Пепел и искры

Услышь мой крик, я одинока, Я потеряна в зимнем шторме, где любовь скована холодом. Услышь неистовый крик одинокого человека, Со мной только серебряная луна над пустынной землёй

Мэй холодно. Она устала считать дни бесконечной зимы, согревать леденеющее сердце в дрожащих руках и закрываться ночью от обжигающе-ледяного потока лунного света. Она остаётся одна в доме Чонгана, сцепляет руки в замок и чувствует пульсирующую боль затягивающихся ран и ожогов на нежной душе. Мэй знает: боль ритмична, у каждой травмы есть свой промежуток агонии и спокойствия, и она одними губами считает этот ритм. Кицунэ дотягивается до бережно завёрнутых воспоминаний и перебирает их: уютное окия с приглушённым светом, медленные сборы зелёных икебан, шёлковые кимоно, расшитые золотыми нитями, аккуратные чашечки с заваренными по всем традициям травами, алая кремовая помада на губах, белое полотно грима на лице, её блистательный дебютный танец, скрип деревянного пола, рисовое экубо, спёртый воздух, почту за честь станцевать для Вас, господа, хлопок веера, звон аплодисментов, выбрать одного, тусклая комната, нагадзюбан с плеч, чужие руки, грубая кожа, равнодушные глаза, тусклый свет, стиснуть зубы, зажмуриться, не смотреть, не дышать, молчать, больно, страшно, холодно. Мэй вздрагивает. У неё не получается стереть отпечатки чёрной золы из мыслей, она зажимает распирающий крик в груди, когда тёмной душной пылью на неё сыплются все пережитые ужасы, засыпая жалкие кусочки золотых счастливых моментов. Она с хрипом вдыхает тёплый воздух, пропитанный травами, и закрывает глаза, чтобы из них не потекли слёзы. Ей не переступить через кровавую черту, не вернуться назад, потому что уже нет никакого «назад», кицунэ каждый раз врезается в стекло, когда протягивает руку к своей прошлой жизни. Она хватается за тонкую ниточку чувства защищённости в этой деревне синоби, куда привёз её он. Кадзу. Мэй каждый раз распутывает сложный клубок собственных мыслей, когда злые колкие глаза убийцы зажигают тёплые шипящие искорки под рёбрами. Сильные руки скользят под воротник, оставляя невидимые следы на коже, он аккуратно, но уверенно целует её, прижимая к своему крепкому телу, и она закусывает губу, не выпуская тихий стон. У неё горько-сладкий туман в голове, когда она касается губами его шеи, ключиц, скул, и он внезапно крепко обнимает, над ухом раздаётся хриплый вибрирующий голос — тише, нежная, постой… Мэй вдыхает колючий холодный воздух, еле заметно морщится от ноющей боли в спине — она до этого сидела в седле лишь раз, и то не одна, а тут они едут уже второй час, и время нарочито медленно плывёт по воздуху вместе с крошечными белыми снежинками. Мужчины разговаривают, она молчит, хитрая лиса, мудрая девушка, больше слушает, чем говорит, не разбрасывает слова вокруг себя, потому что знает им цену. Кицунэ руками разгребает лёд, чтобы за ним увидеть в глазах Кадзу мелькающие эмоции, и когда Сатоши упоминает Аоговара, Мэй ёжится от внезапного холода. Взгляд Кадзу — как остывающая на клинке кровь. Она без сил прислоняется к прохладному стволу дерева, цепляясь за него руками — ноги ватные, опять переборщила с магией, ведь Такао предупреждал, что за всё придётся платить. У неё булыжник в груди и хаотичные всполохи перед глазами, она чувствует затылком холодную древесину и тихо просит потерять сознание не сейчас — замёрзнет, не найдут, и кицунэ совсем не хочется умирать, да ещё и вот так глупо. В густом тумане Мэй слышит голос, который зовёт её, и сначала по спине прокатывается холодная волна страха — все ведь знают, куда зовут голоса, когда теряешь сознание, — но потом она с облегчением узнаёт голос синоби. Кадзу приседает рядом с ней, легонько трясёт за плечо, обеспокоенно сдвинув брови, приподнимает её подбородок, чтобы заглянуть в глаза, и что-то спрашивает, но Мэй ничего не слышит, и всё вокруг противно темнеет. Она в последний момент только осознаёт, что ниндзя легко подхватывает её на руки, и в бреду даже успевает пожалеть, что именно сейчас теряет сознание, неужели нельзя чуть-чуть попозже, хотя бы пять минут, когда он ещё будет вот так нести её на руках? Она лежит в доме Чонгана — опять, и сжимает зубы от того, что противный металлический обруч сдавливает изнутри её голову. Рядом с ней никого нет, но это и хорошо — ей не хотелось бы сейчас ещё что-то кому-то объяснять. В голову внезапно прилетает мысль — ты же ему доверяешь, Мэй, и доверяла с самого начала, когда ключом открыла ржавую дверь темницы. Почему? Она прекрасно знает, почему, и болезненно улыбается уголком рта. Он уважает её. Не обращается с ней как с красивой хрупкой куклой, не пытается спасти от всего на свете. Синоби отлично знает цену навыкам — в какой-то момент они могут спасти жизнь, и он не хватает поводья, когда Мэй, первый раз в седле сама, слишком тянет их на себя, рискуя поднять лошадь на дыбы. Кадзу даёт ей право на ошибку — каждый раз, не мешает ей проходить собственный путь, не решает за неё, не хватает за руки, хотя и беспокоится, Мэй всё лучше и лучше видит его эмоции за коркой льда. Она для него не актриса, не гейша, хоть он уважает в ней и это, она для него — человек, личность. Нужная такая, какая есть. Мэй еле подрагивающими пальцами скользит по его острой скуле, не различая, где жар от костра, а где — пламя, рвущееся изнутри, потому что Кадзу так близко. Приятной щекочущей волной по спине взлетают мурашки — говори, что хочешь, мне просто нравится твой голос, — но они уже слишком рядом, и он быстро отрезает — хотя нет, не надо, — и Мэй даже не успевает опомниться, как крепкие руки обнимают её за талию, скользят по шёлковой ткани на спине, и он снова целует её. С каждым разом у неё всё больше кружится голова, и кицунэ упала бы, если бы он не держал. Мэй испуганно поворачивает голову в сторону спящих Сатоши и Масамунэ, но ниндзя и самурай спят. В тихом лесу глухо потрескивает костёр и неслышно разгорается огонь между двумя людьми. Мэй смотрит на голубые фонарики, парящие в воздухе, и чуть плотнее запахивает тёплое кимоно. В тёмные спокойные вечера в деревушке синоби тихо и не по-зимнему уютно, она бы не удивилась, узнав, что Такао может и чужими эмоциями управлять. Одно только тревожит Мэй, свербит противным зудом в центре груди — Кадзу ушёл на задание, и когда вернётся — неизвестно. Ей сложно сдерживать этот противный зуд, когда она вспоминает его рану, которую зашивала трясущимися руками, крепкие прутья клетки, факелы в тоннеле и холодные осенние листья. Мэй не знает, как снова начать спокойно дышать, отстранённо воспринимать этот мир, как учила госпожа Сумико, не думать ни о чём, кроме танцев и своей внешности, но колкие внимательные глаза пробудили в ней слишком много эмоций. У неё слишком большой ворох сомнений в голове и слишком мало ответов на руках, она идёт с чёрной повязкой на глазах глубоко за пределами скрытой ото всех деревни и оскальзывается на отполированных камнях. Вокруг — одна тьма и засасывающая неизвестность, неразборчивый поток бессмысленных суеверий и холодный взгляд ёкаев. Она останавливается, чтобы прислушаться и найти ориентир, ведь должно быть в этой тьме хоть что-то, не может быть всё так беспросветно, и Мэй чувствует, как её ладонь оказывается в узкой шершавой ладони ниндзя. Тогда она идёт в правильном направлении, вслед за ним, не спрашивая и не сомневаясь. Холодный ветер ледяной сталью режет лицо, Мэй просовывает руки в широкие рукава кимоно, от звенящего в голове ужаса острыми ногтями оставляя красные царапины на коже, и заставляет себя смотреть прямо в спокойные внимательные глаза синоби, который сидит перед ней на перилах. В голове душным мраком оседает одна мысль, догадка, в горле застревает глухое отчаяние, кицунэ не может даже вдохнуть. У неё перед глазами пролетает слабая ниточка надежды, и голос дрожит слишком сильно — Кадзу, пожалуйста, скажи, что Аоговара была не восемнадцать лет назад, — а он смотрит на неё всё так же спокойно.  — Моя жизнь не стоит стольких смертей… Мэй удивляется лишь на секунду, когда синоби спрыгивает с перил, оказываясь рядом с ней и жадно целует, как будто желая сказать ей всё, что не умеет выражать словами. Хорошо, что жива, ты ни в чём не виновата — она видит его красивое мужественное лицо через колючий налёт слёз и тихо скулит, утыкаясь носом в широкую грудь, чувствуя, как сильные руки закрывают от ветра крепким кольцом. Мэй может ему доверять — она это чувствует, хоть и до сих пор не может стереть из головы липкий страх. Гейша обнимает себя за плечи, отворачивается от него, с досадой закусывает губу — я кицунэ, понимаешь, — и Мэй удивлённо расправляет плечи, когда слышит тихое — ты не превратишься. Она смотрит, как он снимает пояс, из ремешков на руках делает петлю, надевает её на запястья и просит затянуть. Она не понимает, когда он просит достать нож. Мэй берётся за лезвие, протягивая рукоять ему, но Кадзу без слов вкладывает рукоять в её руку. Она замирает. Он медленно ведёт её ладонь, сжимающую нож, слегка запрокидывает голову, приставляет тонкое лезвие к жилистой шее и опускает связанные руки. Всего мгновение абсолютной тишины, два взгляда — спокойный и обескураженный, Мэй поспешно убирает нож и зелёные глаза теплеют от разгорающихся чувств. Кадзу делает первый шаг, губами касаясь её губ, она обхватывает ладонями его лицо, большими пальцами гладя скулы. Кицунэ забывается, уже не сдерживает пожар, рвущийся из груди, чувствует, как утекает из тела скользкая неуверенность и доверяет ему себя. Всю. От её взгляда не уходят красные следы бессонной ночи на плечах ниндзя, и она замечает, что зря боялась — это ни разу не было похоже на то, в окия, и Мэй не может сдержать улыбку на серьёзное заявление: «не было у тебя никого до меня». Душная пыль пережитых ужасов рассыпается по ветру, и кицунэ крутит в пальцах новый кусочек золота.