Время, тишина и риск
10 января 2021 г., 13:37
Впалые щеки и нездоровая бледность лица — это было первое, что бросилось взору, когда он увидел ее.
Не по годам печальные глаза уставились на него с мольбой. Она скомкала край его рубашки своими худенькими ручками. Негласная просьба взять ее с собой.
Она — сирота. Последствие третьей мировой войны. Ребенок, оставленный судьбой на верную смерть. Ребенок, доверчиво прильнувший к его ноге.
Как к единственному спасению. Шансу на жизнь — пусть и не нормальную, но хоть какую-то.
Итачи поклялся, что позаботится о ней. Он сдался под натиском ее одинокой слезы. Она вызывала жалость, и он пообещал себе — это последняя слабость, которую он себе позволяет.
Его руки были в крови соклановцев, но ее это не пугало. Она видела лихорадочные блики в темных очах, но не отстранилась.
«Безумная», — самая первая мысль, мелькнувшая в голове. Затем он поправил себя: «Безумие? Нет. Так выглядит отчаяние».
Она последовала за ним из отчаяния, а он от отчаянья и жалости взял ее с собой.
Ребенку в Акацуки не место, но, если подумать, и он не взрослый. Встретились два одиночества и воссоединились в скалистом убежище.
В тот день шел дождь, олицетворяя все сомнения, что роились в душе. И скрывая глупые, презренные слезы.
***
Тишина бывает священной. Сакуре не хотелось ее нарушать. Она научилась ходить так, чтобы ее одежда не создавала лишнего шороха при обороте. Чтобы сандалии не скользили по мокрому полу. Чтобы панические восклицания при виде очередной женщины, которую притащил за волосы в логово Хидан, замирали в горле. Итачи говорил не бродить по запутанным коридорам слишком долго. Слишком часто. Так много «слишком». Она не единожды нарушала этот и другие запреты. Детское любопытство душило ее сильнее, чем она могла представить. Смиренно сидеть в комнате и читать книжки не представлялось возможным. Сакура не пассивный ребенок. Она пробирается в новую, незнакомую комнату и сердце ее заходится — ей думается, этот звук самый громкий на земле — от мысли: она знает, что это за помещение. Она ни разу здесь не была, но это не отменяет того факта, что она может догадаться. И догадки эти окрашены вовсе не цветной пленкой. Перед глазами плывет, пульс отбивает бешеный, неконтролируемый ритм. Лаборатория Сасори. Одно из многочисленных мест, доступ к которым запрещён. Кажется, пора уносить ноги. Вот прямо сейчас, Сакура. Она вихрем оборачивается и впечатывается лбом в чей-то живот. — Так-так, кто это у нас? — рокот у самого уха, обжигает мочку, заводит пульс и рвет дыхание. Кислорода не хватает. Властным движением руки он приподнимает ее за подбородок и вынуждает посмотреть в свои глаза — серо-карие, непроницаемые, равнодушные. В ее, наверное, плескается страх, ужас и паника. И душедробительное желание уйти прочь. — Я не люблю ждать, — морщится с раздражением. — Отвечай сейчас, или замолчи навеки. — С-Сакура, — проклинает дрожь и слезы, водопадом застелившие глаза, — Я Сакура. — А-а, — тянет Сасори лениво — в наклоне головы читается отчужденное узнавание — и отпускает ее, наконец. — Та девчонка, которую приволок с собой Итачи. Сакура сглатывает, пристально наблюдая за его действиями. Мозг посылает импульсы в ноги — они подгибаются — пора уматывать отсюда, но в девочке плотно засело упрямое желание выяснить, чем занимается тут этот молодой на вид паренёк, раз ему выделили целую лабораторию. — Вы ведь Сасори, верно? — звук ее чуть хриплого голоса разрывает тишину, и Акасуна переводит на нее взгляд — ледяной, пробирающий до мурашек. — Верно. — Тишина сгущается, и Сакуре думается, он больше не ответит, но неожиданная насмешка тихо шелестит в воздухе, как бумага. — Но тебе следует обращаться ко мне не иначе, как Акацуки-сама. Приняв это за своеобразную шутку, она делает несколько шагов к нему и идёт в прямое наступление: — Чем вы занимаетесь в этой лаборатории? — А ты оглянись. Не придется задавать глупые вопросы. Харуно вздохнула. Да уж, с ним придется непросто. Она сощурила глаза и прошлась взад-вперед. В убежище преступной организации всегда царил полумрак, и лаборатория — не исключение. «И как он работает при таком освещении?» — повис в голове безмолвный вопрос. Несколько деревянных столов, на них — ящики с инструментами, на полу — опилки, а в углу комнаты совсем неприметный шкаф с множеством склянок и пузырьков, рядом — мусорная корзина. Ничего примечательного. Разве что маленькая дверь — кажется, там кладовая, в которой можно отыскать что-то более любопытное, но Сакура не решилась туда заглянуть. — Все ещё не понимаю. — Глупый ребенок, — сделал вывод Сасори. Сакура воинственно сжала кулачки. Ей почему-то страсть как захотелось доказать обратное. — Это не так! Вы… — она выдала первое, что пришло на ум при виде этих опилков, пил и молотков: — кукловод? — Не просто. Я и есть кукла. Сакура зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Но глаза ее загорелись — и этот блеск не остался незамеченным. — Докажите. — Иди сюда, — он поманил ее пальцем, и она без страха подошла к нему вплотную. Вскинула голову и в нетерпение зарделась. Сейчас он покажет какой-нибудь фокус, правда? А она посмеётся, будто ни о чем и не подозревала. Будто ждала настоящего чуда. Акасуна расстегнул фирменный плащ Акацуки: ткань легко соскользнула с плеч, являя взору его кукольную шею, грудь, живот и сердце — единственное живое, что осталось в нем. — Ками-сама… — Харуно погрустнела, на глаза ее навернулись слезы. Сасори тотчас их возненавидел. — Это значит, вы ничего не чувствуете? — Чувства лишь мешают, — раздраженно. — Но они позволяют ощущать себя… — нерешительно возразила девочка, теребя край хлопкового платья, — живыми. — Жизнь не имеет смысла, — жёстко пресек Акасуна, заранее отметая всякие возражения. — Стало быть, потребность чувствовать себя живым отпадает. — А в чем тогда смысл? — осторожно, с надломом, боясь разозлить. — В искусстве. Оно вечно, преобразуется и трансформируется даже после смерти человека. — Может, вы в чем-то и правы. Акасуна дернулся, словно очнулся от многолетнего сна. Спешно надел плащ и достал из ящика с инструментами какой-то плотный ватман, края которого уже были желтыми то ли от плохого обращения, то ли от старости; взял карандаш и линейку и принялся сосредоточенно чертить какую-то схему. — Что вы делаете? — Сакура встала на носочки, чтобы увидеть, чем занимается ее новоиспеченный знакомый. — Работаю. И тебе лучше не отвлекать меня. Иначе мне придется доложить Лидеру о твоих похождениях. — Н-нет! — Харуно отшатнулась, точно побитый щенок. Она помнит, как впервые увидела риннеган Пейна и как ее после этого лихорадило целую ночь. Из всех членов организации, что она видела, он пугал ее сильнее прочих. — Пожалуйста, только не ему! — Вопрос закрыт, — бросил Сасори вслед убежавшей девчонке. Наконец, долгожданная тишина. Она привычнее улыбки, ядом осевшей на губах. И никак не убрать — цветет и дразнится.***
Надежды на скорое возвращение Итачи растаяли, как воск на солнце. Конан сообщила, что он отправился на долгосрочную миссию. А без него Сакуре совсем скучно. Она чахла как цветок без солнца, и некому было ее приободрить, развлечь. Ах, она бы все на свете отдала, лишь бы не мучиться от безделья и одиночества! — Итачи, ты предатель, — шепнула она в раскрытую детскую книгу, упавшую на ее лицо. В носу защекотало, и она рывком приподнялась с кресла — смачно чихнула, растерла сопливый нос. Прекрасно, заболеть ещё не хватало. А впрочем, с этим влажным климатом даже удивительно, что за полгода она ещё ни разу не простыла. Сакура приподняла за край книгу, что перечитала уже трижды, нет, четырежды. У главного героя на обложке красные волосы. Совсем как у Сасори. «Сасори!» Девочка воссияла: вот кто скрасит ее одиночество. И плевать, если он будет не рад. И плевать, если пригрозит убить. Она лучше умрет, чем проведет здесь ещё хоть минуту своей жизни. Быстро перебирая ножками, Харуно добралась до пункта назначения. Тайные вылазки помогли ей быстро сориентироваться в пещере. Теперь лабиринты не казались такими уж запутанными, как раньше. Свет горел яркий. Она замерла на пороге и словно завороженная смотрела, как Сасори стучит по лбу своей куклы, проверяя, прислушиваясь к каким-то звукам. Низ живота завибрировал, кишки скрутились в тугой узел. Ей вдруг вспомнилось, что он кукла. Чувств у него нет, причины не убивать ее — тоже. Потупилась, шмыгнула носом. Может, пока не поздно… Может, будет лучше сделать вид, что никуда она не выходила? — Ты так и будешь стоять там? — Голос прозвучал настолько тихо и безэмоционально, что сначала она не поняла, что обращаются к ней. Повертела головой, ожидая увидеть кого-то другого. Но она здесь одна. Они одни. — Можно? — Рискни. И она рискнула пересечь порог комнаты. Все равно что падать в объятия смерти. Все равно нечего терять.
