Жизнь лесной кошки. Часть вторая. Полет над пропастью

Старая серая кошка потускневшими желтыми глазами смотрит в звездное небо. Много лун осталось позади, много событий, знакомых лиц, запахов. И много жизней — зачастую жизней тех, кто был ей дорог. И даже имя — Совушка — уже кажется не своим, чужим каким-то. Янтарь — бывший верткий Янтарек — тот поймет. Глянет странно мудрыми, цвета смолы глазами, чуть улыбнется и скажет: «Иди под куст, Совушка. Холодает» А ведь действительно холодает, и тупой ноющей болью на каждое движение отзываются старые кости. Из всех, кого она знала, кого помнила, осталось немного. Янтарек, Гриб — бывший Грибок, все еще держащийся в должности знахаря, да хромая калека Искра — как напоминание о глупости, совершенной ими когда-то давно. Жизнь Стаи в последнее время течет мимо нее, трудно вспомнить имя нынешнего предводителя — все хочется назвать его Камышом. А по ночам приходят сны-воспоминания, странно яркие, слишком отчетливые. Котячество, юность, посвящение в охотники, горделиво распушившийся Дымок-Дым, тяжелая, непрекращающаяся война с Равнинной Стаей — старейшина словно бы проживает все это заново, лишенная возможности что-либо изменить. Война с Равнинной Стаей помнится отчетливее всего. Быть может, причина в том, что она тогда впервые познала вкус потери — ту горечь, что в дальнейшем вновь и вновь ощущала на языке. И снова и снова, по несколько раз за луну, перед глазами стоит одна и та же картина. Раннее утро, туман, стелющийся по примятой, залитой кровью траве. Запах самой смерти, остро витающий в холодном воздухе. Стволы деревьев, ветки — все в крови. Подло напав на лагерь ночью, коты Равнинной Стаи перебили всю Древесную Стаю — безжалостно, до единого котенка, оставив множественные трупы гнить под натиском времени. Она помнит. Слишком отчетливо помнит. Тополек, застывшими зелеными глазами смотрящий в рассветное небо и будто не замечающий собственного разорванного горла, какая-то роженица* с тремя котятами, замершими в предсмертной муке, скорчившийся в агонии у детской кот — видимо, отец тех несчастных околевших комочков, Кленовник с перепачканной алым шерстью… и ее родители, предавшие, бросившие свою Стаю — и нашедшие смерть в первой же битве. Хотя это и битвой язык не поворачивается назвать. И Волчишка, странный остроглазый котенок, который мог бы быть и ее братом, еще живой — но уже не жилец… Луны после битвы помнились чуть хуже, иногда острой щепкой кололась память о том, что Стай теперь четыре. Часть Равнинной Стаи ожидаемо не одобрила действий Дрозда, за что и была изгнана — но не ушла, а обосновалась в районе бывшей границы с Древесной Стаей. Речная Стая также раскололась на две части — но причин, хоть убей, не вспомнить. В слабеющей с возрастом памяти держатся только названия двух новых Стай — Кленовая и Тучевая, в честь погибших предводителей. Отдельное, немаловажное место в памяти занимал Сатурн, этот странный бродяга, из ниоткуда появившийся и одним зимним утром исчезнувший вдруг бесследно… Она и поныне иногда во сне оказывается на берегу Океана, только черно-белого кота там нет, хоть надорвись от истошного крика «Сату-урн!..» И, помимо суровой реальности, пустого песчаного пляжа и невыносимо отчетливых фрагментов памяти, были еще и сны. Тоже непонятные, слишком четкие по сравнению с путаной бессмыслицей, что снится обычно — связные, логичные, как бы демонстрирующие цепочку каких-то событий. Снились два кота, скорее всего — брат и его слепая сестра, бродившие по горам в тщетной попытке отыскать что-то… или кого-то. Снились странные Стаи здесь же, в горах, называющие себя почему-то «племенами», снились крылатые коты, которым небо было вторым домом, снился крылатый бурый кот, что тоже бесцельно бродил по горам — и во всех его движениях было видно отчаяние. Он то взлетал, то камнем падал в снег и подолгу лежал там, не делая попыток подняться — он словно целиком отдался смертельной тоске и горькому чувству вины…