Иисус, который заебался

Ее Мария Магдалина поёт оперу, ломает ногти примерно раз в неделю и гладит своей тёплой ладошкой по щеке. В Иисуса верит едва ли, зато верит в Настю. Забывая, что это практически одно и то же. Наташа пугающе похожа на кающуюся блудницу из Библии. С этим ее лукавым взглядом и смехом, как перезвон колокольчиков. Белочка Кузнецова хохочет, словно гвозди в крышку гроба вколачивает. От неё вообще разит трупностью. И пустой поэтому не назвать. У таких под яркой обёрткой не пустота, а гниющее мясо. Желать Белочку - что-то среднее между сексуальным влечением к трупу и самопоглощением. И от отвращения к самой себе Настя хочет разобрать кожу ногтями. Она не дерётся больше. Тем самым доводит свою извращённую схожесть с Иисусом до крайности. Он все терпел. Держал свою Магдалину за руку и пытался не сорваться. У Петровой почти так же. С одной лишь поправкой: Иисус за идею страдал. А она просто так. Ну, на крайний случай, во имя великой любви к Белочке. Любить Кузнецову можно только от большой ненависти ко всему живому в целом и к себе в частности. Любить Кузнецову - это жрать гвозди ржавые и их же в лоб заколачивать. (В сердце было бы слишком банально). Любить Кузнецову можно только от всепоглощающего желания обладать. Любить Кузнецову - это отдавать каждую клеточку тела и всю душу без остатка. (На взаимность надеяться не приходится). Мария Магдалина в своём учителе видела свет. Возможно, он действительно в нем был. Наташа тоже видит свет в Насте. По крайней мере, хочет видеть. Света в ней никакого, конечно же, нет. Даже Белочка смогла это понять. И перестала тянуться. Может, по рукам получала слишком часто. Может их, ручки эти, тянуть к чему-то уже не так прикольно, когда они в грязи по локоть. И все это видят. Смотрят на тебя. Пальцами тычут и смеются. Каждый твой промах - как на ладони. И только Настя глаза отводит. Словно не хочет видеть это. Словно не нужно ей. Петрова, конечно, никаких иллюзий на счёт Белочки никогда не питала. Избалованный ребёнок с ответственностью на нуле и абсолютным отсутствием желания подчиняться. Настя конченной извращенкой себя чувствовала, ведь это все влекло невероятно. Белочка Кузнецова оставалась одинаково привлекательной в струящихся платьях, которые так и пытались взмыть вверх, обнажая белые бёдра и настины нервы, и в широких толстовках, мешком висящих на тощих плечах. Но тот, кто додумалась нарядить ее в это, сам того не ожидая, открыл новый раздел на порнхабе. Имени Белочки Кузнецовой в костюме елочки. Петрова чувствовала себя Набоковским Гумбертом, задыхаясь от желания то ли потискать мелкую за отъетые на харчах «Пятницы» щёчки, то ли трахнуть, как последнюю блядь, чтобы весь воздух из лёгких выбить и скулить протяжно, на одной ноте заставить. Записывает Наташе многозначительное «пиздец» в голосовое и снова думает, как часто Иисус рассказывал своей Марии Магдалине о несостоявшихся любовных драмах. Или у него с ней мутки были? «А вообще, хуй знает, может он Иуду любил», - думает Настя. Ей бы лучше влюбиться в Наташу. В тёплую, мягкую, чудесную. Или в Билана, с которым шансов ноль, потому что член Петрова себе отращивать ещё не собирается. Но уж точно не пропадать в Белочке Кузнецовой который месяц. И вроде живётся без неё вполне не плохо. В груди не ломит, и мысли почти не преследуют. Только иногда в голову вдруг залетает что-то вроде: «Кто-то тут кого-то предал». Настя - сама себе Иуда. Чувство, что сломала в себе что-то, перекроила, не покидает. Не показывать гнев ее, благо, научили. Жаль только, что избавиться от него так и не помогли. Он, как и прежде, жрет под кожей, чувствуется электричеством на кончиках пальцев. Настя - сама себя распяла. На палящем солнце со сдержанной радостью вколачивала гвозди. Ее Мария Магдалина стояла там и беззвучно рыдала, но взгляда не отводила. Чужое уничтожение всегда завораживает. Белочки Кузнецовой там вообще не было. Она была занята Костьей, Даяной, своим уничтожением. А Петрова все равно боялась оставить ее одну. Поэтому и воскресла.