Кадзу уже практически не дёргает щекой, когда слышит бессмысленный и такой расточительный поток фраз, высыпающихся с чужого языка. Синоби знает, каково жить с болью постоянно, всего с одной, но до ужасающего холодной и железной, которая просто есть, просто с ним, куда бы он ни направился. Иногда ночью, когда он смыкает веки, этот жуткий холод медленно ползёт по позвоночнику, прямиком к затылку, и Кадзу стискивает зубы от душащей злости. Он медленно открывает глаза и какое-то время даёт себе привыкнуть к белому дневному свету. Водопад будет греметь всегда, он знает, и это его успокаивает, потому что когда есть что-то вечное, на что можно опереться и пойти, как за звездой, море в душе всегда перестаёт бушевать. Ниндзя долго вдыхает холодный воздух с привкусом горечи и пытается свыкнуться с новым непривычно щекочущим чувством, которое посмело задеть стальной холод в широкой груди — с тёплыми искрами, распаляющими его взгляд, когда он видит её. Мэй не оставляет ему шансов на равнодушие, колдует, сама того не зная, когда смотрит так тепло в его ледяные глаза, и каждый раз отдаёт частичку своей безграничной души, когда целует его. Кадзу не знает, как сказать ей всё то, что выплёскивается за границы промёрзшего сердца, и каждый раз, накрывая её губы своими, отдаёт всю ласку, получая не меньше взамен. Он не понимает, как это вообще возможно — влюбиться в такого, как он, танцующего со смертью, ходящего по лезвию катаны, сурового злого убийцу с кусками льда в глазах и без тепла в груди. Без тепла. Он коротко усмехается, ухмыляется тонкими губами, потому что обманывать себя бесполезно, ведь сам знает, что тепло есть, что оно его, пробуждённое ею. Мэй расшевелила в коченеющем сердце тлеющие угли, и он стискивает зубы чуть сильнее, когда в груди разгорается от её улыбки. Каждый раз, проводя шершавыми пальцами по гладкой белой коже, Кадзу заглядывает в светящиеся изнутри зелёные глаза и мысленно, неслышно даже для себя самого просит сказать ему то, о чём она думает, потому что одно он понял точно — любовь измеряется доверием. Он мягко, но крепко сжимает её в объятиях в глубине заснеженного сада, когда она приходит к нему без слов, с одной только ледяной печалью в руках. Не спрашивает — просто отдаёт ей последние вспышки огня из-под стальных рёбер, потому что не может позволить замёрзнуть такой светлой душе, которую ещё можно спасти. Кадзу поклялся себе: возьмёт клан заказ или нет, но он сам поможет кицунэ. Если твоя работа — резать глотки, если кровь с твоих пальцев может отмыться только твоей собственной, надо хотя бы что-то в этой жизни сделать хорошее, иначе на кой чёрт она, такая жизнь? Он мягко целует её шею, скользит ловкими пальцами вверх по руке, под шёлковым рукавом кимоно, и впервые ни о чём не думает, кроме зелёных глаз, из которых льётся свет. У него непростительно мало воздуха в груди, когда она зарывается пальцами в его волосы и медленно целует, зажимая время в кулак, когда мягко прижимается прохладной щекой к его жёсткой скуле, когда тонкие пальцы гейши невесомо касаются тонкого кривого шрама под ключицей. Он чувствует, как растворяется её страх, и не сдерживает тёплую улыбку в ответ на её искрящийся смех. Кадзу только сейчас жалеет, что слова так тяжело срываются с языка, и он не может легко поблагодарить Мэй за то, как легко она рвёт ледяные цепи, сталью стягивающие его грудь. За то, что безлунной ночью он впервые с твёрдым спокойствием смотрит в пустые глазницы своего прошлого, выбросив остывающую солёным железом ненависть. Потому что синоби знает — он в этом мире не одинок. Потому что знает — Мэй без слов понимает осколки окровавленных лезвий в его глазах. Упрямый жёсткий ниндзя раньше только скептически хмурился рассказам опытных воинов о том, как это ценно — когда тебя кто-то ждёт. Бред, как вообще можно на задании думать о чём-то, кроме самого задания, и не должно быть у синоби никаких родных, это совершенно глупо, ещё бояться за кого-то. Он только усмехается про себя, лёжа под чёрным небом и считая колючие белые звёзды, потому что где-то в горах, в сокрытой от чужих глаз деревне, Мэй считает те же холодные звёзды, выгоняя прочь мысли о том, что с ним может что-то случиться. Она поверила ему. Он видит это по её спокойному тёплому взгляду, по смелеющим жестам, когда у двери его дома под наползающими сумерками она, еле касаясь его скулы, заправляет ему за ухо чёрную прядь волос. Когда идёт за ним, не спрашивая, куда он её уводит, не отступая в страхе перед глухой неизвестностью. Когда нежно, с еле заметным трепетом отвечает на его настойчивый уверенный поцелуй, сцепляя тонкие гибкие пальцы за жилистой шеей. Кадзу закрывает глаза и слушает водопад внутри себя. Не чувствует болезненных ледяных обручей на рёбрах, не слышит звяканья покрывшихся инеем цепей, ощущает слабый отклик холодной печали где-то в позвоночнике — она больше не может добраться до затылка и вонзить иглы клыков в мозг. Он прислушивается к тихому ритмичному стуку рваного сердца в груди и еле заметно дёргает губой от непривычного стянутого ощущения зашитых ран на терпеливой мышце. Когда она успела? Неужели пока зашивала рану на боку? Или потом — в коротких разговорах, невесомых касаниях и долгих взглядах? «Спасибо, хорошая.» Он снимает с языка лезвие обидных резких слов, стоя рядом с очагом и смотря в её глаза. Вопрос повис в воздухе — чего ты хочешь от меня? Ему известен ответ. Кадзу сам может задать такой вопрос, попросить её остаться на ночь и дальше, на всю жизнь, но липкое упрямство склеивает зубы синоби, и он смотрит на Мэй колким внимательным взглядом, проглатывая тягучее сожаление о сказанном, стекающее по глотке. Мэй говорит то, о чём они оба думают: хочу, чтобы был рядом, и уродливое стекло между ними рушится, рассыпается острой крошкой, когда он порывисто крепко обнимает её, вдыхая аромат трав с гладких волос. Прости, Мэй — как сложно и одновременно так легко, Кадзу слушает стук рушащихся с души камней и её тихое дыхание. Они стоят посреди комнаты, крепко обнимая друг друга, и синоби думает, что никогда ему ещё не было так тепло, пока она не разбила его острое одиночество. Кадзу склоняет голову набок, опираясь плечом о стену, и смотрит на грациозную походку Мэй в искусно сшитом чёрном кимоно. Тёмный шёлк мягко ложится на тонкую талию и узкие плечи, она восхищённо смотрит на него и с неподдельным восторгом благодарит за подарок, широко улыбаясь — о сколько доверия это стоит! Он пробует сладковатый привкус удовольствия от чужого счастья и мягко улыбается. Синоби не учат любить — так он научится сам. Кадзу с детства знает цену доверию — выше него нет ничего, только слепая вера, но она может завести в пропасть, выбить камни из-под ног и отправить в бездну. Он знает силу страха — сковывающего, отталкивающего, клейким комком оседающего в горле. Синоби смотрит на Мэй, отвернувшуюся от него, обнявшую себя за плечи — я кицунэ, могу превратиться в любой момент, понимаешь? — и чувствует, как плещутся в зелёных глазах её горечь и тёмная печаль. Тогда он обещает ей: ты не превратишься — спокойно и уверенно снимает с себя пояс, ножны, смертоносные острые сюрикены, связывает кожаные ремешки в толстую петлю, продевает в неё ладони. Кадзу с детства знает: доверие завоёвывается трудно и долго. Он умеет терпеливо доказывать, протягивать руку в безысходных ситуациях, склонять голову под чужой топор, безошибочно угадывая, что тот не опустится на его шею. Он видит, как сложно Мэй доверять ему, когда в её глазах мелькает боль ожогов и ран из прошлой жизни, когда она не может шагнуть вперёд, сдерживаемая тяжёлыми цепями, которые тянут её назад. И тогда он склоняет голову. Ладони прижаты друг к другу, пальцы держат острое лезвие, вкладывая рукоять ножа в тонкую женскую руку, и Мэй почти не дышит, когда нож с невидимой кровью на стальном боку оказывается у неё. Кадзу медленно поднимает лезвие, еле касаясь своими пальцами её — подрагивающих, сжимающих кожаную рукоять — и подносит к своей шее. Он медленно приподнимает подбородок, сталь касается тонкой кожи, и связанные руки опускаются. Рывок — и кровь алым железом выльется на лезвие, но синоби спокойнее, чем когда бы то ни было. Он точно знает, что топор не опустится на шею. Кадзу держит в ладони хрупкое доверие, которое окончательно отдаёт ему Мэй, и настойчивым поцелуем разгоняет остатки её страха, чувствуя, как она прижимается к нему всем телом. Мэй остаётся у него. Он обещает себе: на всю жизнь.