Стокгольмский двойной

— Саш! Саша! — слышу я за спиной голос Антона. Сдерживаю порыв повернуться: не хочется спускать ему с рук то, что он молчал все выходные. Торопливые шаги приближаются, и Антон кладет мне руку на плечо. — Да постой ты! Сбрасываю его руку, не замедляя шаг. — Не могу. Я вообще-то в школу опаздываю, — очень стараюсь, чтоб это звучало максимально безразлично, но обида прокрадывается в мой голос. — Давай опаздывать вместе. Антон подается вперед, и передо мной предстает его голливудская улыбка. Отвечать я не хочу, оно само вырывается: — Опаздывать вместе, а вечеринки врозь? Господи, ну что за идиотка! Кто за язык-то тянет? Я не его девушка, и даже не его подруга, — всего лишь репетитор. Нет ничего обидного в том, что репетитора не позвали на тусовку. Антон ведет себя логично, я — нет. Вдыхаю и жду, когда он пошлет меня нахер, как не в меру зарвавшуюся девицу, которая бог знает что себе напридумывала. Но он останавливает меня и разворачивает к себе. — Саш, это не то, что ты подумала. Я фыркаю от набившей оскомину клишированной фразы из плохих мелодрам. Но — черт побери! — она работает, и мне становится интересно, что же это «то» и что, по его мнению, подумала я. Поэтому стою и не вырываюсь. — Это ты о чем? — делая удивленное лицо, спрашиваю я. Вика всегда говорит, что из меня плохая актриса. Подтверждение этому я вижу в снисходительной улыбке Антона, которая тут же меняется на виноватую. — Прости меня… Просто там была публика… В общем, не та, с которой тебе стоит знакомиться… — Очень мило, что ты решил это за меня, — бросаю я, как самое страшное обвинение. Он мнется и не знает, что ответить, тогда я продолжаю: — Без тебя поняла, что такая чмошница, как я, не ровня им. Антон пытается им возразить, но бесполезно — мой язык уже начал работать против меня: — Я и не ожидала, что буду когда-либо приглашена на вечеринку самого Новодворцева. Не такая уж я и дура. Но мне показалось, что ты мне кое-что обещал. — Ах, это… — Антон мрачнеет. — Понимаешь, все затянулось. А потом жуткое похмелье, — он снова виновато улыбается. — Еле оклемался сегодня, хотел даже в школу не идти… — Отмазка засчитана, — отвечаю я и порываюсь уйти, ведь то, что я приняла объяснение еще не значит, что согласилась простить. В конце концов набрать в мессенджере пару слов о смене планов можно даже при смерти. Антон удерживает меня на месте: — Саш, пожалуйста. Я натупил, да, но больше такого не повторится. — Очень рада, — впускаю в свой голос максимальное количество яда и снова пытаюсь вырваться. — Что мне сделать, чтоб ты меня простила? Снова шаблонное мелодраматичное говно, и снова оно срабатывает. Злюсь на Антона за дешевые трюки, злюсь на себя за то, что ведусь на них. Но все равно быть дурой не хочется. Пусть хотя бы объяснит, что к чему. Хотя я уже не уверена, что хочу это знать. — Держи свое слово! — выпаливаю я. — Ты можешь рассказать мне все сейчас. Он вздыхает, будто я убила его последнюю надежду. Потом хватает за руку и тащит куда-то. Судя по тому, как мы преодолеваем один за другим переулки, ведущие на дамбу, тащит он меня явно не в школу. — Эй, куда мы? — интересуюсь я, хотя поджилки у меня прилично трясутся. Не то чтобы я боялась Антона, но… — Это разговор без свидетелей, — отвечает он, еще больше пугая меня. Но вдруг сжимает крепче мою руку и шепчет: — Не бойся, глупенькая, мы просто ищем укромное место. Этим местом оказывается заброшенный причал на местной речке-вонючке, заросшей илом и камышами. Мы садимся на ветхое бревно, и Антон достает пачку сигарет. Протягивает мне. — Я не… — начинаю, но он меня обрывает: — Точно. Ты же хорошая девочка. В его словах я не слышу насмешки, одно сожаление. Ему не нравится, что я хорошая девочка, или это способ показать, что я не его круга? Или… это вообще ничего не значит, а я себе все напридумывала? Он закуривает не с первого раза — руки его дрожат, и зажигалка не слушается. Последствия похмелья или он сильно нервничает? Я, как никогда в жизни, хочу сейчас прочитать его мысли, разгадать его. Но, увы, в этом я полная бездарность. — Спрашивай, — бросает он и выпускает в пасмурное небо струю дыма. А я вдруг теряюсь. На языке вертится лишь один вопрос: «Кто мы друг другу?», но его хочется задавать меньше всего. Антон смотрит куда-то мимо меня, и по выражению его лица я понимаю, что меньше всего он хочет отвечать. Причем на любой вопрос, который, по его мнению, могу задать я. Однако он притащил меня сюда чтоб «без свидетелей» и ждет. Не хочет отвечать, но будет? Интересно. Вдруг я вспоминаю, что предметом этого разговора должен быть тот странный тип, которого я встретила на вечеринке. Забавно, я уже и забыла о нем. Мысли о поведении Антона вытеснили его из моей головы. Если честно, я бы предпочла поговорить о наших отношениях, но интуиция подсказывает, что на эту тему Антон отшутится, а другого шанса разузнать о Солминаторе не будет: видно же, что Антон напряжен так, будто готов тотчас же сорваться с места и убежать, и лишь данное мне обещание держит его здесь. — Кто он? — наконец спрашиваю я. Антон нервно затягивается сигаретой и медленно выпускает дым. Как будто еще не решил до конца, что говорить мне, и тянет время, подбирая слова. — Он страшный человек. Не хочу тебя пугать, но его боится весь город. Не могу сдержаться и усмехаюсь. Я и знать о нем не знала, не то чтобы бояться, а в этом городе моя семья живет уже несколько поколений. Антон как будто читает мои мысли: — Я не о том городе говорю, который знаешь ты. Я о тех, кто сидит в тени. — Вампиры, что ли? — прыскаю я. — Банды, преступники, — отрезает Антон. Голос у него серьезный: — Ты много их знаешь? — Можно подумать, ты их знаешь много… — К сожалению. Струйка дыма снова поднимается в небо, сопровождая мое молчание. — У него есть своя группировка. «Черная Стая». Стоит произнести это название, и самые матерые бандиты поджимают хвосты и скулят. Так что поверь мне, лучше встретиться с вампиром, чем с ним. Я не верю в суперзлодеев и поэтому ехидничаю: — А что он в таком случае делал у тебя? — Стая крышует моего отца. Решает его проблемы. Он зашел встретиться с ним, и мне пришлось пригласить его на вечеринку, вроде как отца подождать. Он согласился, — Антон передергивает плечами. — А что я еще мог сделать? — Допустим, — я все еще не верю его словам, но хочу, чтоб он сам раскрыл ложь. — Мне показалось, что он уходил. — Угу, за бухлом. Вроде как свое присутствие компенсировал. Этот тип любит играть в принципы и благородство. — Его так и зовут — «этот тип»? — Никто не знает, как его зовут. Но в определенных кругах он известен как Зверь. В лицо его, конечно, никто так не называет. Он всем представляется как Эйс. — Вентура? — хмыкаю я. — Теперь понятна зоологическая тематика. — Думаешь, это смешно? Антон щелчком посылает окурок в траву и поджигает новую сигарету. — Думаю, ты преувеличиваешь, — искусно вуалируя слово «врешь», отвечаю я. — Хотел бы… Выражения Антонова лица и горестный вздох тянут сразу на несколько Оскаров. И меня вдруг начинает раздражать этот разговор. Он что, за дуру меня принимает? — Антон, хорош заливать! — не сдерживаюсь я. — Не хочешь говорить правду — так и скажи. Я, конечно, люблю интересные сюжеты, но это перебор. — Знаешь… — говорит Антон, а потом надолго замолкает, будто подбирая слова. — В любой другой бы ситуации я был бы рад, что ты понятия не имеешь о той стороне жизни. И никогда бы ты не узнала о ней от меня… Он снова замолкает. — Но? — спрашиваю я, улавливая за его словами какой-то контекст. — Не знаю… Может, это бред, и я зря переживаю. Зверь мало кого зовет по имени. У него пунктик. А тебя назвал. Хрен его знает, что это значит. Но точно ничего хорошего… Саш, ради своего блага, забудь о нем. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Его слова отзываются во мне внезапной дрожью. Антон переживает обо мне, и, похоже, искренне. Это… странно и ужасно приятно. А еще, кажется, за моей спиной вырастают крылья, и я рискую спросить: — Почему? — Не догадываешься? — Нет. — Неужели? — лукаво улыбается Антон. — Ты ведь умная девочка. Так разговор переходит на более приятную мне тему. На самом деле мне плевать на Зверя и его закидоны. Сейчас есть только одно, что меня интересует: между нами… что? И как чертовски бесит, когда Антон начинает играть в «угадайку»! Конечно, я понимаю, к чему он клонит, но высказать вслух предположение мне страшно. А вдруг я ошибаюсь? Вдруг это вообще шутка? Он как раз из парней того типа, которые не считают зазорным поиграть чужими чувствами. Или нет? Ни черта мне уже не понятно в этом парне. Где правда, где вымысел, а где мои собственные стереотипы — не разобрать. А он сидит, улыбается и ждет, когда я первая откроюсь ему. Не на ту напал! Снова включаю язву: — Боишься, что если со мной что-нибудь случится, ты потеряешь репетитора? — Вот так ты обо мне думаешь? — усмехается он, но в голосе слышно обиду. Антон тщательно размазывает ботинком по земле свой окурок и поднимается. Точно обиделся. Мысленно ругаю себя последними словами. Что, сложно было подыграть, дура? В конце концов ему надоело мое занудство. Он становится передо мной и протягивает руку, чтобы помочь подняться. Намек, что нам пора идти. А я не знаю, как его остановить. Свой шанс я уже профукала. Остается только радоваться, что он не ушел без меня. Вкладываю свою руку в его, рывок — и… Как и первые объятия, свой первый поцелуй я тоже пропускаю. Слишком внезапный, чтобы осознать его. В голове стучит мысль: «Это что сейчас происходит, блядь?». Она настолько громкая и назойливая, что затмевает собой все ощущения. И лишь когда ноги, ставшие вдруг ватными, начинают подкашиваться, рассудок возвращается ко мне. Но уже поздно. Антон отстраняется, заглядывает мне в глаза, а я не знаю, куда их деть, чтоб не было так… неловко? Или, если быть честной, чтобы он не смог увидеть в них, что сделал именно то, чего я так хотела, но даже не надеялась. Антон все-таки заставляет посмотреть на него, подняв мою голову вверх. — Так понятнее? — серьезно спрашивает он. — Угу, — мычу я, еще не совсем вернув контроль над речевым аппаратом. Он удовлетворенно кивает, и мы в полном молчании идем в школу.