Уснуть и видеть сны

— Да ничего у нас с тобой не было, Рейстлин. Это были просто сны. Двадцать лет обыкновенных снов. — Послушай, ты не понимаешь, — с жаром продолжил Рейстлин. — Эти сны, наши с тобой общие сны — это и была реальность! Твоя и моя реальность, по-отдельности вместе! — Рейстлин, очнись, пожалуйста, — устало перебила мага Крисания. — Какая реальность? Я всё ещё слепая. Детей у нас нет. Может, для тебя в Бездне эти сны и были лучшей реальностью — а для меня это был худший кошмар. Я рада, что больше не увижу этих снов. Рейстлин отступил на шаг, не сводя бешеных глаз с Крисании. Ему в голову пришла совершенно безумная мысль, и он ухватился за неё, как за последнее спасение. — Открой глаза, жрица. — Я уже их открывала. Ничего не вижу. Бездна. — Открой глаза сейчас. Твои веки опущены. Подними их. — Рейстлин, оставь меня в покое. — Да просто открой ты свои чёртовы глаза! — его голос оборвался в крике. Крисания поморщилась, резким движением подняла руки к лицу, сдвинула повязку с глаз на лоб и раскрыла веки пальцами. А затем — медленно, очень медленно отвела ладони от лица. Рейстлин торжествующе ухмыльнулся. — Я тебе говорил, что такие сны просто так не происходят? Где твоя вера, в конце концов? Он тут же понял, что сморозил очень жестокую глупость. Крисания снова закрыла глаза, сдвинула повязку со лба, отвернулась и отошла к стене. — Ты знаешь, где. Рейстлин сел на стул, схватившись за голову. Как же всё невозможно перепуталось. Он шёл к Крисании рассказать ей о своих снах в Бездне, ни на что особенно не надеясь, просто чувствуя необходимость поделиться с ней и ни с кем другим. Двадцать лет, двадцать долгих лет его дни тянулись без света, как ночи, а ночью он жил яркую жизнь, полную радости, полную любви, полную всего, что он мог бы иметь, если бы случилось всего-то одно чудо. Сны о Крисании начались сразу же. Рейстлин предположил, что это было проклятие, наложенное умирающей Такхизис: в этих снах он мучался от боли, умирал, видел кошмары, и только иногда сквозь туман проступало лицо Крисании — как дополнительная насмешка. Умирай во сне и помни, чёрный маг, ту, которую погубил. Но через несколько недель Рейстлину стало сниться, как он пришёл в себя, как Крисания перевязала его раны, как он смог с ней заговорить. Сюжет был сквозной и прерывался только когда во сне Рейстлин засыпал и просыпался в реальности, в Бездне. Иногда Рейстлин не знал, что реально, а что нет, и иногда его рассудок сохранялся только благодаря бегству в сны как в реальный мир. Там они говорили с Крисанией. Подолгу, часами. Она учила Рейстлина говорить о себе, о своих чувствах, напоминала, что он не один — в общем, работала, как хороший духовный целитель. Во снах Рейстлин учился доверять, принимать близость, чувствовал её прикосновения, иногда сам просил разрешения дотронуться до Крисании. Просыпаясь на ледяных камнях Бездны в полном одиночестве, Рейстлин постепенно чувствовал всё меньше ревущего отчаяния, рвавшегося поначалу из груди как стрела, прошедшая навылет. Он не знал, чем объяснить устойчивость своих снов, и решил остановиться на том, что это его собственный мозг защищает его сознание, как умеет: конструирует реальность на основе того, что ему подсознательно требуется. Рейстлин практически перестал испытывать ужас, закрывая глаза — ужас, что он сегодня не увидит Крисанию. Он видел её каждую ночь, и по мере течения времени всё реже, просыпаясь, бился от бессилия в створы Врат, силясь разбить себя хотя бы до крови — напрасно: Бездна мучала только его душу. Они пришли в Утеху. Они стали жить в доме на отшибе. Они открыли лавку с травами и снадобьями. Они утешали друг друга, когда бывало тяжело без магии. Они спали вместе. Паладайн наконец отозвался на молитву Крисании, и ей вернулись силы. Они зачали новую жизнь. Рейстлин почувствовал возвращение магии в его тело. Они воспитывали троих детей. И врата Бездны приоткрылись, разбудив Рейстлина скрипом и упавшим лучом слепящего света. Рейстлин не знал, почему это случилось, а спустя двадцать лет жизни во снах ему уже не было интересно. Он думал только об одном: найти Крисанию и рассказать ей об этих снах, а потом — умолять, целовать руки, валяться в ногах, что угодно, лишь бы... Когда Крисания с отвращением ответила, что видела те же сны, он не сразу её вообще услышал. Ей пришлось повторить. У Рейстлина всё внутри перевернулось: это никак не укладывалось в голове. Сейчас он сидел на стуле, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Ему не приходило в голову, что Крисания тоже провела двадцать лет в темноте, видя полноту красок только во сне. Он не подумал, что это могло быть мучительно. — Зрение вернулось, — отрешённо бормотал он. — Магия вернулась. Значит ли это, что ты... — Что я была беременна? От тебя? — насмешливо спросила Крисания. — Рейстлин, ты забыл в Бездне рассудок. Для этого требуется присутствие обоих. — Но наши дети... и моя магия... — Рейстлин, я тоже видела этот сон, тоже видела, как к тебе вернулась магия. Это был просто сон. Как и сны о наших детях. Рейстлин смотрел в пол, уронив голову на руки. Невозможно. Просто невозможно. Двадцать лет. Двадцать лет снов, залечивших его душу... — Но почему мы видели одни и те же сны? — Наверное, шутка Паладайна. Может, бог решил меня так наказать за гордыню. — А почему тогда я их видел? — глухо спросил Рейстлин, не поднимая головы. — Понятия не имею. Рейстлин, тебе пора уходить. Двадцать лет этих снов искалечили Крисанию так, как не смог бы даже он сам. Рейстлин сидел за монастырской оградой на каком-то пне. Он не чувствовал ни боли в затёкшей спине, ни дуновения прохладного сентябрьского ветра, не слышал гомона воробьёв в кустах, не видел перед собой ничего. Рейстлин просидел на этом пне добрых несколько часов, не в силах пошевелиться. Хотелось вообще-то лечь лицом в траву, но для этого надо было встать с пня. Невозможно. Просто невозможно. Настолько жестокого провала он не мог предугадать. Всё, что могло быть сокрушено в его душе, было размётано в щепки. Разбито. Разделено. Он так долго учился быть целым. Прожил целую жизнь, чтобы научиться одной этой вещи. Он не вздрогнул, когда на его плечо легла лёгкая ладонь. Он не сказал ни слова, не издал ни звука, только обернулся и прильнул к Крисании, когда её тёплые руки обхватили его за плечи; спрятал лицо у неё на груди, и она положила голову ему на макушку. Она очень спокойно улыбалась, и повязки на глазах уже не было. — Иди за мной, — сказала Крисания, когда наконец отстранилась от него и подала ему руку. Рейстлин встал и пошёл за ней, зная, что готов шагнуть хоть в огонь, хоть в ад, куда угодно, пока она держит его руку в своей. Крисания это понимала. Она теперь очень многое понимала из того, что случилось с ними двоими в той прошлой жизни, и знала, чего жаждет разбитая и собранная заново одной и той же рукой душа. Новая расстановка сил ей нравилась, несмотря ни на что. — У нас всё будет хорошо, — сказала Крисания Рейстлину. Тот просто молча смотрел на неё. Она улыбнулась так тепло, как только могла. Рейстлин почувствовал, как его обдало волной жара. — Верю, — ответил он. О чём совещались боги, решив поразить их общими снами? Может быть, Паладайн и правда хотел наказать свою дочь за гордыню? Может, Такхизис и правда хотела отомстить негодному ученику? Пьяные компании в Утехе рассказывают по-другому. Они настаивают, что было совсем наоборот: мол, это Паладайн впервые решил сжалиться над магом, а Такхизис только тогда смогла проклясть жрицу. Мы уже не узнаем этого. Достаточно нам и того, что жили они действительно долго и действительно счастливо. Ещё бы: когда Крисания бралась за дело, даже её двадцать лет в бездонной темноте и его слепота не были помехой.