кометы

— Мама, у тебя есть время поговорить? — спрашивает Вилли после вечернего собрания во дворце. Сегодня они засиделись на час дольше положенного, обсуждая коронацию. За окном уже начали сгущаться сумерки.  Королева поспешно складывает какие-то бумаги в папку и передает её стоящему рядом Яну Олафу.  — Что-то срочное? — вздыхает она.  — Да.  Мама окидывает его пытливым взглядом, в котором читается легкое беспокойство. Обычно Вилли самым первым покидает собрания, наспех прощаясь со всеми присутствующими.  — Хорошо, — кивает она.  Они поднимаются в уютную гостиную на третьем этаже. Здесь растоплен камин и горят два торшера рядом с диваном. Обстановка, несомненно, роскошная, но в то же время домашняя. Возможно, из-за потрескивающих в очаге поленьев или из-за небольших размеров самой комнаты.  — О чем ты хочешь поговорить? — спрашивает королева, опускаясь на диван напротив камина.  Вилли набирает побольше воздуха в грудь.  — Я сделал татуировку, — быстро признается он, наблюдая, как брови матери ползут вверх. — В память об Эрике.  Королева молча смотрит на него несколько секунд, пытаясь осмыслить сказанное. Наверное, ему стоило выбрать другой день для этого разговора — откровенные признания после мучительно длинного собрания вряд ли принесут умиротворение. Но Вилли пообещал себе, что скажет сегодня. А отсрочка в два-три дня не прибавила бы ему ни капли храбрости.  — Что ж, это, конечно, неожиданно, но… ладно, — кивает королева. — Покажешь мне?  Он несмело растегивает сначала одну пуговицу на рубашке, потом ещё три, уже с большей решимостью. Наконец, из-под светло-голубой ткани выглядывают чернильные звезды на левой ключице. Сначала тоже как будто бы слишком робкие, потом изумляющие своим изяществом и тонкостью линий, когда Вилли разворачивается так, чтобы на кожу падал свет от камина. Мама наклоняется ближе, проводя кончиками пальцев по выразительным линиям, и он чувствует запах её цветочных духов — такой знакомый, прямо из детства. Против воли что-то засаднило в груди, как будто звезды на ключице посыпались вниз и слегка обожгли ребра.  — Красиво, — с легкой улыбкой говорит она. — Талантливая работа.  Потом она отворачивается и не моргая смотрит на пламя в камине, пока Вилли застегивает рубашку. Он впервые видит мамину усталость, когда снова поднимает взгляд. Эти опущенные плечи, которые никогда не заметны на публике, глубокие тени и тонкие морщинки под глазами. Вилли привык видеть её сильной и строгой на собраниях, привык видеть обворожительной в парадных холлах перед гостями, но никак не такой хрупкой и измотанной в тусклом свете камина.  — Я тоже по нему очень скучаю, — вдруг признается королева, и Вилли замечает грустный блеск в её глазах.  Ему кажется, что боль от потери не проходит со временем, только немного выцветает, как старая фотография. Или перегорает, осыпаясь пеплом в сердце. Но никогда не уходит совсем.  — Есть ещё кое-что… — несмело добавляет он.  — Да?  — Я… думаю, что я влюбился, — ему кажется, что это звучит так нелепо и по-детски. Даже щеки слегка розовеют.  Но мама только понимающе улыбается в ответ.  — Я знаю, — просто говорит она. — Думаешь, я не заметила, как подозрительно у тебя блестят глаза в последнее время и как ты постоянно отвлекаешься на телефон на собраниях?  Вилли смущенно опускает в пол глаза. Он никак не мог подумать, что всё настолько очевидно.  — Расскажешь, кто это? — просит королева.  Вот только эта просьба звучит совсем не по-королевски. Не с нажимом, а с заботой и нежностью. Даже с какой-то нерешительностью. Ему кажется, что мама поняла бы, даже если он отказался отвечать. И всё таки… Вилли считает до пяти, прежде чем признаться:  — Мой тату-мастер. Его зовут Симон.  Он совершенно не дышит, всматриваясь в мамино лицо. Отчаянно пытается понять, о чем она думает, прочитать хотя бы глазам. Но королева только смотрит в пол и слишком долго молчит. Вилли повторяет про себя, как мантру, «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста», сам не зная зачем.  Пожалуйста, скажи хоть пару слов. Или хотя бы взгляд подними. Я ведь всё по глазам пойму. Всё-всё.  — И у вас это серьезно? — наконец тихо говорит она. — Ты его по-настоящему любишь? — Думаю, да. Он отвечает твердо, несмотря на противно леденеющие внутренности.  — Не пойми меня неправильно, Вилли, я совсем не против, что Симон — парень или тату-мастер. — Мама нежно берет его за руку и теперь уже смотрит прямо в глаза. — Я рада за тебя, правда, — улыбается она. — Но ты хоть представляешь, как трудно вам будет после твоей коронации?  — Знаю, — вздыхает он, сжимая мамину ладонь. — Но я не смогу от этого отказаться, — голос предательски ломается в конце фразы.  Не смогу. Не смогу просыпаться по выходным без его поцелуев и кофе на террасе. Не смогу засыпать по вечерам без его объятий и долгих разговоров. Не смогу без его музыки, без рисунков, оставленных на полях каких-то бумаг для собраний. Не смогу без поздних встреч в тату-салоне после закрытия. Не смогу без глаз цвета шоколада и без губ, которые хочется целовать каждый день.  Мама, должно быть, без труда читает это всё у него на его лице. Слово за словом, строчка за строчкой, прямо черным по белому. И смотрит она так, как никогда на него не смотрела. С щемящей нежностью, удивлением и блестящим где-то в глубине восхищением.  — Ты сделал очень смелый выбор, — ласково говорит она спустя несколько секунд. — Я просто не хочу, чтобы потом тебе было больно… Но, в конце концов, мы не выбираем, в кого влюбляться. Знай, что я всегда рядом.  Вилли кладет голову маме на плечо, в воздухе витают нотки её цветочных духов, а ему как будто снова семь. Они сидят в тишине какое-то время, глядя на язычки пламени в камине. Странно, но он даже не может вспомнить, когда в последний раз они с мамой разговаривали вот так вот по душам. Он сильно отдалился после смерти Эрика, а потом ещё сильнее после переезда в квартиру. Дело в том, что каждый день видя перед собой королеву — на собраниях, званых ужинах и банкетах — он совсем забыл о том, что она также была его мамой. — Мам, помнишь наш домик в Дуведе? — тихо спрашивает Вилли напоследок.  — Конечно, а что?  — Можно я туда съезжу на выходные?  — С Симоном? — догадывается она.  — Да. Ему отчаянно нужны эти несколько дней свободы. Ему нужно сбежать. От зорких глаз папарацци, из города, в котором он как в клетке, из дворца, хозяином которого он вот-вот станет.  — Хорошо, я отдам тебе ключи. 

***

Тем же вечером он отправляется в тату-салон. Они с Симоном договорились встретиться в половину девятого, и Вилли уже опаздывает из-за затянувшегося собрания. Хотелось попросить Эрна мчаться со скоростью света по городским проспектам, а все светофоры гореть только зеленым. Хотелось лететь. Прямо к Симону. Прямо в его объятия. Это и есть любовь?  Шофер, наконец, сворачивает на знакомую улочку, которая кажется совершенно пустынной, но всё равно слишком уютной и родной в неподвижном свете фонарей. Все магазинчики рядом с тату-салоном уже закрылись, работает только пекарня на углу, и сияют окна жилых домов напротив.  Вилли выходит из машины, полной грудью вдыхая сладкий воздух летних сумерек, и уже делает несколько широких торопливых шагов к двери, но зачем-то останавливается в самую последнюю секунду. Замирает с улыбкой на лице, увидев Симона через стекло и обводит взглядом стены тату-салона, залитые теплым светом. Кажется, совсем недавно он побывал здесь впервые с Фелис, и в студии почти ничего не изменилось. Только на стену повесили гирлянду и несколько новых рисунков, но полузасохший цветок на полке тот же самый и вот он, Симон, точно так же сосредоточенно смотрящий в ноутбук.  Вилли почему-то кажется, что всё происходящее — сон. Как-то слишком спокойно на душе, и всё кажется каким-то правильным. Как будто наконец сложился пазл, который он собирал всю жизнь. Может ли быть, чтобы всё было насколько хорошо? Вот так вот просто. Без всяких подвохов.  Ответ находится сам собой: с Симоном — может.  Наконец, принц толкает дверь и делает шаг внутрь. Симон целует его вместо ненужного «привет», и сердце Вилли радостно подпрыгивает в груди. Они проходят по коридору к двери с табличкой «только для персонала», которую Нильс прикрепил сюда лично. Хозяин студии пока что не знает, что эта надпись была нагло проигнорирована несчетное количество раз. Они как обычно заказывают доставку, и Эриксон достает две бутылки пива из мини-бара.  — Как прошел твой последний экзамен? — спрашивает Вилли, собирая вилкой пасту из картонного контейнера. Он не ел ничего с самого утра, переживая — как оказалось, напрасно, — насчет разговора с мамой.  — Ну… было чертовски сложно, — признается Симон. — Но я справился. Две бессонные ночи не прошли даром.  Вилли улыбается в ответ. Он не сомневался в нем ни капли.  — По-моему, ты заслужил отдых. Хочешь, поговорю с Нильсом и скажу, что дать тебе отпуск — королевский приказ? — Было бы неплохо, — смеется Симон.  — А если серьезно… давай уедем на выходные из Стокгольма?  Эриксон поднимает на него наполненный любопытством взгляд.  — Куда?  — Помнишь, я рассказывал про домик в горах? — спрашивает Вилли. — Он находится в маленькой деревушке. Зимой там бывает много туристов из-за горнолыжки, но сейчас — тишина.  — Значит, только ты, я и горы? — воодушевленно улыбается Симон.  И эта улыбка, черт возьми, невероятно заразительна. Вилли копирует её точь-в-точь, сам того не осознавая.  — Да.  Он уже давно хотел съездить в Дувед, снова попасть в эту живописную сказку с пейзажами с картинки. Там, в окружении высоких заснеженных горных вершин, прошли самые лучшие мгновения его детства. Мы всегда стремимся вернуться туда, где были счастливы. Вилли уже может составить собственный топ: терраса его квартиры, библиотека музыкальной академии, тату-салон. Поездку в Дувед он откладывал слишком долго. И вовсе не из-за утомительной дороги, плотного графика или неподходящей погоды. Ему было страшно. В последний раз они были там с Эриком, и Вилли боялся, что пустота внутри, эта глубокая черная дыра, просто сожрет его живьем.  Рядом с Симоном всё меняется: его страхи прячутся куда-то далеко-далеко, а черные дыры блекнут под ярким звездным светом.  — Помнишь, тогда на террасе ты спрашивал меня, чего я боюсь, — когда они заканчивают ужин, говорит Вилли. —  Теперь твоя очередь ответить.  Симон молчит пару секунд, а потом, глядя в глаза, отвечает совершенно серьезно:  — Потерять тебя.  Эриксон вспоминает свои механические две недели без Вилли, и ему хочется приписать к ним пометку: острожно, не повторять. Выполнено одним придурком.  Но «потерять» — их общий страх. Значит и бороться с ним они будут вместе. 

***

В пятницу вечером они складывают наспех собранные сумки с вещами в багажник внедорожника и отправляются в путь. За рулем, конечно, Симон. Ехать предстоит часа три-четыре, но они должны успеть до того, как совсем стемнеет. На выезде из Стокгольма они включают общий плейлист с любимыми песнями, а с музыкой и разговорами дорога совсем не кажется утомительной. Симон рассказывает о том, как сестра давала ему первые уроки вождения и как он с легкостью сдал экзамен на права благодаря ей же, Вилли описывает небольшое горное озеро в Дуведе, спрятанное между холмов. «Мы обязательно должны туда сходить. Тебе понравится», — добавляет он.  Вилли совершенно не смущаясь любуется профилем Симона, сосредоточенно следящего за дорогой. Золотые лучи уходящего солнца ложатся на его длинные ресницы и завитки волос, пляшут на коже в районе шеи, где извиваются темные линии татуировок.  — Хватит на меня так смотреть, — с улыбкой просит Симон, всё так же глядя на дорогу перед собой. — Ты меня отвлекаешь.  Вилли отводит взгляд только через пару секунд, пересилив себя, и смотрит теперь уже в окно.  С каждым километром, с каждой прослушанной песней и дорожным знаком, оставленным позади, Стокгольм исчезал где-то далеко за спиной, уступая место пологим холмам, бескрайним полям и изредка встречавшимся фермам. Но самым волшебным было небо — голубоватое, с нежно-розовой полосой заката у горизонта. Огромное. Бесконечное. Такого нет в Стокгольме.  Когда они останавливаются на заправке на полпути, чтобы выпить кофе, Вилли делает глубокий вдох. И в этом вдохе смешиваются сотни запахов — резкость бензина, бодрость только что сваренного американо, свежесть травы с поля неподалеку, аромат диких цветов, сладость летних сумерек, и — самое главное — свобода.  Он мог бы сейчас отрастить крылья, подняться высоко-высоко туда, в бескрайнее небо и раствориться где-то над вершинами гор.  Вилли целует Симона, перед тем как снова сесть в машину. Вдалеке на горизонте — горы, справа — небольшой перелесок и поле, сверху — небо, а в сердце — нежность. Разве нужно что-то ещё для счастья?  Они въезжают в Дувед, когда уже на горные склоны опускаются сумерки и на небе, которое как будто бы стало чуточку ближе, начинают сиять звезды. Они минуют единственный большой супермаркет справа и дальше движутся по дороге с двухэтажными домиками, рассыпанными по бокам. — Поверни здесь налево, — говорит Вилли. Маршрут он прекрасно помнит даже спустя несколько лет.  Ещё пару километров они поднимаются вверх по пологому горному склону, оставив позади несколько коттеджей и небольшой перелесок. Наконец, в поле зрения показывается двухэтажный домик с террасой из темного дерева.  — Приехали.  Сквозь лобовое стекло Симон сразу замечает на крыльце женщину лет пятидесяти с мягкими чертами лица. Наверное, она ухаживала за домом в отсутствие хозяев. Вилли выходит, едва он останавливает машину, и женщина, слишком шустро для своего возраста спустившись с крыльца, тут же заключает его в крепкие объятия.  Сам Эриксон не спешит выбираться из внедорожника. Кажется чем-то неправильным прерывать эту трогательную встречу. Он только чуть-чуть приоткрывает окно, чтобы вдохнуть чарующий горный воздух, но даже отсюда четко слышит обрывки разговора в ночной тишине.  — Боже мой, Вилли, как ты подрос… — оглядывая принца с головы до ног, говорит женщина, — и похорошел тоже. Как же много времени прошло… — Я скучал, Вильма.  Принц стоял к нему спиной, но Симон научился слышать улыбку в его голосе. И сейчас он уверен, что она там, у него на губах. Теплая, искренняя, настоящая. Улыбка не с экрана телевизора. Не заученная для прессы, а взятая прямиком из сердца.  — Как идут дела в Стокгольме? Как родители? — продолжает щебетать женщина. — В следующий раз бери с собой маму, уверена, ей не помешает отвлечься на пару дней.  — Она как всегда много работает, это точно… Симон закрывает окно, наконец убедив себя, что подслушивать не стоит. Эта женщина точно не была для Вилли просто прислугой, она — полноценная часть семьи. И даже несколько лет разлуки не смогли этого изменить.  Эриксон достает из кармана телефон и набирает номер Аюба. Сигнал здесь слабый, но к счастью (или к сожалению?), они не остались в полной недосягаемости для остального мира. Симон сообщает другу, что они добрались в целости и сохранности и обещает послать парочку фотографий.  — Ладно дружище, уже поздно, я наверно буду ложиться, — на прощание добавляет Аюб. — Не буду желать тебе спокойной ночи, потому что вы с принцем явно найдете занятие поинтереснее, чем спать. — Иди ты, — со смехом говорит Симон вместо «пока».  Через стекло он замечает, как Вильма передает принцу ключи от дома и ещё раз обнимает его на прощание. Симон не спеша выбирается из машины и делает несколько шагов навстречу женщине, разминая ноги. Ему кажется, что Вилли нужно дать несколько минут наедине. Это место для него слишком личное, сокровенное, Эриксону не хочется разрушать момент воссоединения. Поэтому, когда к нему подходит Вильма, Симон заводит какой-то незначительный разговор о красоте местных пейзажей, издалека наблюдая, как Вилли исчезает за дверью дома.  Внутри слишком тихо.  Это первая мысль, которая приходит в голову, когда Вильгельм заходит внутрь. Он снимает обувь, быстро оглядывает прихожую, пытается вспомнить, где обычно мама с папой оставляли ключи. Почему-то это кажется слишком важным.  На одном из крючков для одежды?  Нет. Точно нет. Раньше они все были заняты.  На одной из полок в шкафу?  Нет. Забиты каким-то хламом.  Наконец, он сдается и просто засовывает ключи в карман джинсов. Вилли делает несколько шагов из прихожей в гостиную, и дом оживает. Слышится такой до боли знакомый скрип деревянных половиц. Потом он тянется к выключателю на стене, и старая люстра освещает просторную гостиную.  Здесь всё на своих местах. Это кажется странным, даже немного диким. Он не был здесь четыре года, столько всего в жизни произошло, должно же и здесь хотя бы что-нибудь измениться? Взгляд медленно движется по комнате, боясь упустить какую-нибудь важную мелочь. Вот тот самый большой камин, который они растапливали темными зимними вечерами. Пушистый ковер на полу, на котором они всей семьей играли в настольные игры. Старое кресло-качалка в углу, где любил сидеть папа, и совмещенная с гостиной кухня, где мама пекла им блины по утрам. Вот два больших окна, из которых они с Эриком любовались заснеженными хребтами. Они обещали друг другу, что отправятся туда в горный поход с палатками, когда станут немного постарше. Сейчас эти вершины, которые они собирались вместе покорить в детстве, кажутся совершенно недостижимыми. Вилли думал, что уже научился жить без Эрика, но каждый день без него — дорога по крутым горным склонам, где финиш скрывается за густым маревом облаков. Жизнь без Эрика — урок, который, возможно, ему никогда не удастся выучить, путь, который не имеет конца.  Вилли останавливается прямо в центре комнаты и вдыхает родной запах дома — тепла, древесины, хвои и брусничного пирога, который для них всегда готовила Вильма. Он и не догадывался, что запахи могут причинять такую боль. Сердце жалобно замирает в груди на несколько секунд, такое же неподвижное, как эти горы в окне, а шрам внутри, оставшийся после смерти Эрика, снова превращается в открытую рану.  Вильгельм закрывает глаза и опять становится маленьким пятилетним Вилли, простым мальчишкой без забот за душой. Кажется, вот-вот появится Эрик, возьмет его за руку и потянет вверх на горные склоны сквозь заросли высоких сосен. Они будут бродить где-нибудь до темноты, бегать, смеяться, мечтать о будущем, думать, что попросить у мамы на ужин, или как отметить следующий день Рождения. По возвращении на них обязательно будут ругаться родители за то, что слишком далеко ушли. Но Вилли знает, что это ненадолго. Они никогда слишком долго не злились. Здесь родители тоже становилась счастливее, как будто ветер уносил все проблемы куда-то далеко за горизонт. Как будто любовь рождалась здесь заново.  Вилли открывает глаза, и картинка из детства тает за секунду, как мираж. Эрик больше не придет и не возьмет его за руку. Его больше нет. И даже это место, не важно насколько оно было волшебным, не сможет его вернуть.  И всё-таки он был здесь: и в этой гостиной, и на террасе, где они вместе смотрели на звезды, и в их детской спальне со смешными рисунками на стенах, и на склонах холмов, и между соснами позади дома, и в легком шелесте ветра. Да, он был здесь. В сердце Вилли, в его воспоминаниях, в маленькой вселенной на ключице.  — Ты как? — слышит Вилли голос Симона за спиной.  — В порядке, — тихо отвечает он, не оборачиваясь.  Эриксон подходит ближе, обнимая его со спины. Вилли чувствует тепло его рук у себя на груди и наконец делает вдох.  Сегодня он понимает, что шрамы от прошлого не нужно прятать и не нужно пытаться лечить, — их нужно любить точно так же как, как всё лучшее, что есть у тебя внутри и снаружи. Любить через боль, сквозь слезы в глазах, любить, даже если они разбивают сердце.  — Давай поужинаем? — предлагает он. — Вильма испекла брусничный пирог к нашему приезду.  Они поднимаются на террасу на втором этаже, и Симон замирает, завоженный открывшимся видом. Далеко внизу виднеются домики Дуведа в огнях и извивается дорога, по которой они приехали. А выше — только горы. Горы и небо с сотнями, тысячами, миллиардами сверкающих звезд на подернутом сумерками небосклоне.  Они ужинают домашним пирогом с брусникой, запивая его горячим чаем с какими-то горными травами. Вилли рассказывает всякие истории из детства, и Симону очень-очень нравится видеть его таким не по-королевски уязвимым.  — Кстати, Вильма приглашала нас завтра на ужин, — вспоминает принц, согревая ладони о чашку с чаем.  — Ради такого пирога я готов идти куда угодно, — без лишних раздумий соглашается Эриксон. — Где она живет?  — Помнишь последний домик, который мы проезжали? Чуть ниже нашего по горному склону.  У Симона особо не было возможности смотреть по сторонам во время дороги, но яркий домик Вильмы было невозможно упустить из виду.  — С большой цветочной клумбой под окнами? — уточняет он.  — Да. Она там всю жизнь прожила. И всегда гордилась, что её дом находится выше всех остальных. Мама рассказывала, что, когда приехали строители класть фундамент нашего коттеджа, Вильма учинила огромный скандал.  — Значит, от ненависти до любви?  — Да, — улыбается Вилли. — Мы с Эриком однажды забрались высоко в горы и потерялись где-то в сосновой роще. Помню, там ещё была река. Именно Вильма нас нашла. Она знает все горные тропы с лучшими видами. Вилли поднимает взгляд вверх, к звездам, которые стали чуточку ближе. Ему кажется, что небо выглядит по-другому, когда там, высоко вдалеке, есть тот, кого ты когда-то очень сильно любил.  — Эрику очень нравилось здесь, — признается он. — Мы часами могли гулять, разглядывая созвездия.  Говорить об этом вслух было странно. Он ни с кем по-настоящему не говорил об Эрике, даже с Фелис. И хотя прошло уже много времени, воспоминания, облеченные в слова, все равно причиняли боль. Но боль не имеет срока годности. Она приходит, не спрашивая разрешения, всегда подкрадывается из-за угла и рвет в клочья сердце. Её невозможно побороть, её нужно пережить.  — Поэтому мини-вселенная? — догадывается Симон.  — Да.  Они оба молчат какое-то время, глядя на горные вершины, вырисовывающиеся в темноте. Такие близкие, и в то же время такие далекие. Здесь, в горах, звезды светят ярче, запахи — насыщеннее, а чувства — сильнее. Здесь жизнь ощущается по-другому. Здесь многие вещи становятся предельно понятными.  Вилли хочется, чтобы их с Симоном сказка закончилась хэппи-эндом, как и все остальные, но он не знает, что будет завтра или через месяц. Глядя в глаза Эриксона, в которых отражаются звезды, он понимает, что по-настоящему важен не конец, а сама история, важно то, что он чувствует сейчас.  — Симон… — шепчет Вилли так, будто находит ответ на какой-то очень важный вопрос. Как будто этот ответ подсказали звезды или нашептал легкий летний ветер. — Я… люблю тебя.  Симон невольно вспоминает тот день, когда они впервые встретились. Тот день, когда все пошло не расписанию. Так вот, у любви тоже нет расписания. Она приходит, не спрашивая разрешения, всегда подкрадывается из-за угла и пускает корни в сердце. Её невозможно побороть, ей можно только целиком отдаться.  — Я тоже тебя люблю, — шепчет в ответ Симон, прежде чем потянуться к его губам.  Счастье похоже на кометы. Оно такое же неуловимое, мимолетное, обманчивое, но самое главное — яркое. Нужно только исхитриться и поймать его.  Сегодня у Вилли получилось. А завтра он обязательно попробует снова, и послезавтра — тоже.