Иисус, который заебался

У Беллы за плечами два ангела-хранителя. Они целуют руки, шепчут глупости и пытаются уберечь от бездны. Настя смотрит на это и смеётся. Кузнецова не привыкла оглядываться назад. Да, и рефлексия в целом ей незнакома - просто ещё одно труднопроизносимое слово. Настя занимается самоанализом, сколько себя помнит. С тех времен ещё, когда в детдоме мальчику нос разобьёшь, а потом прячешься под кроватью и думаешь, что вообще в твоей жизни идёт не так. А теперь вот смотришь на Белочку Кузнецову и понимаешь, что тогда все было вполне неплохо, а теперь вот пошло по пизде с появлением в ее жизни мелкой. Таких как она давить нужно ещё в детстве. Чтобы жалобный скулёж даже в памяти не отпечатывался. Такие ведь предназначены для одного единственного - бесконтрольного поглощения ресурсов в виде человек и часов. - Ты как чёрная дыра, - говорит Настя однажды. Мелкая ручонки свои тоненькие, беленькие, незапятнанные бренностью и чернью взрослого мира, тянет к Насте. Не замечает робкие попытки ангелов-хранителей предостеречь ее. Упрямо тянется к эфемерному свету, ей же придуманному. Настя чувствует себя Иисусом. Очень уставшим Иисусом, который чиллил со шлюхами и ворами, и ничего, держался как-то. Сохранял веру в человечество. А потом повстречал Беллу и как-то заебался. Махнул рукой на жалких людишех, мол ебитесь с этим, как хотите. У Насти почти бинго грехов и любовь к ближнему на нуле. Такой себе набор, если ты претендуешь на звание Иисуса. Пусть даже и очень локального. Но схожесть с сыном Божьим все равно какая-то пугающая. Говорят, что он любил каждого своего ученика. И даже совсем не обижался на предавшего его Иуду. Настя, конечно, предательство Белочки простить была не готова. Но все равно, не обработав перекисью раны от гвоздей на ладонях, поплыла спасать Кузнецову из холодной воды. В полвторого ночи Петрова курит в ванной и рассматривает полупустую пачку. Сгнившие лёгкие. Штука, про которую ты думаешь что-то между «похуй» и «прикольно», до тех пор, пока сам не начинаешь чувствовать вкус мертвечины в глотке. Настя вдруг, сидя на холодном кафеле, обнаруживает, что скучает по Веронике. Улыбается мыслям о Жуковой. Ненавидеть ее всегда было приятно, а пиздить - весело. Когда осознание, что ебнуть хочется уже Белле, приходит в измученную недосыпом голову, к мертвечине добавляется вкус крови. Петрова вновь смотрит, как Костья в очередной раз запечатывает абсолютнодружеский поцелуй около уголка беллиных губ, как Лика говорит что-то важное и мудрое, удерживая Кузнецову за подбородок. И думает в такие моменты, что мелкая явно выиграла какую-то дьявольскую лотерею. А может и вовсе продала душу, чтобы ей так во всем везло. Не совсем понятно правда, с каких пор дьявол раздаёт в качестве бесплатных бонусов к своим услугам белокрылых ангелов-хранителей. Ну, может, с Боженькой добазарился. К бинго смертных грехов добавляется ещё и похоть. И Настя как-то не парится. Если бы на Иисуса Мария Магдалена смотрела так же, как Белочка на неё - этим вот щенячьем взглядом, который кричит то ли «пожалей меня», то ли «трахни», он бы точно не сдержался. Кузнецова своим поведением конкретно выбешивает. Эти ее капризы вечные, понты непонятные. Ей бы с такими претензиями найти себе папика и устраивать истерики уже ему. Глядя в зеркало, Настя примеряет на себе роль sugar mommy и морщится. В целом, ей подходит. Только вместо денег за красивые глазки пиздюлей бы раздавала. Хорошо, что на них напялили эти ублюдские костюмы сумоистов. Иначе она Кузнецову убила бы прям там. Или трахнула. Жизнь с появлением Белочки все больше напоминает какое-то независимое порно. *** Они лежат на узкой настиной кровати лицом к лицу. Белла носом трется о щеку Петровой и дышит тяжело. Где шляются ее ангелы-хранители, когда она совершает ошибку пиздецких масштабов, не особо ясно. Поэтому Кузнецова говорит: «Я люблю тебя, Насть». У Иисуса хроническая усталость, мигрень и недосып. Иисус заебался отказывать себе в удовольствиях. - И я тебя люблю. Как конфеты по рублю, от которых я блюю.