За пределами каюты

Эти воспоминания подействовали на меня, как самое крепкое усыпительное средство, а потому всю оставшуюся дорогу я проспал. Кажется, и во сне я не упустил из памяти ни одного момента, где мы с доктором проводим время вместе. Как бы я ни любил морское дело, которому посвятил свою жизнь еще с давней молодости, не могу сказать, что жалею о своей отставке. Дороже мне стало знать, все ли в порядке с Ливси, который за всю экспедицию стал мне самым ценным, что у меня может быть. По правде говоря, было необычайно стыдно признавать симпатию к нему. Однако на женщин я в обычной жизни не заглядывался, да и не успевал: в морском деле женщина не была необходима от слова совсем. Всю жизнь я общался по большей части с мужчинами. Стольких людей я повидал в своей жизни, а полюбил именно одного из них. Полюбил горячо и трепетно, да так, что невольно начинал нервничать, когда Дэвид приходил ко мне в каюту за чем-то важным или просто за душевным разговором с пылающими трубками на пáру. Временами казалось, что доктор испытывает ко мне приблизительно те же самые чувства, но каждый раз, как только мысль доходила до подобного, я переключался на что-нибудь другое. Ибо полагал, что рассчитывать мне в данном случае не на что. Дэвид был чертовски обаятелен: его лучезарная улыбка, веселое попыхивание трубки, зажатой меж зубов; его общительность — все это не могло не привлекать женщин. Да и меня, по всей видимости, в том числе. Благо, после происшествия глубокой ночью я убедился в обратном. С момента того разговора прошло две недели, ибо обратный путь был не из близких. Каждый вечер мы проводили примерно так: собирались в капитанской каюте, временами только вдвоем, а временами к нам забегал сквайр или даже юнга. После звона рюмок с гравировками сладкий, как патока, напиток, оснащал вкусом и вызывал дрожь от внезапно наступившего удовольствия. О чем только речь ни шла: как о впечатлениях после столь сомнительной авантюры, так и о личной жизни и переживаниях. Обычно в итоге оставались только мы вдвоем, а бывало и так, что Дэвид засыпал на моей койке. Его покой мне был дороже всего. Даже моя ноющая лопатка не стояла наравне с ним. А потому я укрывал доктора одеялом, а сам ложился на полу и засыпал лишь под раннее утро из-за мучительной боли. Конечно же, доктор ругал меня. — Почему мы меня не разбудили, капитан? — каждый раз начинал он. — Я вполне в состоянии уйти в свою каюту, пока вы с больным плечом не должны делать никаких резких движений, и уж тем более — спать на полу! Я, как-никак, судовой врач — иначе к чему он вам? После чего он корил и себя за безответственность и за то, что в очередной раз не уследил. Было забавно лицезреть обиду на его лице. Несомненно, доктор был еще и судьей, а потому прекрасно умел разговаривать с людьми предельно хладнокровно, что вводило их в панику. Однако гнев на нем смотрелся забавно. Со мной Ливси в подобном явно не сможет сравниться. В то же время было непривычно видеть подобные эмоции на его вечно улыбающемся лице. «Зато когда я перехватил его руку той ночью, он не стал ругать меня за излишние движения», — подумал я про себя и усмехнулся, продолжая слушать причитания Дэвида. Я будто переживал эту экспедицию снова, хоть я и всего лишь спал.

***

Я пришел в себя лишь на чьей-то койке, вздрогнув от ласкового касания чьей-то ладони, столь теплой и, кажется, знакомой по легкому запаху табака, смешанного с каким-то особенным запахом, свойственным разве что лекарю. — Вы очнулись, — теперь я нисколько не сомневался, что это был Ливси. — Буду надеяться, как всегда, на самое лучшее: у вас нет горячки. Однако постельный режим вам пока не помешал бы, капитан. Добрая усмешка мне казалась чем-то вроде лекарства. В этот же момент я почувствовал сильный жар по всему телу, который так же резко прекратился, словно я перерезал ножом веревку. Осмелился поднять взгляд на доктора и встретиться с его взглядом, дабы показать свою стойкость, несмотря ни на что. — Не сомневаюсь в вашей силе, капитан, особенно припоминая ваше ранение, — Дэвид снова разулыбался и легким толчком уложил меня обратно. — Но вы будете давать куда меньше поводов для беспокойства, если все-таки полежите некоторое время. — Что произошло? — почти сразу спросил я. Доктор издал смешок, который его пациенты называли особым лекарством. Исполнять работу лекаря и судьи с таким оптимизмом было необычайной редкостью, если не единичным случаем на всю Англию. Видно, отчасти поэтому Ливси и пользовался таким успехом и был весьма почитаемым гостем. — Видели бы вы себя, когда вы в явном бреду стучались ко мне и что-то бормотали себе под нос. Даже я, будучи лекарем, не очень вас понял, — улыбка не сходила с лица Дэвида, потому и голос был «улыбающимся». Я не мог оторвать взгляда, хотя в глазах уже знатно помутнело. Видимо, заметив мои остекленевшие глазницы, Ливси аккуратно расстегнул мундир, который я привык носить даже после отставки. Надо сказать, после этого я смог облегченно выдохнуть. Перед тем, как окончательно задремать, я услышал: — Давайте обсудим это немногим позже. Сейчас вам стоит хорошенько отоспаться. Давайте колыбельную спою, чтоб уж так тоскливо не было. — Я вас умоляю, только не начинайте, — проворчал я, приоткрыв один глаз. Доктор тут же снова издал «лечебный» смешок, после чего аккуратно посадил меня и стянул мундир. Его прикосновения заставляли меня вздрогнуть против воли. Настолько они мне были приятны, как его же прикосновения к моей простреленной лопатке после славной победы, которая мне дорого стоила. Мягкие, неспешные, уверенные и любящие свое дело. Я снова провалился в безмятежный сон, забывшись среди мягких ладоней Дэвида.