Глупость, чувства и (не)уверенность
11 января 2021 г., 21:16
С девяти лет навещать Сасори стало для Сакуры обыденностью.
А он, казалось, и не был против. А может, она льстила себе. Придумывала заботу и доброту, которой не было. Сакура умела и, тем не менее, Акасуна не возражал, когда она в очередной раз без стука в дверь и церемоний садилась на неудобный табурет подле него и следила за работой, словно завороженная.
***
По-настоящему о ней пекся лишь Итачи. Он приносил ей еду, горячий чай и даже привозил игрушки, когда возвращался с долгосрочных миссий. Во время его отсутствия эта обязанность негласно переходила на Конан. Эта холодная, но нежная женщина вызывала в Сакуре доселе похороненные чувства — трепет и восхищение. Она видела в ней мать. Проклинала себя за это, а прогнать навеянную воспоминаниями иллюзию не могла. В Конан было столько молчаливой ласки, что Сакура удивлялась, что никто из Акацуки, кроме нее и, пожалуй, жуткого Пейна, не замечали этого. Ее уважал Итачи, Сасори и даже не полюбившийся ей Хидан. Она — неоспоримый авторитет. И только для нее, Сакуры, вторая мать. Она прижимает к себе плюшевого мишку, купленного Итачи в стране Волн, и обещает, что унесет эти чувства в могилу. Никто и никогда не узнает, какое Конан место занимает в ее сердце.***
Сакуре было десять, когда она впервые увидела улыбку Сасори. Она задала какой-то риторический вопрос, честно, даже не помнит, какой именно, а Сасори закатил глаза, в который раз назвал ее глупой и — Ками-сама! — улыбнулся. Секунда на жест. Две, чтобы Сакура успела поморгать и прийти в себя. Он улыбнулся… ей? Не привиделось ли? Хотелось ущипнуть себя за руку, чтобы проверить, но все сомнения растворились в его тихом, беззвучном смехе. Даже воздух, наверное, остался ровным при звуке его хриплого голоса, зато у нее все тряслось внутри. Повалились из рук гвозди, что он поручил ей держать, потому что она поняла. Он видит в ней ребенка. Она и есть ребенок, но это основная причина, по которой он позволил себе рассмеяться при ней. Будь она кем-то другим, удалось бы ей увидеть его улыбку? Едва ли. Но время летит, а она стремительно растет. Что будет, когда она перестанет быть ребенком? Ей даже страшно представить.***
Одиннадцатый год жизни стал судьбоносным для Сакуры. Жуткий, страшный, по-прежнему пугающий тип — Пейн, решил, что не хочет содержать за счёт организации бесполезного ребенка. Девочку, что перестали обучать искусству шиноби. Искусству убивать. На правах ее опекуна Итачи решил, как будет лучше для нее, него, для всех. Как всегда. И она доверилась ему всецело, как дети доверяют родителю. Он основательно взялся за ее обучение. Ожесточенные тренировки, чтение и даже контрольные тесты — о, она чувствовала, что даже забросив учебу на три года, Сакура уже нагнала программу сверстников. А всё благодаря Итачи, его действенным методам и боли, что он ей приносил. Она бы никогда не подумала, что будет бояться его, но в роли сенсея он был строг, непреклонен и даже жесток. Сакура ожидала снисхождения хотя бы на практике, но этого не было — он дрался с ней всерьез и не собирался поддаваться. Сначала окровавленный локоть, затем — порез на щеке. Однажды он чуть не вывихнул ей палец. И в этот день она в слезах убежала к Сасори. Сакура искала защиты, поддержки, утешения. Сасори — не вариант. Он явно последний, к кому следует обращаться в таких ситуациях, но больше не к кому. Она толкнула плотно затворенную дверь, но та не поддавалась. Закрыто. Черт, черт, черт! Он же почти всегда там. Почему сейчас?! Девочка куснула губу; ощутила металлический привкус собственной крови во рту. Она не слышит шагов, но разгоряченное воображение подкидывает несуществующие звуки — топот шагов, что забирается ей за воротник; непобедимая власть сурового низкого голоса и ее рвущиеся из груди сердце. Итачи бывает страшным. Теперь она убедилась в этом на своем горьком опыте. Сакура прислоняется лбом к холодной металлической двери. Понимает, что это конец. Наивно было надеяться на спасение от… кого? От своего же спасителя? Мальчика, что протянул ей руку помощи когда-то? Сасори был прав, дьявольски прав, называя ее глупой. Она именно такая. Глупая, глупая, глупая Харуно Сакура. Кашель за ее спиной. С дрожью в грудной клетке она оборачивается, понимая — этот хриплый, сухой кашель не принадлежит Итачи. — И что ты здесь забыла? Разве у тебя не урок с Итачи сейчас? — Сасори-сан! — Сакура была так рада видеть его, что без задних мыслей набросилась на него и сжала с такой силой, будто намеревалась раздавить. — Тц, ребенок, полегче. Будь я человеком, придушила бы. — Разве что от большой любви. Сасори закатил глаза, с раздражением высвобождаясь из ее объятий и отмыкая дверь. Ключ, что висел у него на шее, выглядел увесистым. «Просто так не украсть», — честное слово, без всяких умышленных намерений думала Сакура. Так, к слову пришлось! — Оставляйте лабораторию открытой, — она юркнула следом за ним, с животрепещущим интересом оглядываясь по сторонам, словно была здесь впервые. — Для меня. Он остановился и посмотрел на нее с таким неодобрением, словно она сотворила что-то страшное. Даже принялась перелистывать в голове картинки: что же она успела натворить за последнее время? — Пожалуйста? — с мольбой во взгляде, надеясь, что поможет. Итачи купился же. Но Сасори не Итачи. Досады Сакуры нет предела. И Учиха все не приходит. — Чтобы ты устроила здесь разгром? Заманчивое предложение, но я вынужден отказать. «Ладно, — решила она, усаживаясь на неудобный табурет, — пережду здесь. Сасори заступится за меня в случае чего, так? Не потому, что я дорога ему: он просто обожает спорить, хотя не показывает этого». Как ни в чем не бывало Акасуна принялся за свою «интересную» работу, а Сакура наблюдала. Молча и с полным непониманием, как можно часами что-то чертить, по семь раз отмерять, сгорбившись над столом? И пусть — пусть он кукла, которой кривая осанка не грозит, тем не менее… Рутина! Скука, да и только! И все же это лучше, чем кулаки Итачи. — Держи, — Сакура потерялась в пространстве своих мыслей и не сразу заметила, как ей протягивают пилу и деревянную дощечку. «Пилить! — с энтузиазмом отозвался внутренний голос. — Это я умею!» — Можно, честно? — Я дважды повторять не намерен. — Простите. Просто не верится. И правда не верится. Ранее он вверял ей свои инструменты, разве что подержать-подать-поглядеть, но чтобы пользоваться… Ух, как она сейчас напилит!.. ну, держись, мир! Под руководством Сасори она отпилила кусок дерева, размеры которого соответствуют руке — руке ребенка. Это оказалось увлекательнее, чем она ожидала. Потом он дал ей полепить из глины, а сам внимательно наблюдал за процессом, делая какие-то выводы. Особое удовольствие Сакуре доставляло то, что теперь Сасори сидел на низком, неудобном табурете. — Думаешь, это способно ее чему-то научить? — В дверном проеме возник Итачи, сложив руки на груди — крик о его скептицизме касательно их занятия. — Разносторонние развитие никто не отменял. — Я не против. — Сакура чихнула в руки, измазанные глиной, привлекая внимания двух мужчин. Каждый уставился на нее задумчиво; каждый строил свои планы в отношении нее. — Однако, учти: за реакцию Лидера не ручаюсь. — Плевать. Ты ее опекун, не Лидер. А я докажу, что это не бессмысленная трата времени. — Срок: две недели. Сасори долго смотрел вслед удалившемуся Учихе, а Сакура была озадачена: да что происходит? Почему они строят планы на нее без ее согласия?! Она хотела открыть рот и предъявить Сасори претензию, но замерла, видя, как эмоции — мимолётные, лихорадочные, красноречивые — долбятся в его глазах. Все, что могла Сакура — тихо выйти из комнаты. Ему нужно побыть одному; она чувствовала это подсознательно.***
Четырнадцать лет — и уже заработала нервный тик. А все из-за любовных романов. Сакура знала базовые понятия о любви ещё из наставлений Мебуки: любовь — это когда хочется радовать человека приятными мелочами; любовь — это когда сердце заходится в рваном ритме; любовь — это… похоже на болезнь. И Сакура решила выяснить, так ли это. Уже в которой книги по философии встречается упоминание любви или ее краткое понятие. Ками-сама, да что же это такое, наконец?! Краснея и заламывая руки, она попросила Итачи купить ей книгу, целиком посвященную любви. Итачи кивнул с привычным спокойствием, но она слишком хорошо его знала, чтобы разглядеть искру веселости на дне ониксовых глаз. На следующий день он вернулся с несколькими любовными романами, и она погрузилась в чтение на досуге, после тренировок. Все это время Итачи следил за ней украдкой, исподлобья, нехило нервируя и так расшатанные нервы. «И чего он так смотрит? Что, ждёт реакции? Какой именно?» В один из таких вечеров она не выдержала: отложила книгу в сторону и серьезно уставилась на Учиху. — Итачи-сан, я же вижу, как вы смотрите на меня, когда я читаю эти книги о любви. Почему вы так странно улыбаетесь? — Девочки твоего возраста лишь о любви, свиданиях и мальчиках думают. — А я, по-вашему, белая ворона, да? — Это не плохо. «Это не плохо!» — возмутилась внутренняя Сакура, впиваясь в настоящую ядом. Хочется мяса, крови и зрелищ. Харуно вскочила с кровати и, дерзко вырвав из рук Итачи какую-то карту, прогромыхала: — Не плохо, но и не то чтобы очень хорошо, верно?! Она ожидала ответной агрессии и была готова защищаться от словесного удара, но его не последовало. Вместо этого Итачи сделал нечто, выбившее ее из колеи. Он рывком усадил ее себе на колени и погладил по волосам, словно утешая. Словно он знал ее лучше, чем она саму себя. Сакура забыла, как дышать. Она прильнула к Итачи, неловко разместив руки на его спине. Она упустила момент, когда слезы хлынули из глаз, всецело растворяясь в нежности его рук. — Я не знаю, что со мной происходит. Итачи, п-прости меня, так глупо все вышло… Он целовал мочку ее уха, висок, и когда ее истерика сошла на нет, тихо вымолвил: — Иди в ванну, приведи себя в порядок. Все необходимые тебе средства гигиены на верхней полке. Его слова ужаснули почему-то. Сакура резко отстранилась от него и, не глядя, стрелой влетела в ванну. Разделась и залезла под холодный душ — лишь он приводил ураган из мыслей в порядок. И как она не заметила сразу? Как не уследила за собой? Весь день у нее тянули мышцы живота; на спину словно навалилась высочайшая гора, а настроение менялось спустя каждые пять минут. Итачи Учиха, ее друг, наставник, спаситель… Он искренне заботится о ней. Забота и внимание к мелочам — это любовь. Он любит ее? А она, Сакура, любит?***
Спустя несколько дней она поспешила сообщить о своих подозрениях. В конце концов, она доверяет Итачи больше, чем кому бы то ни было. Он как раз натягивал сетчатую майку, и Сакура залюбовалась его изящным, стройным станом. Они делили быт вот уже шесть лет, но лишь недавно Харуно начала ловить себя на мысли, что ей нравится смотреть на руки Итачи. На его плечи, торс, длинные волосы. «Он красив, как бог, — думала она, невзначай наматывая на палец локон. — И притягателен, как дьявол. Я должна знать, взаимно ли то, что я чувствую». Она подошла к нему со спины и провела ногтем вдоль позвоночника. — Я люблю тебя, Итачи. Он обернулся к ней. Улучив момент, Сакура привстала на носочки и чмокнула его в губы — боязливо, неуверенно, смазно. Когда она отстранилась в ожидании вердикта, то не знала, как быть дальше после всего, что натворила. «Глупая!» — набатом стучало в барабанных перепонках. Итачи был выше ее на целую голову: он сел перед ней на корточки, чтобы ей было удобнее… о боже, это же не то, о чем она подумала?! — Продолжай. С призывом он оставил влажный, почти невесомый поцелуй на ее ладони, и от этого рыцарского жеста она ощутила, как вскипела в ней кровь. Сакура положила руки на плечи Учиха и поцеловала по-другому. Он позволял целовать себя, но когда она распахнула глаза — поняла, это не значит, что чувства взаимны, он лишь позволяет ей распробовать ощущения и разобраться в них. Так ли это, как она представляла? — Люблю, — уже не так уверенно, даже с долей вопроса. — Уверена, что меня? Харуно шмыгнула носом и доверчиво прижалась к его размеренно вздымающейся груди. У нее не было ответа.
