Посмейся над этим

Штаты извратил его. Превратил его бушующий поток пугливых мыслей в опасный ручей, в который упади — не вернёшься. Звёзды горят ярче, размазаны бело-жёлтым, когда он с ним, а горячая вода в ушах журчит всё громче, предупреждает хорошим приятелем. Но нынешний век советовал не слушать чужих советов, собственных — тем более. Штаты не говорит, а действует — и это впервые пугает русского до неуверенной дрожи в пальцах. Когда он проводит тёплой ладонью вниз по плоскому открытому животу, Россия не может сдержать вздоха, что выжег горло кинжалом ровно в тот момент, как появился. А может, это лишь послевкусие от недавно съеденного зефира, что подгорел на конце острой палки в пёстром пламени костра. Россия всё ещё слышит отголоски заливистого хохота США, пожирающие дремлющее спокойствие лазурной поляны в ночной тиши. — Хах. — Смолкни, — вторит Россия смешку, струной прогибаясь в спине. Его белые волосы сияют в отблеске, будто само пламя сумело сбежать с трескучих веток прямиком на тонкий волос, щёки красные. Не в силах дышать, утыкается носом в плечо парня, когда ловкая ладонь начинает исследовать ткань его нижнего белья. Трогая везде и часто, подобно безумцу, дорвавшемуся до музея абстрактного искусства. Штаты не говорит — и Россия жаждет, чтобы так оно и продолжалось. Американец безопаснее с закрытым ртом. Намордником, сотканным из временного увлечения. И потому, главное правило их прелюдии — молчание. Россия не боится слов, он боится их последствий. Член России пачкает белую ткань трусов, бежит прозрачными каплями предэякулята от ласк, позволяя руке американца всё легче по нему скользить. Она дразнит головку своей чересчурной гладкостью кожи, играется пальцами с короткими и ровными ногтями, сжимает. Трогает так, словно в любой момент может подарить сладкую негу, незабываемую агонию. Выигрывает первое, русский кратко вскрикивает, когда кончает. В уголках глаз, на нижних ресницах повисли тонкие слезинки, рот безмолвно приоткрыт, а подбородок без сил опущен на плечо американца. Пугливые мысли слиплись в одну липкую, бесформенную кашу. США мягко улыбается, как улыбается всегда, когда чувствует удовлетворение от игры; от победы ли в ней, от её неизбежного конца ли. Прикрывает глаза, невозмутимо вытирая перепачканные в густой сперме пальцы о высокую зелёную траву. Небрежно целует в висок, спрашивая у ещё не пришедшего в себя русского: — А теперь можно сказать? — на игривую насмешку ему отвечают зажёванным мычанием, туманным взглядом, от чего он прижимает парня ближе к себе, целуя его лунные волосы с пляшущей тенью подделки ненастоящей звезды на них. — Хах, ладно-ладно, не любовь всей жизни, но от безумно милого всё равно не отделаешься! Со смехом последствия от сказанного ощущаются не так горько, как могли бы. Впрочем, смотря на беззаботного Америку, Россия скоро придёт к выводу, что задумываться о значении этих слов вовсе и необязательно, ненужное можно просто пропустить мимо ушей, не слушать. Заглушить их беспрерывным потоком воды, что скоро превратится в реку, нескончаемое болото. Главное лишь — вовремя закрыть кран. Или заиметь спасательный круг, если потоп неотвратим.