Стокгольмский двойной

Я прохожу по узкому темному коридору и оказываюсь в просторной гостиной. Под потолком весело мигают несколько диско-шаров, создавая причудливую игру цвета в такт музыке. Людей в комнате много — не меньше тридцати, и их перемещения сродни броуновскому движению. Застываю на пороге, пытаясь найти взглядом Антона. Это несложно — натренированные на его силуэт глаза тут же выцепляют его из толпы. Он стоит с тремя какими-то расфуфыренными девицами и, судя по их восхищенным физиономиям, рассказывает что-то безумно интересное. Одна из девах указывает в мою сторону кивком, расплываясь в ехидной ухмылке, и меня как током прошибает: зачем, ну зачем я сюда приперлась? Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — здесь я чужая. Неуместная в этой своей потрепанной курточке и домашних спортивках. Как сорняк на шикарной маминой клумбе. Кажется, все эти люди сейчас обернутся и повалят на меня толпой, чтоб убрать раз и навсегда с глаз долой недоразумение по имени Саша. Непроизвольно прижимаю к груди пачку тетрадей, словно они могут меня защитить, и от этого становлюсь еще нелепее. Хорошо, пусть так. Нелепая — еще не тупая, а тупой я буду, если дам деру, пока Антон, сверкая улыбкой, приближается ко мне. И я остаюсь.  — Привет! — он наклоняется близко-близко к моему уху, чтобы перекричать музыку. В ответ только нервно киваю. — Что-то случилось? — продолжает он. Снова нет сил ответить, и я отрицательно трясу головой. Антон выпрямляется, и следующая фраза тонет в музыкальном шуме, но я читаю ее по губам: «Да на тебе лица нет!» Он берет меня за руку и тащит куда-то по лестнице. Мне остается только покорно топать за ним. Мельком вижу свое отражение в висящем на стене громадном зеркале: и правда, краше в гроб кладут. Мы заходим в небольшую комнату, Антон закрывает дверь, одним махом обрубая звуки, тянущиеся за нами хвостом из коридора, и поворачивается ко мне. Я этого не вижу — в комнате темно, хоть глаз выколи, — но чувствую. А еще чувствую, как он нашаривает выключатель, с трудом сдерживаюсь, чтоб не крикнуть: «Не надо! Ты не должен видеть меня такой», и тут же сама удивляюсь своей глупости. Поздно ведь, уже видел. Но какие-то высшие силы слышат мои мольбы, потому что зажженный свет не ослепляет, а медленно окутывает помещение мягким полумраком. — Что с тобой? — спрашивает Антон. Не хочу ничего отвечать. Хочу расплакаться. Хочу его объятий. Хочу, чтоб он прочитал это по моим глазам. Но мало ли чего хочу я. Он ждет ответа. Смотрит пытливо, с интересом. И на меня вдруг накатывает злость: в его взгляде совершенно нет раскаяния, что он не сообщил о своем возвращении, что не позвал меня на вечеринку, что стоял в окружении полуголых девах… Встряхиваю головой, отгоняя подступившие слезы и идиотские мысли. Он тебе ничего не должен, тупая башка! — Н-ничего, — отвечаю то ли ему, то ли себе. Голос предательски теряется где-то в горле, и приходится его откашливать. Теперь он звучит глухо и бесцветно: — Вот, принесла на всякий случай, — протягиваю Антону тетрадки. — Уроки… Если нужно… Одной рукой он берет тетради, другой — перехватывает мое запястье. Думает — убегу? Вообще-то именно это я и собиралась сделать. Телепат хренов. Лучше б прочитал те мысли, про объятия! — Снова холодно? — интересуется он, прищурив глаза. Меня заметно потряхивает, как и тогда, в сентябре. И можно было бы отшутиться, но вдруг понимаю, что одно неправильное слово — и случится взрыв. Воздух в комнате застыл, наэлектризовался, как перед грозой. Передо мной не балбес-двоечник, передо мной другой Антон. Чужой, как и все здесь. Тот, который заставил меня чувствовать себя маленькой глупой девочкой неделю назад. Тот, который сейчас делает это снова. Шутка так и не срывается с моих губ. — Я там… встретила парня… у тебя во дворе… — опуская голову, мямлю я. — Он… жуткий. Я просто испугалась его… Ой, извини, что я так про твоего друга… — Он мне не друг, — голос и взгляд Антона становятся жестче, все меньше и меньше остается в нем от моего одноклассника. — Он заметил тебя? У меня вырывается смешок: — Сложно было не заметить. Он в меня врезался, аж искры из глаз посыпались! Рука Антона судорожно сжимается на моем запястье. — Он что-то сказал? Он… обидел тебя? Ого! Вот этого я не ожидала: никак беспокоится за меня? И лицо побледнело. Или это свет так падает? Но откуда эта странная тревога? — Н-нет, — спешу успокоить я нас обоих. — Он просто помог поднять мне тетрадки. И дверь открыл. И еще такой: «Александра», — склоняюсь в шутовском поклоне, копируя этого Солминатора. Но Антон не оценивает по достоинству мою попытку разрядить обстановку. Он смачно матерится. Но, заметив мой непонимающий взгляд, берет себя в руки. — Тебе нужно уходить. Прямо сейчас. Они скоро вернутся, и ничего хорошего из этого не выйдет. Нельзя больше попадаться ему на глаза. Тебе — нельзя, — я едва что-то понимаю из его сумбурной речи. — Прости, я потом тебе все объясню. Мне обидно и страшно. Страшно и обидно. Не знаю, чего больше. Никогда не думала, что меня выставят с вечеринки только потому, что какой-то стремный тип перебросился со мной парой слов. Но возражать Антону не пытаюсь. Глупо оставаться там, где тебя не надо. А еще я сама не хочу вновь встречаться с тем парнем. И, похоже, Антон напуган не на шутку. Антон провожает меня к самому дому. И это приятно. Еще бы мои чертенята не нашептывали ехидными голосками, что таким образом он хочет убедиться, что я не стану искать встречи с Солминатором под его воротами, чтобы внезапно узнать, что тот парень — милейшей души человек, вернуться на вечеринку и помешать своим присутствием Антону зажигать с девахами. Напоминаю мелкой нечисти, что Антон даже спать с другими девушками может без зазрения совести, ведь мы друг другу никто. Услышав это, гаденыши начинают больно скрести под ребрами своими адскими вилками, обещая вечер, полный навязчивых мыслей. Смешно, но в безуспешной попытке утихомирить своих демонов, совершенно пропускаю то, как Антон прижимает меня к себе, буквально на мгновение. А потом смущенно отступает на несколько шагов, словно сделал что-то непозволительное. — До завтра, — обещает он. Но почему-то мне кажется, что никакого «завтра» не будет. Я почти физически ощущаю, как по нашим отношениям ядовитой гадюкой ползет глубокая трещина. Только никак не пойму: действительно ли сегодня что-то произошло между нами, или это еще одна проделка моих неугомонных чертей? Когда я, наконец, засыпаю под утро, обессилев от тяжелых и абсолютно бесполезных раздумий, мне снится вечеринка. Музыка, толпа, девахи — все на месте. Нет только Антона. Ищу, зову, спрашиваю гостей — никто ничего не знает о нем. И вдруг в толпе глаза. Светлые, почти белые. Следят за каждым моим шагом. Я хочу бежать, но дверь захлопывается прямо у меня перед носом. Толпа растворяется в воздухе, и я остаюсь один на один с этим парнем. Он скалится в улыбке сумасшедшего. — Тебе некуда бежать, — зловеще шелестит он, приближаясь. Мне так страшно, что кажется, душа готова оторваться от тела. Слишком иррационально для реальности. Я отпускаю ее, и выныриваю из сновидения с бешено колотящимся сердцем. На часах полпятого утра. Мой сон длился от силы минут десять. Но вновь уснуть я не могу. Будь проклят этот чертов тип! Словно подтверждая мои дурные предчувствия, Антон не приходит ни назавтра, ни на следующий день. Его мобильный в очередной раз заводит шарманку о том, что «абонент не абонент», а мессенджер неизменно показывает временем последнего визита утро пятницы. За эти выходные я прохожу все стадии горя. В этот раз я даже рада, что Вика занята семейными делами. А кроме нее больше некому интересоваться мной. Так что моя буря не выходит за пределы комнаты. Воскресным вечером приходит сообщение, что набранный номер вышел на связь. Но к тому времени я уже делаю вывод, что Антона я определенно ненавижу, и больше никогда не буду с ним разговаривать. Собираюсь и иду на прогулку, мстительно оставив мобильный дома. Можно, конечно, просто не отвечать на его звонок. Но куда лучше будет, если трубку поднимет мама и скажет, что я ушла без телефона. А нечего думать, что я сижу и жду его! Вон, даже мобилку забыла, настолько он мне был не нужен. Выкуси, Новодворцев! Даже такая сомнительная победа окрыляет меня, и настроение значительно улучшается. Следующие несколько часов мы сидим с Викой на школьном дворе и болтаем о всяких пустяках. Мне дико хочется рассказать подруге о вечеринке, пожаловаться на Антона и похвастать своим решением, но меня одолевают сомнения. Конечно, она поддержит меня, назовет Антона козлом и порадуется, что можно навсегда закрыть тему моих с ним отношений. Однако сколько ни пытаюсь начать этот разговор, слова не лезут из меня, словно боятся быть услышанными. Ведь тогда они превратятся в обещание. А я почему-то этого не хочу. — …а шерстка у него такая мягкая, как… как… не знаю… та серия игрушек с белыми тигрятами, помнишь? — кажется, Вика до сих пор расхваливает щенка хаски, которого подарили ее троюродной сестре. — Угу, — пытаясь сделать вид, что вникаю в ее монолог, бубню я. — Да ты не слушаешь! — больше удивляется, чем возмущается подруга, видимо, искренне полагая, что ничего в мире не может быть важнее шерстки малыша-хаски. — Что с тобой? Я пожимаю плечом: — Ничего. Спать охота. Гоу по домам? Она меряет меня взглядом и зеркалит мой жест: — Ну гоу… Конечно, моя ложь распознается на раз-два. В июле бы снег пошел, если б я легла спать хоть раз до полуночи, и Вика прекрасно об этом осведомлена. Уж не знаю, как она объясняет себе мое поведение, но с расспросами и подколами не пристает. Похоже, все ее мысли в данный момент поглощены щенком. Чувствую к нему благодарность за то, что помог скрыть мой бездарный обман. В свою комнату я врываюсь, как ураган. Руки сами тянутся к телефону. Лампочка индикатора призывно мигает, заставляя сердце замирать. Не зря я спешила! Ведь еще там, на школьной площадке я почувствовала, что меня ждет сюрприз, и засобиралась домой, не в силах томиться от неизвестности. Почему-то меня не смущает, что я радуюсь пропущенному звонку от человека, с кем не собиралась больше иметь ничего общего. Разблокирую телефон. Гребаная распродажа школьных принадлежностей! Это всего лишь письмо с рекламой магазина канцелярии. Какой идиот придумал индикатор с одним цветом лампочки на все случаи жизни? Со злости швыряю телефон на кровать. Вообще-то хочется на пол, раз все равно никто мне не звонит… но мама потом по головке не погладит. На душе так паршиво, что опускаются руки. Никого не хочется видеть, ничего не хочется делать, никуда не хочется идти. Вслед за телефоном плюхаюсь на кровать и безучастно втыкаю в потолок. Сил хватает только на то, чтобы признаться себе (или наоборот, сил не хватает, и поэтому признание не встречает сопротивления. А что не оспорено, то и есть правда). Александра Назарова, ты определенно влюблена в Антона Новодворцева. Нет ничего тупее, чем осознать, что влюбилась в человека, когда точно решила никогда в жизни не общаться с ним. Ржу до истерики, задыхаясь и кашляя.