Жизнь лесной кошки. Часть вторая. Полет над пропастью

Шмель лежал, прижимаясь к пушистому боку спящей сестры — Лев тоном одолжения сказал ему, что он может побыть с Малиной до рассвета. Рядом сопели свернувшийся клубком Закат и его черная ученица Ночь — ее полного имени предводитель не знал. Было холодно — пусть и не так холодно, как в ту роковую ночь, но все же ощутимо. От голода урчал живот. Дыхание паром вырывалось из пасти и щекотало морду, хотелось забиться в оставшуюся далеко-далеко пещеру в скалах и заснуть, слушая мерный рокот волн, а не мерзнуть на моховой подстилочке, со страхом ожидая момента, когда его и Малину разлучат — вернее всего, насовсем, навсегда. Мелькнула мысль о побеге — и тут же испарилась. Куда бы он пошел в этих безжалостных горах, как смог бы бросить, забыть свою сестру, оставив ее на растерзание Скальному племени? У противоположной стены пещеры копошились коты, на грани восприятия были слышны перешептывания. Вот какая-то кошка поднялась на лапы и побежала прямиком к нему. Шмель накрыл морду хвостом и старательно начал делать вид, что спит. Кошка приблизилась и положила что-то прямо перед ним. — Шмель, — негромко позвала она. Кот продолжал старательно «спать», игнорируя сосущее в животе чувство голода. Он не ел уже несколько дней, да и та вода, которую он полакал утром, тоже уже давно переварилась, лишив даже мнимого чувства сытости. — Шмель! — она толкнула его лапой — весьма чувствительно. Предводитель как мог натурально вскинулся, словно бы разбуженный… и замер, встретившись взглядом с кошкой. У нее были совершенно невозможного цвета глаза — его можно было описать лишь как цвет морской волны в солнечный день. Это были глаза, в которых хотелось утонуть, забыв обо всем и чувствуя себя как дома. Наваждение ушло не сразу, но все же ушло — Шмель смог вынырнуть из пары лазурных омутов и осмотреть саму кошку. Она была до невозможности худой, как и все в племени, ее бурая шерсть лежала неаккуратными клочьями. — Я Хрустальная Речка, — представилась она. — П-приятно познакомиться, — пробормотал предводитель, ощущая, как пылают непонятно отчего кончики ушей. — Что тебе от меня надо? Он поднялся на лапы, чтобы не смотреть на Речку снизу вверх. Та кивнула на тушку напоминавшего мышь существа, которая лежала на каменном полу: — Лев сказал дать тебе это. Тебе понадобятся силы. — Спасибо, конечно, — подозрение из голоса убрать было трудно, но он честно старался, — но с чего вдруг такая забота — и откуда взялась дичь? Если мне не изменяет память, не далее чем днем вы ели своих же котят! — Янтарный Коготь — наш охотник — наткнулся на целое гнездо пищух, — пояснила Речка как-то даже слишком охотно. — Это настоящий пир, если бы твоя сестра была в сознании, ей бы тоже досталось. — Обещайте, что не будете морить ее голодом, — попросил Шмель, словно бы от этой отощавшей, едва не уносимой ветром охотницы что-то зависело. — Все зависит ото Льва, — эхом откликнулась та, будто подслушав его мысли. — Ты ешь, ешь. Если ты упадешь от голода на середине пути и не сможешь встать — поднимут. Откажешься указывать путь — заставят. Львы не остановятся ни перед чем, чтобы спасти свое племя. Он сел, нерешительно обнюхал загадочную «пищуху». От нее пахло чем-то терпким — возможно, это был запах травы, которой зверек при жизни выстлал свою норку. Желудок снова заурчал, и Шмель не выдержал. Отбросив приличия, он в несколько укусов расправился с едой, не обратив внимания даже на терпкое, как и сам запах, послевкусие, оставшееся во рту. Речка продолжала стоять и глядела куда-то в стену. Она казалась виноватой. Предводитель Морского племени отстраненно задумался — а в чем ей винить себя? Становилось как-то странно. Тело словно легчало с каждой секундой, голова стала пустой и гулкой, как скала с гротом, о которую бились волны разума. — Знаешь, — неожиданно для самого себя признался он, — а я недавно видел сон. — Да? — без видимого интереса спросила Речка. …Следующие несколько минут — или же несколько часов? — он пересказывал ей свой слишком странный и слишком реалистичный сон. Плотину смущения, страха, недоверия и чего-то еще прорвало, здравый смысл отошел в сторонку, чтобы не мешать, и слова сами срывались с языка. Речка, поначалу слушавшая все с тем же безразличием, на словах про Ястреба и Орлика как-то странно встрепенулась, начала прислушиваться — и конец истории выслушала крайне пристально, даже присев на холодный камень и обернув лапки хвостом. …Закончив рассказ, Шмель пристально посмотрел на свою собеседницу, оценивая произведенный эффект. Пещера плыла вокруг него, пол под лапами качался, и он едва мог удержать равновесие. Бормотание пораженной охотницы доносилось как сквозь толстый слой воды: — Этого не может быть! Откуда тебе знать то, что произошло здесь много-много лун назад? Откуда тебе знать, что именно Тень Смерти принесла нам Орлика — кота с рваными крыльями? Откуда тебе знать о бунте, который устроило Крылатое племя? — Кто такая Тень Смерти? — заплетающимся языком задал вопрос предводитель. — Это… мы не знаем до конца, кто она такая, — затараторила Речка, — но все считают, что она — неуспокоившийся дух. Ходят слухи, что она не одна такая, что есть еще духи. Они обитают в пропасти под Карнизом… Дальше Шмель уже не слушал. Сердце билось в ритме последних слов: «Под Карнизом… под Карнизом…», глухо отдаваясь в ушах. Лапы подкосились, и он упал на подстилку. Мутнеющий взор вновь потонул в невозможных глазах Речки, и гулко прозвучал, перекатился в черепной коробке ее крик: — Лев, он готов! «Готов… готов… к чему я готов?» — задался вопросом Шмель, но мысли уплыли куда-то не туда, окончательно лишив своего обладателя возможности осознавать происходящее.

***

Жестокий зимний ветер свистит, треплет черную шерсть, выгибает тонкие крылья. Перепонка, скрытая под перьями, трепещет и воет, разрезая стылый воздух. Снег ослепляет по-настоящему, заставляя терять ориентацию в пространстве, а зажатая в зубах рыбина тянет вниз. Но все же что-то ведет его в неизменном направлении — туда, где неустанно бьется юное кошачье сердце. Пока еще неустанно. Златокрылая сидит на открытом пространстве, напрочь игнорируя валун, за которым можно было бы укрыться от ветра, в двух прыжках от себя. Сгорбившись, она взглядом изучает какую-то точку в пространстве. Ледяная корка заметно царапает подушечки лап при приземлении, но эта боль для него пустячна — как и любые ощущения вообще. В несколько прыжков он оказывается рядом с кошкой. Та от неожиданности вздрагивает, поднимает на него зеленые глаза, еще сильнее потускневшие с момента их последней встречи — и тут же опускает их, будто стыдясь чего-то. Рыба с негромким плюхом падает на снег. — Тебе надо поесть, — звучит грубовато, но за сотни лун еще и не так характер испортится. Да и рыбу, в конце концов, жаль будет, если замерзнет — даже он не угрызет. — Зачем? — совершенно равнодушно, без капельки эмоций. Лишь крылья чуть подрагивают — то ли от холода, то ли от чего-то, что стало неведомо ему давным-давно. И оставалось неведомым до тех пор, пока сюда не пришла она. Он моргает, хотя это больше по привычке — когда ты абсолютно слеп, необходимость этого действия отпадает. Такого вопроса он не ожидал. Даже не видя свою собеседницу, он осознает, что та напряглась, явно готовясь получить когтистой лапой по морде. — Надо, — опять выходит грубо, с нотками звериного рычания. Хвост с кисточкой на конце начинает подергиваться — раздражение. Пока почти не выраженное, похороненное в ледяном склепе огрубевшей души. — Сайтор, — она запинается. Забытое слово режет слух, и он не сразу осознает, что его назвали по имени. — Зачем мы здесь? На этот вопрос он, невзирая на свое кажущееся могущество, ответить не может. Потому что такое, казалось бы, универсальное «Надо» тут точно лишнее. Теперь его очередь задавать вопрос. — Зачем ты пришла к Карнизу? Ты же знала, чем это кончится. Ответ, простой и честный, идущий из самой глубины угасающей души, выбивает у него из легких весь воздух: — Я хотела быть с тобой. «Я хотела быть с тобой». Так смешно. Отвергнутая своим племенем, не прошедшая испытание, увидев кота-духа однажды, она уже не смогла его забыть. Или не захотела. Потому и пришла в запретное место, туда, где, по преданию, и обитал черный кот-демон. И оказалась здесь, посреди бесконечной белой пустыни. Острой болью пронзает шрам, пересекающий левый глаз, дыхание становится прерывистым, а к горлу и невидящим глазам поднимается незнакомая волна, сметающая ледяную корку с души с легкостью урагана. Эта совершенно невозможная кошка своей простотой превращает его во влюбленного идиота-оруженосца за минуты. И так каждый раз, каждый день вечной вьюги, переходящий в пронзительно морозную ночь. Почти без перемен — если не считать того, что бывшая воительница Крылатого племени с каждой встречей все сильнее бледнеет, растворяется в нескончаемой белой пелене. Это заметно не только по тускнеющим глазам и выцветающей шерсти — она теряет свое вечное, казалось бы, любопытство. Раньше каждый раз спрашивала, где он берет рыбу ей на прокорм — ведь тут ничего, кроме снега и редких валунов, нет. Теперь уже не спрашивает, сторонится, прячет глаза, прижимает крылья. Будто боится. А ведь раньше не боялась. И эмоции из голоса исчезли. К счастью, сил на удержание каменного выражения морды хватает. А вот на контроль своих поступков — нет. Он протягивает крыло, приобнимая им Златокрылую, словно бы делясь теплом, которого уже давным-давно нет. Внезапно охрипший голос можно списать на что угодно. Да только вот он понимает причину этого. И потому лжет, пытаясь подарить золотистой кошке хоть крупицу уверенности в завтрашнем дне — который вряд ли настанет. — Все будет хорошо. Я помогу тебе выбраться отсюда до того, как… Он не заканчивает фразу. Нет смысла. Во всем нет смысла, и ложь — не исключение. Они оба отлично понимают, что скоро Златокрылая станет такой же, как он — безэмоциональной призрачной тенью. Только это ненадолго — вскоре она растворится, окончательно исчезнет во мгле метели, как это сделали все коты до нее. Тут никакая любовь не спасет.

***

Медленное, неспешное пробуждение, когда все органы чувств включались в работу словно бы по очереди, уже стало для него привычным, с усталым сарказмом отметил Шмель. Сознание продолжало пребывать в каком-то искаженном состоянии, словно при высокой температуре, из головы еле получалось вытряхнуть мысли будто вселившейся в него другой личности. Происходящее уже начинало пугать. Предыдущий сон был весьма достоверен и нашел подтверждение в реальности — но ему не хотелось, чтобы и второй оказался кусочком прошлого. На ум вновь и вновь приходили слова Речки о каком-то Карнизе — и эхом отзывались мысли духа из сна. Он чувствовал себя котенком, весь мир которого был ограничен стенами детской — и которого вдруг вынесли из лагеря и бросили в снег, оставив испуганно пищать от холода и страха перед открывшимся простором. Он шкурой чуял, что эти сны неспроста, что действительно между жизнью и смертью есть еще что-то, и именно этому «чему-то» принадлежит загадочная Тень Смерти. — Поднимайся! — рявкнули у него над ухом. — Мы уходим. Подняв кажущуюся невероятно тяжелой голову, предводитель встретился взглядом с желтыми глазами Львицы. Рядом переминались с лапы на лапу от утреннего морозца Орлик с Речкой, а чуть в стороне Закат чуть ли не тыкал Ночь мордой в какие-то травы. Вскоре черная ученица отошла в сторону, что-то недовольно бурча. Шмель кое-как поднялся на подрагивающие лапы, расправил плечи, надеясь, что вялость в мышцах исчезнет. — Что вы вчера мне дали? — он с трудом отдавал себе отчет в собственных действиях, давящая головная боль путала все мысли, но это не мешало губам разъезжаться в диком оскале, ему не свойственном. — Я не знаю, как лекари называют эту травку, — ухмыльнулась серая кошка, — но ты вел себя просто отлично. Мы думали, что ты будешь путаться и не сможешь отвечать, но нам даже не пришлось задавать уточняющие вопросы! Ты сам рассказал нам все о своем племени. Сердце, судя по ощущениям, ухнуло куда-то в область лап, пространство вокруг поплыло. — Не сметь! — весомая бескогтевая оплеуха заставила его пошатнуться. — Закат, ты же говорил, что он будет в порядке! — Он в порядке. В относительном, — бесстрастно произнес черно-белый лекарь. В его глазах застыла вина пополам с тоской. Шмель отчаянно тряс головой, пытаясь уложить в ней факт произошедшего, по сути, предательства. — Львица, подожди, пожалуйста! — взмолился он, надеясь выпросить хоть небольшую отсрочку и привести мысли в порядок. — Дай мне попрощаться с Малиной! — У тебя был на это целый вечер, — проигнорировала его просьбу та. — Идем. Для начала мы должны спуститься с гор. — И помни, — хмыкнул подошедший Каменный Лев, — жизнь твоей драгоценной сестрички будет зависеть от успеха вашего похода. «У самого-то сестричка вон какая драгоценная» — едва не ляпнул Шмель, но вместо этого, наградив предводителя Скального племени угрюмым взглядом, послушно шагнул на выход, зажатый между Орликом и Речкой.