Следуя чужой морали

      Во многих любовных романах со счастливым концом, что читала Сакура, главные герои в последних главах или в эпилоге обзаводились детьми.       Сакура часто гладила свой живот и думала, какой она будет матерью. Кого она больше хочет: мальчика или девочку. Сможет ли она, выросшая в скалистом убежище вместе с жестокими преступниками, воспитать достойного человека?       Харуно думала, это пройдет. Через месяц, два, три. Но эта мысль буквально терроризировала мозг. Она преследовала Сакуру всюду, куда бы не шла: на миссиях, за столом, в кровати Сасори.       Кукловод не мог подарить ей ребенка — он сам уже давно не был человеком.       Но, Ками-сама, ей так хотелось ребёночка! Может, это возрастное, внушала себе Харуно, грызя ногти.       А навязчивые мысли все не унимались.

***

      Сакура помнила рассказы Итачи о своей жизни. О том, что у него есть младший брат ее возраста. Его зовут Саске. И он жив… Единственный из клана, кого Итачи не смог убить.       Насколько Сакуре известно, Саске одержим местью. Он хочет одолеть старшего брата, убийцу его семьи.       Харуно поджимает ноги и смотрит на Учиха из-под полуприкрытых ресниц:       — Значит, ты хочешь позволить ему убить себя? — вопрошает очевидное, заранее зная ответ, но…       Надежда не умирает, как бы сильно она не душила ее. Хочется, чтобы Итачи опроверг все-все-все плохое в ее голове и уверил, что любит жизнь. Что нет для него дара более священного.       — Ты не ошибаешься, — ровно подводит к главному.       — О чем ты думаешь? — Сакура рывком поднимается с кровати и в сердцах пинает рядом стоящий предмет — куклу Джо-Джо. — Ты и так смертельно болен, а ещё и хочешь сразиться с братом, заведомо зная, что погибнешь. Ты просто… — она не могла подобрать слов — все было в ее глазах: — зачем все это?!       — Убив меня, он станет героем, — Сакура впервые слышала, чтобы Итачи говорил с такой мечтательной интонацией.       В блаженстве он прикрыл глаза, и Харуно залюбовалась его бледным лицом невольно. Порвалась прикоснуться к шее и тотчас одернула себя: он холоднее льда. Почти как мертвец. Так страшно, ведь именно на такую участь он себя обрекает…       Итачи… лучший из людей, что она знает, желает умереть такой жалкой смертью, не совершив ничего великого. Не став Хокаге, не установив мир во всем мире. Пустое, эхом отдающиеся в голове, ничего.       — Ты не можешь знать, что все будет в точности так, — горячо возразила она, сжав его мантию Акацуки с такой яростью, что затрещала ткань, — как ты задумал.       — Я уверен, — ни секунды колебания.       — Ты слишком самонадеян, — удручённо вздыхает Сакура, осознавая, что бессильна, когда речь заходит о Саске Учиха. Да будь он трижды проклят!       «Чёртов упрямец!» — решила она тогда, оставив его в покое. Смирившись со скорой смертью. Он выбрал не жизнь. Не Сакуру. Вот и пусть катится!       Но раз Сакура лично так решила, отчего сердце ее обливается кровью?

***

      «Тебе уже шестнадцать», — Сакура не забывает слов Итачи.       Он прав до дьявола и обратно: она взрослая. И потому она принимает самостоятельное решение покинуть Акацуки.       Сидит за обедом, сохраняет невозмутимое выражение лица и присматривается ко всем и каждому, а в особенности к этой ходячей катастрофе — Пейну!       Все ведут себя, как обычно. Дейдара и Хидан даже обмениваются наполовину шутливыми колкостями, Какузу отчитывается перед Пейном за доход и расчеты организации в последний месяц, а Конан как всегда гладит всех глазами… присматривает, понимает Сакура, и непринужденно улыбается в ответ на ее взгляд.       «Пронесло», — с облегчением вздыхает тотчас, когда женщина переводит взгляд на рядом сидящего с ней Сасори.       Никто ничего не подозревает. Лишь Итачи и Сасори осведомлены о ее решении покинуть Акацуки. Это свершится сегодня вечером. Сакура очень хотела бы попрощаться и с Конан, но…       Она — правая рука Лидера. Она не простит ей эту измену и непременно доложит Пейну. Он захочет казнить ее, но Конан вступится и… и тогда жизнь Сакуры будет хуже, чем в Аду. Ибо нет ничего страшнее житья в месте, где ты не оправдал чужое доверие.

***

      Горло Сакуры царапают кошачьи когти — ей хочется кричать. Крик скручивается в горле, но замирает в ту же секунду, когда в ее ухо, крадучись, заползает шепот знакомого голоса:       — Закричишь — пополнишь мою коллекцию марионеток.       Выдыхает, улыбается и лижет кончиком языка тыльную сторону его ладони, что зажала ей рот.       — Глупая, — провозглашает он с деланной обреченностью, но Сакура знает его достаточно, чтобы понять — губы-то в улыбке складываются.       Он убирает руку, и она льнет к нему, как ребенок, дух вышибая конкретно.       — Испугал, — смеётся в его грудь, дрожит от холода и смеётся опять, — ты уже столько лет угрожаешь мне этим. Может, я жду? А ты все не приступаешь, не приступаешь…       Сасори хмыкает, и Сакура вспоминает: она дёргает его за рукав и хмурится.       — Почему ты последовал за мной? Не ты ли говорил, что предан Акацуки, и я должна быть благодарна за то, что ты оставил меня в живых?       Акасуна закатил глаза.       — Без меня ты умрёшь сразу же. Будет жаль. Интересный экземпляр, — сказал так, словно ребенку объяснял таблицу умножения.       «Что один, что второй, — неслось в розовой голове, — слишком самонадеянны. Как будто я о себе сама позаботиться не могу. Хотя различие, пожалуй, есть… — подумала она, когда Сасори подхватил ее под руки. — Итачи признал во мне взрослую, Сасори — нет. Но уж лучше так, чем когда он отстранился от меня. Лучше так…»

***

      Коноха — родина Итачи.       Он любил свою деревню и ради благополучия ее жителей пожертвовал многим.       За год странствий они с Сасори повидали многое: плотно населенные и неизведанные человеком края, глубину океана, жар пустыни и опасность джунглей. Но Коноха — самая пригодная для жизни деревня.       Не то чтобы здесь царило обилие роскоши, богатства и цивилизованности, но… находилось в ней свое очарование.       Здесь, казалось, всего в меру. Немного пивных, баров и неблагоприятных районов. Люди улыбчивые и ценят своих шиноби больше, чем в других странах. В отдельных деревнях те и вовсе считаются наемными убийцами. Словом, растить детей — идеальное место.       Дети… Сакура так и не отказалась от идеи стать матерью. Но она ещё не говорила об этом с Сасори. Слишком рано. Ведь ей всего семнадцать.

***

      А потом началась Четвертая Мировая Война Шиноби.       Мадара, Обито и Саске Учиха. Они сыграли огромную роль в этой войне: к сожалению, они запятнали доброе имя человека, заменившего Сакуре родителей — Итачи.       Эти обезумевшие Учиха грозили разрушить мир своей философией о вечном Цукиеми, а Саске… Сакуре было плевать на все его заслуги. Они меркли при факте — он убил Итачи. И даже знание, что он сам подставился, не убавляло обиды Сакуры.       Однако хуже всего — Эдо Тенсей. Сакура очень пожалела, что не встретила печально известного Кабуто лично. Уж она-то задала бы ему знатную трепку!       Насколько нужно быть бесчеловечным, чтобы воскресить мертвых?       Сколько боли он причинил людям! И тем, что живы, и тем, что по ту сторону… за гранью этого мира…       Все бы ничего, если бы Харуно не испытала это на себе. Если бы она не встретила воскресшего Итачи.       Яблоки его глаз чернее ночи, а зрачки горят огнем Мангекье Шарингана. А рядом с ним — его младший брат.       Саске Учиха.       Сакура до боли стискивает зубы. За что Итачи любит этого маленького ублюдка? За что он предпочел его ей?!       Обида — эгоистичная, лицемерная, детская — застилает глаза, и Сакура бросается в бой — она выкидывает кулак с чакрой вперёд, но Саске перехватывает его и заводит ее руки за спину.       Видя, что она не сопротивляется, Саске отпускает ее — и она падает на землю, обливаясь горькими слезами.       Как? Почему все вышло именно так?..       Сасори появляется из ниоткуда и подхватывает ее за локти.       — Мы уйдем, — говорит он, смотря лишь на Итачи.       — Что значит: мы уйдем? — Сакура вырывается из его не настойчивой хватки. Чудом не брызжет слюной — настолько велика ее злость. — Ты решил это и за меня тоже?!       Сасори закатывает глаза и отходит в сторону, как бы давая ей право выбора.       Недолго думая, она хватает Итачи за ледяную руку и увлекает за собой — там, где их не услышат. Им необходимо поговорить.       В зелёных морях ее — блёстки безумия, когда она вешается ему на шею и запальчиво шепчет в воротник, сотрясаясь судорогой от переполнявших эмоций: восторга, тревоги, боли, адреналина — и все вперемешку!       — Итачи, ты жив! Это же чудо! Я долго злилась на Кабуто, ведь он не имел права воскрешать мертвецов, но, но… сейчас я понимаю — я счастлива! Ведь ты живой, понимаешь?! Я могу обнимать тебя! Разговаривать с тобой! И это будет не сон, не гендзюцу — эти моменты настоящие! И я хочу, чтобы их было много, как можно больше! Ведь ты можешь ничего не предпринимать сейчас и видеть, как взрослеют мои дети… Будущие дети! Ты знаешь, я так хочу детей! Я хочу, чтобы ты был их наставником, как для меня когда-то… Итачи? Скажи что-нибудь, ну же! Ты рад?       Итачи мягко высвобождается из ее объятий и смотрит на нее с сочувствием и… непониманием?       И от этого сердце Сакуры проваливается в пятки. Он всегда ее понимал! Что изменилось сейчас?..       «Ах, ну да, — язвит внутренний голос, — он умер. Ты посмела забыть?»       — Сакура, я искренне рад, что ты хочешь детей. — Итачи бережно берет ее пальцы, переплетает со своими и покрывает поцелуями поочередно. Сакуре хочется плакать навзрыд — даже губы у него холоднее могильной плиты. — Я уверен, они будут бояться твоего гнева, — смеётся, пытается разрядить атмосферу, но получается слишком жалко, слишком печально на фоне того, что творится вокруг. — Я бы очень хотел их увидеть. Но этого не будет. Это — утопия. Мертвым не место среди живых.       — Я знаю, — она опускает голову, чтобы он не видел ее слез. Какая же она ничтожная сейчас. — Прости, просто… я скучаю.       — Я понимаю. Но здесь мое место. И здесь я буду жив, — он смешно тычет ее в грудь, улыбаясь неловко, словно заново учась шутить. Ситуация — и смех и грех. И Сакура действительно сотрясается от смеха ненормального, глухого. Так смеются люди, что переживают утрату. Что усилием воли сдерживают рыдания.

***

      Сейчас Сакуре было страшно представить, что случилось бы, если Итачи решил не помешать технике воскрешения…       Во всяком случае, ей бы точно не удалось восстановить его доброе имя. На это потребовались годы, но честь ее друга, учителя и родителя стоили всех потраченных нервов, усилий и выдержки.       Когда Сакуре было девятнадцать, она проделала сложнейший путь, чтобы добиться справедливости, счастья и покоя для себя и близких ей людей.       Пока Сасори Красного Песка, бывшего члена Акацуки, засадили в тюрьму, а ее оправдали и пожалели как сироту Конохи, похищенную злым-плохим-страшным-и-ужасным-Итачи-Шарингана, она не находила себе место.       Ей предоставили небольшое, но комфортное жилье, а Сасори — тюремную камеру. Она ела здоровую еду — Сасори питался объедками.       И так далее, тому подобное, она проводила все больше параллелей и медленно сходила с ума.       В разгар войны Акасуна ни раз спасал ее. И даже когда они в открытую явились в Коноху с намерением здесь жить, он вступился за нее — сказал Хокаге нечто, что даже не пришло ей в голову: кукловод солгал о том, что ее пытали, проводили на ней эксперименты и в целом плохо обращались. Добавил, что она выполняла миссии не по доброй воле — они заставляли ее.       Не передать, как у нее сердце ныло, утопало в лёгких и, кажется, замирало каждые десять секунд в преддверии чего-то более страшного.       Сасори нет с ней. Она одна должна со всем справиться в одиночку.       И она решила все проблемы, пусть за это и была заплачена немаленькая цена. Удалось убедить действующего Шестого Хокаге раскрыть тайну, запечатленную в секретных материалах АНБУ. Итачи признали героем деревни (повезло, что Шестой-сама работал с ним в АНБУ), Сасори оправдали, но назначали работу гонцом в течение трёх лет.       «Хорошо, что Коноха берет плату честным трудом, — сказал тогда Сасори. — Могло быть гораздо, гораздо хуже. Я даже удивлен их милосердием».       И Сакура была согласна во всем.

***

      Социализация — ещё одна трудность, с которой пришлось столкнуться Сакуре.       Оказалось, она совершенно не знала, как рассчитываться в магазине, отвечать на уличные приставания и бестактные замечания детей о том, что «мам-мам, гляди, какие у тети волосы странные, такие розовые!»       Хотя последнее раздражало ее меньше всего. Настанет ли время, когда и ее будут называть мамой?       Она вздыхала об этом, сидя в уличном кафе. Ее компания на сегодня — чашечка глинтвейна и свежая газета. Ей нравилось сидеть, наблюдать за окружающими исподтишка и анализировать их быт. О чем гражданские толкуют по выходным, какие предстоящие миссии обсуждают шиноби, на каких сенсеев жалуются ученики академии…       Вдруг — бах! — и рядом с Сакурой присаживается белокурая девушка ее возраста.       Сакура вскрикивает, и от неожиданности задевает чашку локтем — разбиваясь, она падает на пол. Горячие капли обжигают ее обнаженные колени. От раздражения дёргается левая бровь.       — Прости-прости! — Не слишком заморачиваюсь, незнакомка хватает салфетницу и вынимает оттуда все содержимое, вытирая разводы с ног Сакуры и края ее платья. — Некрасиво вышло. Я не хотела тебя напугать.       — Не хотела, но напугала же! — шипит Сакура, когда блондинка уж слишком сильно трёт ее покрасневшую кожу. — Ай, аккуратнее, больно же! Свинина!       — Свинина? — Незнакомка широко открывает рот, и в следующую секунду истерично рвет оставшиеся салфетки. — Да как ты смеешь так меня называть, ты… большелобая! Я всего лишь хотела познакомиться, кто же знал, что ты такая пугливая?!       — Я не напрашивалась на знакомства!       — Ты выглядела так одиноко, что мне стало жаль тебя!       — О, не переживай, если бы меня не устраивало мое одиночество, я бы позвала тебя!       На них уже косились посетители, и тут, ни с того ни с сего… незнакомка заливисто расхохоталась. Сакура не знала, как будет правильнее реагировать на это, поэтому подхватила ее смех, и спустя время у нее заболел живот. Она никогда не смеялась так, так… искренне?       Вдоволь нахохотавшись, незнакомка протянула руку:       — Я Ино.       Благо, Сакура знала, что протянутую ладонь принято пожать.       — Я — Сакура.       Так и началась их странная, на грани соперничества и драк дружба.

***

      Зимой темнеет быстро. Какое множество природных явлений Сакура не могла застать из-за того, что росла в четырех каменных стенах.       Девушка задернула штору.       — Сасори, я хочу ребенка, — начала она прямо, одной фразой вышибая весь кислород из лёгких. Внешне Сасори оставался невозмутимым, но внутри его трясло от смеси чувств: да что у этой девчонки в голове? Сморозить подобную чушь без всяких предпосылок! — И это не спонтанное решение. Я думаю об этом с шестнадцати лет.       Акасуна отложил книгу. Он знал — этому разговору быть, но злился, что так скоро. Властным жестом поманил Сакуру к себе. Она села рядом, и он удобно устроился на ее коленях.       — Я надеялся, тебя отпустит.       — По мне было так заметно? — смешок, пропитанный неловкостью. Защитная реакция.       «Боится, — вынес вердикт Сасори. — И не зря».       — Один совместный поход в магазин — и мне хватило впечатлений на всю жизнь. — На ее удивленный взгляд он усмехнулся и погладил ее большим пальцем по щеке. — Видела бы ты себя, когда задерживаешь взгляд на детском питании, со́сках, подгузниках, и… из чего там ещё детей лепят?       — Без шуток, — оборвала его Сакура, серьезно шлепнув по руке. — Что ты думаешь об этом на самом деле?       — Я не против. — Он пожал плечами, а ее глаза полезли на лоб. Не издевается ли он над ней? — Но ты ещё молода. Предлагаю — как там говорят твои сверстники? — оторваться и пожить для себя.       Сакура фыркнула в кулак. Да не так уж он и стар, чтобы говорить о ровесниках Сакуры, как о молодёжи.       — Значит, хочешь пожить для себя?       — Будем смотреть правде в глаза: это больше нужно тебе, а не мне.       Харуно улыбнулась и погладила его идеально ровную кожу. Будь он человеком, был бы теплым и, более того, мог подарить ей ребенка, но…       — Хорошо, — она улыбнулась, стараясь не захламлять свою голову бессмысленными мыслями о том, что могло бы быть. Нужно сосредоточиться на том, что есть и на том, что будет. — Давай оторвёмся этот год.       «Отрываться» начали со следующего дня.       Сасори притащил из городской библиотеки стопки старых пыльных книг по медицине, психологии и даже детские сказки и философские притчи. Вопрос Сакуры, почему он не взял литературу поновее, встретил с возмущением: он, Сасори Акасуна, великий марионетчик и изготовитель ядов верит лишь книгам, проверенным временем.       И они погрузились в чтение. На год.       В начале Сакуре казалось, что стопка не уменьшится, но с каждой неделей она все убывала, убывала и убывала… Больше всего ей понравилось изучать медицину и сказки. Они учат большему, чем может показаться. Более того, дети в связи с недостатком жизненного опыта не способны разглядеть глубинного смысла, скрытого в строках.       А психология… Сакура честно пыталась разобраться в этой брехне, но быстро устала. Книги по психологии — сплошная субъективщина и манипуляции.       — Они будто залезают в твой мозг и грызут, грызут… как крысы, — пожаловалась Сакура, садясь на стул и роняя книгу на пол: ее голос заглушал кипящий чайник. — Нет, ты уж извини, но это полнейший вздор! Знаешь, что там написано? Вы бедный, потому что вы думаете как бедный. Но вы не осознаете, что вы бедный. Надо перестать смотреть фильмы и читать книги — книги, Ками-сама! — потому что большинство отрицательных героев там — богатые, а все хорошие, как правило, бедные. В общем, посыл 90% литературы по психологии: будьте тупыми, но осознавайте, что вы тупые. Это чертовски переоцененная и обобщенная на… наука? А можно ли ее так назвать?       — Я согласен с тобою. Но там встречаются дельные вещи. Я принес разнообразную литературу, потому что даже в самой плохой книге есть доля истины. Просто читать надо, не выключая мозг. К тому же, это так весело.       — Что, тебе весело? — Сакура с силой ударила кулаком по столу уставилась на него из-под нахмуренных бровей. — Читай, сколько угодно, а меня не втягивай! Я сейчас взорвусь! И какие громкие заголовки!.. — Сакура подняла книгу с пола, открыла содержание и зачитала: — Как соблазнить мужчину? Почему мужчинам нравятся стервы? Что?! Просто что это? Я… я даже не могу найти слов! Но мы же оба понимаем, что это все глупости по ряду причин.       Сасори уже в открытую смеялся над ее бурной реакцией. Он встал с деланным кряхтением и приобнял ее со спины.       — Ну-ну, тише. Главное, ты осознаешь уловки, а значит не попадешься на них.       Сакура не смогла сдержать счастливой улыбки: сердце ее растаяло. Сасори так заботился о ней. Будучи ребенком, она даже и представить себе не могла, что когда-нибудь он будет говорить с ней столь ласковым тоном, и делать ей массаж спины. Это казалось чем-то на грани фантастики.       Сакура вытянула шею и с удивлением подавила звук, рвущийся из горла, когда он почесал ее за ушком. Она что, едва ли не мурлыкнула?

***

      Харуно не нравились пивные: от них несло спиртным, пьяными разговорами и сальными шутками. Но она преодолела отвращение. Втянув голову в плечи и зажав нос меж пальцев, вошла внутрь и уселась за барную стойку рядом с белокурой, пышногрудой женщиной.       — Что ты хотела? — спросила она без прелюдий.       — Меня зовут Харуно Саку…       — Я знаю, кто ты. Я спросила тебя не об этом.       Сакура заерзала на стуле и в который раз подивилась силе и власти, с которой эта женщина чеканила каждое слово.       «Мне бы так», — подумала она с невольной завистью.       За два года проживания в Конохагакуре Сакура видела Цунаде-шишо лишь несколько раз, но их хватило с лихвой, чтобы эта буйная женщина оставила в ее впечатлительном уме глубокий след.       Ожог, что Сакура получила при первой встречи с Ино; ее внезапный интерес к медицине благодаря книгам, что принес Сасори — эти и ещё множество факторов толкнули ее к тому, чтобы стать ирьенином.       И пусть ей уже двадцать один год, учиться ещё никогда не поздно. А учиться она хочет у лучших из лучших. После Итачи ей никто не страшен. Так она думала, пока…       — Цунаде-сама, возьмите меня в ученики, пожалуйста.       Обычно невозмутимое лицо Сенджу дернулось от ухмылки, не предвещающей ничего хорошего. Сакура не знала, на что идёт.

***

      И лучше бы не знала. Спустя полгода занятий с Пятой-сама Сакура поняла, что ни о каком ребенке не может идти и речи. И вообще она повременила с этим. И хорошо, что все сложилось так, как сложилось.       Ей внезапно захотелось в свободное от тренировок время развлекаться, общаться и сплетничать со сверстниками.       Ино втянула ее в свой круг общения и перезнакомила со всем выпуском академии.       Герой войны — Наруто, его прелестная жена — Хината, мастер оружия — Тен-Тен, превосходный стратег — Шикамару, и многие другие.       У Сакуры двоилось в глазах от восторга: ей так все нравились!       Она впервые напилась, побывала на пижамной вечеринке, сходила в кино и многое перепробовала.       Отработав срок в качестве гонца, Сасори вступил в АНБУ. Они приняли столь опытного шиноби с распростертыми объятиями, но подозрительно суженными глазами. Бывшего Акацуки никто жаловать не собирался. А он и не нуждался в их одобрении.       Сначала посол, потом АНБУ… Сакура стала отвыкать от того, чтобы быть любимой им. Стала выветриваться мысль о ребенке, семейном очаге. В конце концов, ей всего двадцать один. Может, ну его?..

***

      Сакуре уже двадцать три, и она так устала от секретных миссий Сасори, его постоянного отсутствия дома и пустой, тихой квартиры, встречающий ее каждый раз после работы в госпитале.       Радовало лишь одно — ее ошеломляющие успехи на медицинском поприще.       «Хоть к чему-то у меня есть предрасположенность», — текли мысли в ее голове, когда она без сил заваливалась на диван в гостиной.       Даже не включила свет. Не сняла обувь, не приготовила себе ужин и — Шаннаро, будь все проклято! — сколько всего она ещё не сделала! Она так устала. Она будто одна.       «Хорошо, что мы ещё не поженились. Не придется разводиться, возиться с этими бумажками… мне их в госпитале хватает. И ещё все вечно всем недовольны. Надоело. Какой к черту ребенок в такой суматохе?»

***

      Сакура не может припомнить, чтобы они с Сасори ссорились по-настоящему серьезно. Совместный быт налажен, характер друг друга изучен, но, но… всегда было «но».       Однако сегодня вечер, когда Сасори вернулся спустя трехмесячной миссии, а Сакура вернулась в квартиру с прескверным настроением.       Первое, что увидела Сакура — свет в окнах. Она сразу же напряглась и мысленно представила, как циркулирует чакра по ее венам, и как она режет преступника энергетическим скальпелем.       Ей было легче поверить, что грабитель залез в дом, чем вернулся сожитель.       Она прошла в прихожую и сильно разозлилась: во всей квартире горел свет. Она привыкла экономить. Какого?..       — Привет, — Сасори мягко выскользнул из гостиной и с галантностью, присущей джентльмену, помог ей снять шарф и пальто. — Как прошел день?       В этом вопросе было столько будничности, что у Харуно слезы навернулись на глаза. Он просто издевается, да? Он не объявлялся дома три месяца, а теперь задаёт такой вопрос, как будто ничего такого и не было! Он даже не предупредил ее! С задержкой отвечал на письма!       — Ты бесчеловечен! — громкое заявление, несправедливое.       Идущие в разрез со всем, что пишут в книжках по психологии. «В споре говорите лишь о себе», — почти дословно цитирует она в мыслях, ненавидя это искусство манипулирования. Да будь все проклято! Пусть она ведёт себя, как незрелая, неуравновешенная дура, плевать на все! Важно лишь то, что она человек, и она устала. С нее хватит. Нет у нее терпения на спокойствие.       — Я знаю, ты злишься, — осторожно начинает Сасори, сокращая дистанцию между ними, а она все отходит, отходит, пока не напирается лопатками о стенку. — Меня не было достаточно давно, чтобы ты начала беспокоиться.       — Ты так похож на Ит-тачи, знаешь, — рука Сакуры дрожала, когда она заправила красный локон за ухо. — Он говорит так же. Если бы на твоём месте стоял он — я убеждена — он бы сказал то же самое.       — Что ж, — смеётся он, — не самое страшное сравнение.       А ей не смешно. Сакура одергивает руку, как от огня, воротит лицо и закрывает глаза, лишь бы не расплавиться воском от его полыхающего взгляда.       — Я хочу, чтобы ты ушел. Я не хочу видеть тебя сейчас. Мне слишком больно. Ты мог не отвечать мне неделями, я не могу просто взять, забыть это и простить тебя.       — Я услышал тебя.       Шуршит одежда. Сакура думает, он уйдет. И если сделает это, она не позволит ему вернуться. Она больше не хочет быть одинокой.       Вибрация воздуха на ее щеке, шаги. «Вот и все», — решает она, открывает глаза, но… он стоит напротив. Прислоняется своим лбом к ее и шепчет прямо в приоткрытые губы:       — Но я никуда не уйду. Больше никуда.       И ей так наивно хочется уточнить: «никуда-никуда, правда?», хотя она сама знает прекрасно — правда.       Она улыбается и льнет к нему. Не было ссоры. Посуда не билась в дребезги, щеки не горели от пощёчин, но в течение трёх месяцев она пережила такой водоворот неприятных эмоций, что предпочла бы больше никогда не возвращаться к этому отрезку времени.       Вот и главное отличное между Сасори и Итачи — второй всегда ставил ее выше своих собственных интересов, а Сасори возносил на пьедестал их вместе взятых, не отдельную личность, а их отношения, саму их суть.       Сакура считала, они оба были не правы. Отношения отношениями, но неуместная, нездоровая жертвенность ни к чему. И ей не нужно было первое место в их сердцах. Второго-третьего хватило бы с лихвой. Но она любила их, а они — ее. И это — самое главное.       Сакура невесело рассмеялась. Хватит с нее дотошного самоанализа. Пора отпустить и это, и прошлое.

Эпилог

      Тецуо было всего три месяца, когда они с Сасори взяли его из приюта. Сакура держала младенца на руках и просто не верила — она испытывала такую нежность к этому ребенку, словно действительно ждала именно его, вынашивала, рожала, вскармливала…       Повернула голову к Сасори — ресницы ее намокли и слиплись от счастливых слез — и поняла: он чувствует то же самое. И он поражен столь же приятно, как она.       Мальчик приоткрыл рот. Сакура думала, он закричит, но он лишь протянуто, сладко зевнул. Они с Сасори сдержали умиленные вздохи. Потом переглянулись с настороженностью и поняли: им следует быть осторожными.       Раз они уже так любят его, то что будет дальше? Совсем избалуют?

***

      Когда Тецуо было семь месяцев, он впервые назвал Сакуру мамой.       Ее сердце растаяло.       Это стоило бессонных ночей, сотни перестиранных на руках колготок и сменных пелёнок.

***

      Сакура как-то и не заметила, что она кинула всю домашнюю работу на Сасори, а сама отправилась на первую миссию в качестве джонина деревни Листа. Восторгу не было предела!       Она не чувствовала себя виноватой. В конце концов, она по-прежнему считала, что Сасори ей должен за те клятые месяцы одиночества.       Она и не подозревала о том, что муж лишь любуется детством сына. Его милой, нежной улыбкой, которая только у детей и бывает. Которую иногда, очень редко, дарила ему и Сакура.

***

      Иногда Сасори казалось, у него два ребенка — жена и Тецуо.       Удивительное совпадение; в седьмой день рождения Тецуо на главной площади открыли памятник Итачи Учиха, герою войны и герою деревни и — о Ками! — просто герою.       Сакура повисла на одной руке Сасори, а Тецуо — на другой. Они слёзно молили сходить на открытие, пока там не образовалось столпотворение.       И он не мог отказать им.       Удивительно, как походили их взгляды, когда они чего-то просили. «Что мать, что сын — бесовы дети», — думал Акасуна, закатывая глаза.       Следует заметить, как бы смехотворны не были их просьбы, они были правы. На площади уже столпился народ. Возле памятника возложили сотни пестрых цветов.       Тецуо отошёл на несколько метров и разглядывал памятник словно издалека. Родители, взявшись за руки, положили на могилу лилии — черные и белые.       Странные цветы, черные такие пахучие, а белые словно лишены запаха.       Мальчиком одолело любопытство, и он, взяв папу и маму за руки, принялся расспрашивать их с живостью, присущей семилетнему ребенку:       — Мам, пап, я видел его фотографии в вашей спальне. Вы ведь были знакомы с ним, я прав?       — Совершенно, — хохотнул Сасори, взъерошив макушку сына, — но что ты делал в нашей спальне?       — Он был хорошим человеком?       — Не плохим и не хорошим, — Сакура не могла отвести глаз от лица бронзового Итачи. — Он был просто человеком, таким же как и мы человеком. Никогда не забывай, кто ты, Тецуо. В этом жестоком мире человечность терять нельзя. Итачи не потерял ее даже после смерти.       — Да-а, я понимаю, что ты имеешь в виду. Слышал про Эдо Тенсей в академии.       — Вот как? И что ещё ты слышал?       — Ну… — Тецуо загадочно улыбнулся и промолчал. Еще он узнал, что лучше не сбегать с уроков. Но родителям об этом лучше не знать.