Следуя чужой морали

      Сакура анализировала их с Итачи поцелуй и спустя месяц, и спустя два.       Итачи оказался прав. У нее не подгибались ноги при виде него, не пылали щеки и не пересыхало в горле.       Просто любить Итачи было проще всего. Безопасноснее. Менее болезненно.       Он ведь продолжал демонстрировать ей свою усталость, тоску и печаль, даже когда она выросла и поумнела. Делил с ней редкие минуты веселья и поддерживал светский диалог о погоде. С неподдельным вниманием выслушивал ее наивные предположения о смысле бытия, долге шиноби и значении слова «любовь».       Итачи ни разу не назвал ее глупой. И в ее голове это прогремело, как приговор. После того, что она натворила, как прежде не будет. Ни-ко-гда.       А Сасори… непредсказуемость и страх — вот с какими словами он ассоциировался у нее. Она бы не смогла предсказать его реакцию на ее признание, даже если очень захотела бы. Закатил бы глаза, хмыкнул, отвернулся — все это ранило бы ее без ножа.       Человеческая психика так хрупка. Она не позволила Сакуре испытать негативные эмоции, и спрятала ее в кокон безопасной любви — любви к Итачи.       «Как забавно все происходит», — думала Харуно, уткнувшись носом в колени.

***

      Сакуре нравилось лепить из глины, она получала от этого удовольствие.       Сасори удалось убедить Итачи в том, что это не бесполезная трата времени, ещё несколько лет назад, и теперь каждый день она упражнялась в изготовление марионеток из различных материалов.       Сасори не хвалил ее, но она читала по глазам — он горд.       «А как же иначе? — довольно мурчал голос ее самолюбия. — Вон какие успехи делаю!»       Сакура соединила небольшую деревянную куклу — назвала ее Джо-Джо — нитями чакры и управляла ее телодвижениями. Кукла не была пригодна для боя, но она способна выполнять мелкие махинации.       Принести стакан с водой, держать книгу над головой и перелистывать страницы, когда Сакуре было лень (а лень одолевала часто) — для нее — плевое дело.       В один из таких зимних вечеров, когда Итачи вновь отсутствовал на какой-то миссии, для которой требовались его особенные глаза, Сасори постучал в ее дверь.       Она никак не ожидала, что он зайдет, поэтому не спешила приглашать внутрь — настолько растерялась.       — Может, впустишь? — с нетерпением.       Сакура отступила и пошире приоткрыла дверь, приглашая. Сасори вошёл, прочистил горло и заключил:       — А у вас уютно.       Уютно? Сакура скептически вздернула бровь. И он пришел, чтобы сказать ей это?       Растолковал ее озадаченность, как сигнал к действию, Акасуна рывком подошёл к ней и, грубо обхватив ее лицо ладонями, выпалил ей прямо в губы:       — Послушай, когда Итачи вернётся, Пейн проведет для тебя экзамен, на котором соберутся все члены Акацуки. Будь готова к тому времени. И, черт побери, — он стиснул ее лицо сильнее, и даже его обычно полузакрытые очи расширились, норовя вырваться из глазниц: — не подведи. Не разочаруй меня. Иначе я сделаю из тебя одну из своих марионеток. Хочешь? Хочешь?!       Под конец речи его голос сорвался на рык. Безумие в чистом виде.       — М-мне больно…       Его шаг назад, ошарашенность от собственной реакции и осознание. Помутнение перед ее глазами, тяжкий вздох и шлёп — не выдержав давления чувств, она упала на колени, держась дрожащими руками за пылающие щеки.       Ч-что только сейчас было? С вопросом она уставилась на Сасори, но и у него не было ответов.

***

      Пейн так сильно любил боль. Он буквально поклонялся этой философии, проповедовал ее среди людей и был готов на радикальные меры ради создания идеального мира. Идеального лишь в его понимании.       Аморальный, самонадеянный, властолюбивый индюк — он никогда не нравился Сакуре. Не было в его образе ни капли романтичности. Оправдывать его вовсе не хотелось.       Но он — Лидер Акацуки, а эта преступная группировка — ее дом. Дом… столь странно звучит это слово. Но Харуно действительно некуда было возвращаться. А в Акацуки у нее имелись дорогие люди: Итачи, Конан и Сасори.       Вот и сейчас она, продрогшая и уставшая, сидела на коленях, до крови сжимая в руке ключ.       Проклятый Пейн с его проклятыми садистскими замашками.       Испытания длились целый день, и она не ведала, как выжила. Одолела монстров, натравленных на нее, выбралась из клетки, что медленно погружалась под воду и даже сразилась с Дейдарой.       Сакура сплевывала кровью — кажется, ее десна кровоточила — и сидела перед членами Акацуки на каменном берегу. Они все воззрились на нее с оценкой, а она дрожала. Дрожала, чувствуя как с челки на лицо течет ледяная вода.       Как же холодно. Все, чего ей хочется после таких приключений — в душ.       Она нашла в себе силы обвести их всех ответным взглядом и даже улыбнуться Итачи. Улыбка натужная, ведь здесь нет человека, в поддержке которого она особенно нуждалась.       Точно прочитав ее мысли, Итачи указал пальцем вверх — и Сакура послушалась. Вскинула ресницы — взор ее блуждал по скале, все выше-выше, пока не зацепился за темный силуэт на вершине в объятиях закатного солнца.       Ее сердце упало, разбилось вдребезги и подобно Фениксу возродилось вновь. Выросло из пепла.       Он пришел.

***

      Ее третий юбилей, расцвет юности — пятнадцать лет, и такое огорчение: Сасори отдалился от нее.       Сделался далёким и отчужденным, как в самую первую встречу. А ведь, казалось бы, сколько лет миновало! Чтобы в итоге они пришли к начальной точке? Нет уж!       Сакура уперла руки в бока и, пылая боевым настроем, шагнула в лабораторию. Освещение с годами здесь стало лучше, стулья новее, а столы чище.       Но все тот же ветхий табурет стоял в углу. Правда, Сакура на него больше не садилась. Она много чего больше НЕ делала.       Не кривлялась перед Сасори, не рассказывала ему нелепости из прочитанных любовных романов и, Ками-сама, не обнимала его.       Когда она была ребенком, Сакура позволяла себе эту вольность. Он ей позволял.       Но сейчас… Акасуна не улыбается ей, не показывает ни грамма эмоций.       Она все понимает. Ничего от нее не утаишь. А у него явно есть секреты.       — Стерильная чистота, — сказала она, пародируя непринужденность тоном, — так не похоже на тебя.       — Разве? — отозвался пустой голос Сасори из кладовой.       Сакура пришла на звук его голоса. Доступ в его кладовую давно был ей разрешен. Она ведь не ребенок. Неизъяснимая тоска обвилась вокруг сердца, сжимая его в тиски. Не ребенок. Как всё было бы просто, будь она ребенком по сей день.       Но нет. Эта реальность, и с ней необходимо смириться.       — Сасори-сан, может сыграем в прятки?       — Так и знал, что тебе что-то нужно. Ты бы не назвала меня «Сасори-сан» просто так. — Акасуна оторвался от изготовления каркаса и без интереса взглянул на нее. «На том и спасибо», — язвил внутренний голос. — Во-первых, нет. Я занят. Во-вторых, тебе что, пять лет?       — Но вы же играли со мной, когда мне было тринадцать! — С пылом возразила Сакура, топнув ножкой. Совсем как дитя. — А когда мне было пять, мы даже не были знакомы!       — Прятки — игра, которая помогает лучше ориентироваться в окружающей среде и оценивать обстановку. Она была нужна для твоего обучения.       — Ну-у, — подвела к своей мысли девочка, — мы обучаемся всю жизнь.       — Твое обучение закончено, — поставил точку, погружаясь в работу и делая вид, что ее тут нет. — Ты ещё здесь?       Сакура взорвалась. От обиды у нее засосало под ложечкой, и она бросилась к кукловоду, повиснув на его руке.       — Ах, Сасори, ну сыграй со мной! Чего тебе стоит?       — Надоедливая. — Он потрепал ее по макушке, спутав волосы. Влажные. Знал, как ей это не нравится. Она становится похожа на макаку. Сакура раздраженно отстранилась и распутала вьющиеся после душа локоны. — Нужно было сделать из тебя куклу, когда ты была бесполезным ребенком.       — Итачи бы уничтожил тебя, — в голосе сочилось нескрываемое самодовольство. Всё-таки приятно иметь покровителя.       — Ошибаешься. Тогда он не был настолько привязан к тебе.       Харуно закатила глаза. Да сколько можно ломаться, в конце концов? Зануда!       — Это значит да?       — Это значит, тебе здесь не место. Проваливай, пока Пейн не узнал, что ты мешаешь. Из моих уст, например.       — Ты вечно прикрываешься им, чтобы избавиться от меня! — Ее лихорадило от ярости нешуточной, лютой. Той самой, из-за которой лицо наливается оттенком помидора, а ногти впиваются в ладони, оставляя кровавые борозды. — Это наглый шантаж!       — Зато действенный, — он не пойдет на компромисс. Когда она кипела от красноречивых чувств, он даже бровью не повел. Его орехово-серые очи по-прежнему полуприкрыты. Словно ему скучно. А, наверное, и не словно. Так и было на самом деле.       — Но, Сасори! Тебе не надоело? Ты не оригинален! — она цеплялась за любой аргумент, даже самый нелепый, лишь бы он согласился провести время как раньше.       Чтобы у нее создалась стойкая иллюзия, что ничего не изменилось. Все по-старому, а значит привычно. Но это не так. И он не собирается подыгрывать ей в постановке иллюзорности в театре абсурда.       — Мне плевать, как выгонять тебя, пока это работает. Уж в этом я не претендую на гениальность.       «Искусство! — укус внутренней стороны щеки, буря эмоций. — Вот что для тебя действительно важно, да?! Все остальное, все, что не вечно — например, я — не имеет значения. Ксо, какая я дура! В самом деле, на что рассчитывала?»       Раздосадованная, она бросилась прочь. Нужно остыть. Коридор, поворот слева, поворот справа и коридор снова. Она добралась до комнаты, до душа, скинула с себя всю одежду и встала под успокаивающие струи холодного душа.       — Ой, да не очень-то и хотелось, — пробубнила Харуно, намыливая голову. Хотелось смыть его прикосновения. И плевать, что она не так давно вышла из душа. — Важный какой.       Самое печальное — Сакура знала, в чем дело. Сасори не доверяет взрослым. Поэтому он открылся ей когда-то — потому что она была ребенком. Глупым, ничего непонимающим. Перед которым можно было позволить себе дать слабину.       Но сейчас…       Она больше не глупое дитя. И это — самая большая трагедия.

***

      В шестнадцать лет ей поручили первую миссию. Ее напарниками были Кисаме и Итачи. После успешного выполнения Харуно стала обедать за длинным столом вместе со всеми. И ее гардероб пополнился черным плащом с красными облаками. Теперь она — полноправный член организации.       Мягкие, словно гладящие всех вокруг, глаза Конан блестели гордостью, когда она передавала Сакуре необходимое снаряжение. Она гордилась ей, как собственной дочерью.       Вторая, третья, шестая…       Сакура устала считать миссии, потому что она ни разу не работала в паре с Сасори. Это удручало, и когда она перестала верить в возможность их «воссоединения», Пейн — неожиданно! — лично сообщил ей о важной миссии в стране Тумана.       Но что важнее всего… ее напарники — Итачи и Сасори.       «Да!» — торжествовала она, крутясь у зеркала, у шкафа, у книжного шкафчика. И триумф ее не утих, даже когда Итачи покупал им номера в гостинице, а они с Сасори стояли рядом, мило улыбаясь.       Плотный хэнгэ — и она уже не розоволосая куноичи, а темноволосая кареглазая гражданка, что путешествует со своим братом и его другом.       Она покосилась на «брата», что оплачивал номера. Как ему удавалось выглядеть таким спокойным и безмятежным в любой ситуации?       — Извините, — женщина за ресепшен виновато улыбнулась, ожидая упрека, — сейчас сезон туризма. У нас осталось всего два свободных номера.       — Хорошо. Мы возьмем два.       Сакуре казалось, она услышала, с каким облегчением вздохнула женщина. Харуно оглянулась: неудивительно, что она так отреагировала. Заведение не из лучших. Это одна из тех богом забытых таверн на окраине города, в которые селятся мелкие мошенники, головорезы и прочие подозрительные личности.       Рядом десятки пивных, борделей, закусочных и прочих развлечений для подобных обывателей.       Когда Сакура стала выполнять миссии, она многое узнала о внешнем мире, в который не выходила на протяжении стольких лет. Она заново училась жить, общаться с другими людьми, помимо преступников. С сожалением она заметила, что большинство людей несчастны: они сутулятся, смотрят в пол и много пьют.       Особенно гражданские. Многие из них живут в страхе перед шиноби, перед их силой.       «Это ужасно. Но это не мои проблемы. К чему геройства? Выступать одной против системы мира, выстроенной веками — самонадеянно и бессмысленно».       — Ясуко-чан, — позвал ее «брат», и до нее не сразу дошло, что обращаются к ней. — Ясуко-чан!       — Ах? Прости, задумалась.       Итачи передал ей ключи.       — Мы будем ночевать в одном номере. Иди пока, занеси наши вещи, а мы с Минору пройдемся по рынку.       — Да, брат.       Сакура покосилась на «Минору». Он же понимал, что «рынок» — это лишь предлог: на самом деле Итачи хочет поговорить с ним.       Поймав ее долгий взгляд, Итачи приказал ей глазами, в которых на миг — она готова провалиться сквозь землю, если врёт! — блеснули три черные шарингановские томоэ, убираться прочь.       И она не посмела ослушаться.

***

      Поздняя ночь, два самых дорогих для нее человека все не приходят. Она не смеет заснуть, пока не будет уверена — они в целости и сохранности.       «А если они подрались? — вопрошает девушка, глядя в потолок, а потом одергивает себя: — Да ну, глупость какая! С чего мы им драться? Из-за меня, что ли? Ну-ну, Харуно Сакура, льсти себе. Льсти полностью и безбожно».       Дверь открывается. Сакура подскакивает к Итачи и рассматривает его на степень повреждений. Совершенно чист. Новых ран, синяков, ожогов или царапин не прибавилось. Слава Ками-сама!       Ничего не говоря, он переодевается, закидывает полотенце на плечо и направляется в душ. Она преграждает ему путь.       — Ты молчишь, значит, — с укоризной и недовольным прищуром, тыча в его грудь.       — Что я должен сказать?       — Ну, даже не знаю… — Сакура сделала вид, что думает. Ее поза напряжённой пантеры — предвестник беды. Словно она вот-вот набросится на него и разорвет на куски. — Например, где вы так долго пропадали. Я же беспокоюсь!       — Мы разговаривали.       Он обошел ее: она дернула за руку.       — Итачи! Это все?       — Что ты хочешь знать? — он полуоборачивается к ней, и на секунду в его глазах мелькает такая усталость, что Харуно становится совестно за навязчивость. Да она же нарывается на ссору.       — О чем вы г-говорили? — с дрожью. Она предчувствует что-то необъяснимое.       — Тебе это знать вовсе необязательно.       — Итачи, — не оставляет попытки Сакура, зная, что Учиха поддается на ее уговоры легче, чем Сасори. Она имеет над ним власть и пользуется ею корыстно.       — О тебе. — Понимая, что проиграл ей, хватает под локоть и заставлять выпрямиться, взглянуть в его глаза. — О тебе, Сакура, мы говорили о тебе.       Его зубы стиснуты, когда он говорит это. Говорит ли? Нет. Цедит, шипит, ядом плюет, но только не говорит. Сакура остаётся стоять на том же месте каменным изваянием, даже когда Итачи заходит в душ. Даже когда запирает дверь. Даже когда она слышит плеск воды.       О Ками-сама, нет… Она не готова.

***

      Итачи расчесывает мокрые пряди и не отрывает глаз от Сакуры, что упорно притворяется спящей.       — Ты все ещё здесь?       — А где же мне быть? — ее тихий, наигранно сонный голос разрезает тишину: она не собирается притворяться спящей, но… Шаннаро! Как дико все!       — Иди к нему, — повелительно.       Сакура приподнимается на постели. Ее глаза опухшие от слез. Взгляды двух дорогих людей пересекаются — и оба думают об одном.       — Это будет правильно? — с тенью сомнения.       — Не мне решать, что будет для тебя правильнее, Сакура. — Итачи пожал плечами и, положив гребень на тумбочку, лег рядом с ней, погасив светильник. — Тебе уже шестнадцать.       Глаза, не привыкшие к тьме, не видели даже силуэт Итачи, но девушка готова была поклясться — они выражают эмоций больше, чем он способен передать словами.       «Тебе уже шестнадцать», — Харуно не без печали поняла, что знает, что он имел в виду этой незамысловатой фразой. Она сама в праве распоряжаться своей жизнью. Она может отвергнуть его авторитет: все дороги открыты перед ней. Сакура Харуно уже взрослая.       — А ему тридцать пять.       — Будто тебя это когда-то смущало, — ухмылка настолько очевидна, что Итачи не пытается ее скрыть. — Ты лишь ищешь отговорки не идти. Цепляешься за любую мелочь, даже самую незначительную.       — Ты как всегда прав. Кругом прав! И как всегда понимаешь меня, Итачи. — Сакура перекатилась к нему и в слепую чмокнула в лицо. Кажется, это был нос. — Люблю тебя.       — И я тебя, — шепчет, но она уже не слышит. В спешке накидывает махровый халат и направляется к тому, к кому рвалась ее душа все годы. К тому, кто ее истинный дом. Ведь дом — это не место, а люди, которых мы любим. Где они — там наш дом.

***

      Стук. Сначала неуверенный. Секунды тают медом — донельзя медлительно. Харуно уже хочет бросить все на самотек, наплевать на миссию, на необходимость не привлекать лишнего внимания и выбить дверь к чертовой матери, но она открывается, являя хитрое лицо.       — Я ждал тебя позднее.       Сакура шагнула в его объятия и прильнула к прохладной щеке.       «Эти двое знают меня лучше, чем я сама себя».       — До меня настолько медленно доходит? — с усмешкой спросила она, целуя его в подбородок.       — Ты же глупая. Такая глупая.       И в этом «глупая» смысла было больше, чем в тысячи «люблю».