Корни

      — Да ладно тебе. Ты издеваешься!       — Я хоть что-то сказал? — возмутился Оби-Ван. — Да я вообще молчал!       Он рассмеялся и нарочито поднял руки, а Энакин недоверчиво посмотрел на карты. Флэш-рояль. Да он правда издевается!       — Как так-то? Ты всегда побеждаешь! А ведь сабакк — это не только стратегия, но и удача. Ты просто...       — Ну, ну, Энакин, просто признай, — Оби-Ван откинулся на спинку стула и скрестил руки над головой, — я отлично играю.       — Или отлично мухлюешь.       Энакин бросил карты на стол. Десять лет! Десять лет они с Оби-Ваном играют в сабакк, а ему так и не удалось ни разу победить. Это… это нелепо, в конце концов.       Оби-Ван ухмыльнулся и открыл было рот, чтобы что-то ответить, но нахальная улыбка исчезла с его лица. Он посмотрел в иллюминатор: они выходили из гиперпространства — звёзды перестали нестись яркими вспышками. Они приближались к месту назначения — зелёной планете.       — Стьюджон, — сказал Энакин, взглянув туда же, куда смотрел Оби-Ван. — Отсюда выглядит как Альдераан, м?       — Что? А… да, чем-то похоже.       Оби-Ван не отрывал взгляда от приближающейся планеты. Он о чём-то думал — Энакин нечасто видел Оби-Вана таким.       — Ты уже бывал здесь, — сказал Энакин: не вопрос — утверждение.       Оби-Ван только кивнул.       — Давным-давно.       — Что это было за задание?       — Не задание, нет. То было не задание, — сказал Оби-Ван. Наконец он отвернулся от иллюминатора, посмотрел на Энакина, а затем опустил взгляд. — Я тут родился.       — Ты… что?       Энакин и сам не понял, почему удивился: должен же Оби-Ван родиться где-то. Но за годы падаванства и рыцарства он так и не удосужился спросить. Да и джедаев, кажется, это не волновало: дети в храме считали Энакина странным (он ведь там не вырос), поэтому он быстро смекнул, что лучше о семье не говорить. Но ведь где-то они родились, Оби-Ван где-то родился. И от мысли, что учитель не всегда был идеальным джедаем, что он был ребёнком, что у него были родители и дом, что...       — Веришь мне или нет, но я тоже родился, а не выскочил из-под земли взрослым дядькой и со световым мечом наперевес.       — Правда? А я-то думал, люди оттуда и появляются. Должно быть, я пропустил урок о пестиках и тычинках, — сказал Энакин. — А если серьёзно: почему ты не сказал раньше, где родился?       — Мне было три, когда меня нашли, обычно детей в храм забирают раньше, но и в три года ничего не запомнишь. Не о чем говорить тут, — Оби-Ван наклонился к иллюминатору. Он смотрел, как меняется вид снаружи: они поворачивали, чтобы войти в атмосферу. — К тому же неважно, откуда пришёл человек — важно, куда он идёт.       Энакин пожал плечами. А по его мнению, это неправда. Татуин стал важной и неотъемлемой частью его самого. Он представить не мог, что место его рождения никак на него не повлияло. Нет, решил Энакин, человек приходит откуда-то и идёт куда-то — без того или другого он просто не существует. Не существует без истоков. Без корней.       Но глядя на Оби-Вана, наблюдая, как он смотрит на зелёную поверхность Стьюджона, Энакин всё же задумался: важны ли истоки для того, кто пришёл ниоткуда?

* * *

      Оби-Ван поверить не мог, что их отправили не на очередную битву — всё же война шла — а на обычное задание. Ему казалось, что в последнее время они с Энакином нарасхват. Но это задание было простым. Очередные переговоры — и никаких дроидов. Так почему же ему не по себе?       Приземлились они в столице Стьюджона, хотя столицей городок назвать можно было с трудом. Казалось, кто-то просто понатыкал кирпичных домиков то тут, то там, среди грязи и скал. По улицам ходили люди (и не только). И Оби-Ван вдруг понял, что внимательно вглядывается в каждого — они вместе с Энакином и сенатором Стьюджона шли по центру города — видимо, выискивая знакомое лицо. А ведь его это заботить не должно.       Планета казалось такой тёплой, такой живой: ветер весело шелестел листьями деревьев, издалека доносился детский смех. Пахло кострами, на небе появились две луны. Оби-Вану хотелось вспомнить хоть что-то из того, как он жил здесь. Но, увы, он ничего не помнил, никаких воспоминаний о доме.       — К сожалению, жильё просторнее у нас не найдёшь, — сказала сенатор Стьюджона, Ния, когда они подошли к небольшой кирпичной гостинице на берегу озера. — Но всё же это лучше, чем ночевать на корабле.       — Что бы вы нам ни предложили, мы будем благодарны.       Едва слова сорвались с губ Оби-Вана, как что-то щёлкнуло в голове.       Запах...       И он вспомнил.       Кухня. Ему три года, он сидит на детском стуле. Его руки перепачканы ягодным соком. Из открытого окна дует ветер...       — Всё нормально?       Оби-Ван даже не заметил, что замер и остановился. И Энакин, и сенатор Ния смотрели на него нахмурившись.       — Сенатор, — медленно сказал Оби-Ван, — что это за запах?       — Наверное, вы про вилинику? — ответила она, глубоко вдохнув. — Я настолько привыкла к запаху, что уже и не замечаю его. Но да, мы совсем недалеко от полей. Ягоды родом со Стьюджона, одно из наших лакомств. Ещё из них делают отличную выпивку, смею добавить.       «Вилиника», — повторил про себя Оби-Ван. Воспоминания уже почти улетучились из головы, они ускользали, стоило задумываться о них. Быть может, он вспомнит не только кухню и ягоды. Может, он вспомнит родителей? Они ведь должны у него быть?       «Всё, хватит, — тут же отругал себя Оби-Ван, — не до́лжно джедаю думать о семье».       Он шёл за сенатором Нией и Энакином в гостиницу, стараясь убедить себя, что ему нет никакого дела до семьи.

* * *

      Оби-Ван только повесил плащ в шкаф, а Энакин уже плюхнулся на кровать.       — Итак, — сказал Энакин, — мы далеко?       Оби-Ван закрыл шкаф и теперь начал укладывать запасное бельё.       — Далеко от чего?       — От твоего дома. Он ведь недалеко от столицы?       — Храм — мой дом, Энакин.       — Ты прекрасно меня понял.       Оби-Ван вздохнул. Все его притворство насмарку. Он кивнул, специально не смотря Энакину в глаза.       — Думаю, недалеко, — ответил он. — Я правда не помню.       — Завтра до переговоров у нас будет уйма времени — мы должны наведаться к тебе домой. Завтра утром мы встанем, отправимся к твоим родителям, пообедаем с ними, и у нас даже время останется, чтобы...       — Нет. Мы никуда не пойдём. Мы здесь на задании, и больше нас ничего не касается.       Энакин сел и свесил ноги с кровати.       — Ты серьёзно? Тебе что, совсем неинтересно? — спросил он. — Кем они работают, какие они люди? От кого из родителей ты получил цвет волос, глаз или...       — Я не собираюсь тратить время, чтобы заводить знакомства и новые привязанности, — отрезал Оби-Ван. — И уж точно я не буду переходить границу дозволенного на задании.       — Привязанности, шмуязонности. Наверняка возможности встретить семью у тебя больше не будет. И ты решил растратить её на что? Перечитывание отчётов для задания?       Разложив вещи, Оби-Ван зло забросил чемодан под двуспальную кровать. Быть может, не стоило его швырять так сильно?       Оби-Ван не собирался говорить о семье. И он не будет. Энакину хотелось любви и заботы, и он думал, что Оби-Вану это тоже нужно. А ему это не нужно: он не собирался встречать с родителями. Не собирался же?       Он медленно вдохнул, скинул сапоги и начал расстёгивать ремень.       — Энакин, я даже не знаю, живы ли они ещё. Может, они умерли тридцать лет назад или давно позабыли обо мне. — Он скинул робу и натянул ночную рубашку. — В любом случае, — продолжил он, — я не знаю, и меня это незнание никак не волнует.       — Но...       — И узнавать я ничего не собираюсь, — перебил Энакина Оби-Ван, — как того и желает Сила.       Оби-Ван забрался в кровать, не обращая внимания на озадаченный взгляд Энакина. Он буквально чувствовал, что Энакин собирался возразить: от него расходились волны возмущения. Но Оби-Ван лёг на бок, отворачиваясь от бывшего падавана, мол, разговаривать он больше не собирался.       — Спокойной ночи. Завтра много дел — нам лучше хорошенько отдохнуть.       Он закрыл глаза и притворился спящим. Даже лёжа на кровати с закрытыми глазами, он чувствовал взгляд Энакина — тот так и остался сидеть не раздевшись. Затем послышались шорохи, шаги, и наконец в комнате стало темно и тихо.       Оби-Ван лежал и слушал, как постепенно дыхание Энакина становится глубоким и ровным. Вдруг он понял, что он снова пытается вспомнить хоть что-то, ухватиться за ощущения нежности, заботы, семьи и дома. Он уснул, и снились ему ягоды и кухонные занавески. Снилась любовь, о которой знать ему было нельзя.