За пределами каюты

Тошно сидеть в ожидании ответного письма. Всю свою жизнь я не отличался выражением эмоций, чем не мог не похвастаться, но я начал сомневаться в этом со вчерашнего утра. Взяв отставку, я переехал поближе к нему, чтобы мы, если не виделись, то хотя бы писали письма, какого бы они содержания ни были. Правда, на памяти остался один инцидент, заставивший нас писать вестки более изощренным путем. Однажды посланный доктором гонец, видимо, оказался не таким наивным, как остальные. Он смог прочитать содержимое, и поэтому по приходу парень пытался спрятать своё лицо, скрывая румянец. А когда он вручал мне письмо дрожащими пальцами, взгляд витал где-то в стороне. От смущения он что-то промямлил и просто убежал, едва ли не швырнув послание мн4 в лицо. Когда я рассказал доктору о произошедшем, он лишь посмеялся и сказал не воспринимать это всерьёз: очевидно, что его статус был в разы выше, чем у того гонца, и очевидно, что никто не послушает парня. Благо, после нашей с Дэвидом чудной идеи о шифровке писем такого больше не случалось. Вернее, не так — это была его очередная хорошая идея, которую я лишь поддержал. Казалось, других идей у него и не существовало. Вспомнив о том инциденте, я ненароком улыбнулся, даже на миг отвлекся от трепетного ожидания ответного письма. Доктор был человек дисциплины, и это могу с уверенностью сказать я, как человек, должность которого ранее требовала самой строгой организации. И потому Ливси отвечал мне через пару дней, а то и меньше. Я просто не мог не удивляться его скорости. В отличие от меня, доктор остался при деле: все так же разъезжал по всему Бристолю, являясь последней надеждой для больных, да и судьей он остался по-прежнему превосходным. Нередко умудрялся найти время для того, чтобы зайти к кому-нибудь в гости, и такой возможности не упускал ни единый благодарный пациент. Разумеется, если у него вдруг были деньги. Теперь доктор не отвечал мне больше недели. Удивительно, как быстро он смог исчерпать моё терпение, которого на самом деле было предостаточно. Годы нахождения на одном корабле с последними идиотами сыграли мне на руку, однако даже этого опыта сейчас мне было недостаточно.

***

Спустя пару часов безмолвного ожидания я всё же понял, что больше так продолжаться не может. Чувство тревоги только нарастало изнутри с бешеной скоростью, и потому я незамедлительно вышел. Никогда я не был готов признать, что в силу возраста мои возможности если не были ограничены, то хотя бы не могли быть использованными в полную силу. Такое состояние, как сейчас, я переносил с трудом, хоть и не обращал на это внимание. Догнав первую встречную карету, я попросил немедленно привезти меня к тому месту, где доктор, собственно говоря, и жил. Если я не мог дождаться его ответного письма, значит, увижу вживую. И сердце перестанет биться о рёбра, как пойманный в клетку зверь. Как бы тщетно я ни пытался себя успокоить, все было впустую: сердце всё же беспрестанно ныло, а со временем вместе с ним начала ныть и моя некогда простреленная пиратской пулей лопатка. Эту рану залечивал мне доктор, и от одной лишь мысли об этом боль в лопатке только усилилась, и я стиснул зубы. Однако вскоре я перестал ощущать все то, что происходило со мной в этот момент, ибо вновь окунулся в воспоминания, опять же, связанные с ним. Очнулся я на палубе, окружённый сплошной темнотой. Тень двух почти сливающихся друг с другом силуэтов можно разглядеть с трудом. Корабль, на удивление, не пошатывался от колебаний ветра, которые тем временем прекратились и вовсе. — Капитан, — привычная улыбка, что только что была на лице Ливси, вдруг одним махом исчезла. — Я знаю, насколько вы серьезны, ведь это, как-никак, ваше обязательное качество на судне. — Да, — задумчиво ответил я, с легким удивлением переводя взгляд на приятеля. — А что вас смущает, доктор? — Знаете, Смоллетт, — продолжал доктор, — Если вы воспринимаете всерьез каждое сказанное слово, то думаю, отнесетесь серьезно и к моим. — Я весь во внимании, — чувствую, как моё терпение вскоре закончится, а рядом с доктором заканчивалось оно на удивление быстро. — Прошу вас, не тяните, иначе я просто считаю своим долгом повлиять на вас. Доктор наконец рассмеялся. Моё сердце тут же отлегло от одного лишь его смеха. Ещё ни один смех не оказывал столь сильное влияние. Вероятно, это и есть его секретное лекарство. — Что ж... Попробуйте, — он повернулся ко мне лицом в ожидании попыток выдавить из него какое-то признание. Словно он мальчишка, разбивший камнем окно, который даже признаётся так, словно это всего лишь игра. Тогда я резко схватил его за руки и крепко прижал к стене одной из стен каюты, приблизив свое лицо к нему. Тут же я поймал себя на мысли, что получаю удовольствие, видя весь спектр эмоций на его лице. Главным образом, конечно, это было смущение. — Прекратите сейчас же, — выдавил из себя Ливси, нервно отводя взгляд в сторону. — Может, сейчас и ночь, но кто-нибудь в любой момент может выйти. Я несколько ослабил хватку и, не придавая последним его словам значения, аккуратно, но настойчиво обхватил чужой подбородок пальцами и притянул к себе. — А так? — спросил я его. Мужчина в смятении зажмурился. Жар его тела был до чертиков заразителен, поэтому вскоре я почувствовал прилив крови к щекам. Воздуха становилось все меньше. — Капитан, я... — Ливси опустил взгляд и не отводил его от пола, но все-таки осмелился посмотреть мне прямо в глаза, отчего я, несомненно, был удивлен. Эта долгая пауза, сопровождаемая прерывистыми вздохами «пленного», могла бы тянуться еще долго, если бы я не ослабил хватку вновь, хоть и совсем чуть-чуть. Дэвид устремил взгляд на безмятежное море, нервно сглотнул и снова посмотрел на меня. На этот раз менее уверенно. — Я влюблен в вас до потери сознания еще с того момента, как мы только отправлялись к острову. Всю дорогу я всячески пытался выбросить это из головы, ведь это правда звучит, как бред сумасшедшего. А я, уж поверьте мне на слово, разбираюсь в этом превосходно, — тут я не мог не согласиться, хотя все сказанное до этого заставило меня сначала знатно удивиться, а потом вмиг успокоиться, ибо из-за поведения доктора это было более чем ожидаемо. — Я больше не могу обманывать сам себя, что любить себе подобного неправильно. Но надо полагать, что вы... — Что вы мне тоже симпатичны, — я закончил за него. — Получается, мы оба с вами больны, доктор. Какая жалость. В таком положении мы стояли еще долго, пока оба не рассмеялись, нарушив безмолвие на корабле.