Однострочники

Пайк пытается выплюнуть её имя, очистить от него рот, а лучше бы и голову; он с ненавистью рычит на волны, но океану всё равно – он бьётся у его икр, непоколебимый и безустанный. Ветер подхватывает буквы и слоги, уносит куда-то далеко, там, где ей самое место; лучше бы она вообще никогда не существовала, потому что... Потому что её имени не должно было появиться в списке, это просто досадная ошибка; Пайк рвёт в клочья ветхую бумагу и бросает обрывки в воду – волны унесут имя, но не миссию, потому что это приказ. Потому что стая полоумных рыбин со стеклянными глазами решила, что она предоставит угрозу; четыре буквы, как их не сложи, получается имя. Пайк кричит, но никто не слышит призраков, а океану всё ещё нет до своего сына никакого дела. Список снова скручен за поясом, такой же обманчиво трухлявый и исчерченный. Из благородства засечки делают на оружии, а не на бумаге, так зачем же из раза в раз демонстрировать ему все заслуги? Чувство, что его предали снова, вспарывает старые раны, вонзает в самое сердце ядовитый нож, и будто бы оно снова бьётся, да, Пайк, тебе точно не кажется? Её имя самое короткое в списке, потому что у неё нет ни фамилии, ни звания, ничего, потому что Пайк знает, кто именно стал его следующей целью, потому что ему заведомо известно, чем всё закончится. Во рту будто бы застряла медуза: склизкая, холодная, студенистая, её не выплюнуть и не проглотить, мерзко и гадко, она перекатывается на языке и застревает между зубов. Он догадывается самым краешком сознания, самым неуловимым предчувствием: океан дал ему испытание, докажи, мол, что ты достоин стать по-настоящему грозой всех вод, докажи, что ты мой раб, моя воля и слово моё для тебя закон. Ветер треплет красную тряпку, морозит голую кожу, как у бесчешуйчатой рыбы, только Пайк родился на земле и всегда будет чужим в океане, что бы ему там ни обещали подводные гады. Он как скумбрия, выкинутая на берег, или как крыса, утонувшая вместе с кораблём. Имя не зачёркнуто, и руки Пайка дрожат, потому что он не откладывает дела первостепенной важности, а сейчас медлит, подставляет лицо крупным ледяным каплям, смотрит в свинцово-непроглядную даль горизонта, вода, вода и вода вокруг на многие километры. А обернись – разделанные туши и гниль. Его зажали в тиски, не убежать от прошлого и не убежать от будущего, неустанно настигающего четырьмя незачёркнутыми буквами. В кинжале из акульей кости нет отражения, никто не посмотрит обвиняющим взглядом; пенящейся океан вонючей жижей хлещет по сапогам. Медуза бьёт током, словно хлыстом по внутренностям, поторапливает, прибой нашёптывает ему всё громче и громче, напоминает о миссии, о долге и, конечно, о любимом – о мести. Разве это не она заклинала челюстозубов напасть? Разве это не она смотрела на тебя из глубины, пока чудища кромсали тело на куски? Разве это не она своей порочной магией разорвала канат? Выходит, что всё это время он убивал не тех. Жаль и всё равно одновременно. Горечь от лицемерия он списывает на злость, неуверенность – на обманчивые чары морской ведьмы. Имя приходится как нельзя кстати: он уже начал забывать, о ком думал. Медуза сползает по пищеводу до самого желудка, и там она чувствуется куда естественнее: ничто не вынудит Пайка изменить своему делу. Сразу дышится свободнее, когда ничего не застряло во рту; легче двигаться, когда знаешь куда: шёпот подсказывает верный путь. Испуганный взгляд широко распахнутых оранжевых глаз словно плещет кислотой в лицо; короткие четыре буквы на выдохе, такие не похожие на те, что в списке, такие наполненные фальшивой надеждой. Ведьма не защищается, потому что думает, что всё обойдётся опять. Впрочем – имя зачёркивается.