Канал

      Этот канал с медленным, почти незаметным течением впадал где-то далеко впереди в большое водохранилище. Добираться до него на машине по трясучей грунтовке часа два. Пару лет назад Кириллу было бы интересно. Он бы позвонил Алёне и Дёме, они позвонили бы кому-нибудь еще, было бы плевать на погоду и тесноту чьей-нибудь машины…       Кирилл попытался вспомнить, где оставил телефон. Не потому что хотел позвонить, а потому что забыл, вырубил ли его на всякий случай. Если нет, то очень надеялся, что тот сдох сам. Вообще-то звонить ему никто и не должен был. Последний разговор с Дёмой закончился полным дерьмом. А Алёна… Что ж, Кирилл не искал себе оправданий. Он и не скучал.       Вода в канале была черная и спокойная, как Кирилловы мысли. Бетонные берега кое-где раскрошились, покрылись зеленью у самой воды. Было пасмурно и зловеще тихо, будто никаких других людей, кроме Кирилла, больше не осталось и он тут один с собаками — будет выживать.       Собаки с тихим шелестом шарились в густом чернобыльнике. Кирилл замечал их только по шевелению травы. Иногда кое-где показывалась черная шерсть. Они наскакивали на что-то, прячущееся у самых корней. «Мыши», — подумал Кирилл.       Собаки были чужие, оставленные Кириллу на время отсутствия их хозяина. Петя был то ли родственник, то ли просто приятель его дальнего знакомого. Кирилл уже не мог вспомнить, как именно они пересеклись, но они почти сразу обнаружили, что могут быть друг другу полезны. Кирилл хотел смыться из города. А Пете нужно было на кого-то оставить собак.       Было лето. Холодное и пасмурное. Солнце показывалось за последний месяц от силы раз пять. Все это время Кирилл был предоставлен самому себе и людей видел только издали на широкой дороге поселка и в магазине. Ему это нравилось и не надоедало. Не хотелось обратно в город. Не хотелось видеть знакомых, говорить с ними «по душам», чувствовать эту сраную общность, о которой было принято без меры говорить в их кругу. Кирилла блевать от этого всего тянуло. Он раздражался даже от мысли, что кто-то может ему написать. И как приятно было не давать даже такой возможности.       Но на следующий день Кирилл воткнул в телефон скрюченный провод зарядки и, когда тот включился, показав три процента аккумулятора, позвонил сам.       — Петя, привет, — сказал он, — тут какой-то Матвей Шмерлинг приехал. Ты знаешь такого?       Шмерлинг в этот момент стоял в паре метров от Кирилла, прислонившись к краю раковины, мрачно разглядывая кухню. Собаки на его появление отреагировали спокойно, молча обнюхав и потеряв интерес. Как интерпретировать их реакцию, Кирилл не понял.       — Не может быть! — выдохнул Петя взволнованно. — Дай ему трубку.       Кирилл молча протянул Шмерлингу телефон.       — Да, — сказал он. — Нет… Я не буду это обсуждать…       Кирилл не любил и не хотел подслушивать чужие разговоры, поэтому ретировался вглубь дома.       Дом был старый и темный. Одноэтажный, если не считать тесного чердака, где не было совершенно ничего, кроме потенциальных заноз, торчащих из необработанных досок пола и потолка. Кирилл туда не лез. Большую часть времени он проводил или на кухне, помещенной сразу возле крошечной прихожей на крыльце, или на летней веранде с другой стороны дома. Длинная комната была остеклена с обеих сторон. Маленькие прямоугольники стекол в рассохшихся ячейках рамы были мутными от грязи. В торце стоял старый шкаф, перекрывавший второй выход из дома. Кирилл отодвинул его, когда приехал, нашел ключ от навесного замка снаружи, и теперь дом можно было пройти насквозь. Остальную мебель он почти не трогал. Высокие деревянные этажерки с книгами и коробками, еще коробки, пахнущие сыростью тюки на полу, прикрывающие собой еще бог знает что. Посреди веранды стоял диван с подранными в бахрому подлокотниками. Эта комната была брошенной, и почему-то именно в ней Кириллу захотелось остаться. Он часами лежал на диване и смотрел, как свет проходит сквозь ряд цветных стекол у самого верха окна. Красные, желтые и синие. Неровные, искажающие силуэты медленных облаков.       Голос Шмерлинга через коридор доносился до Кирилла тихим невнятным отзвуком. Он надеялся, что этот внезапно нарисовавшийся тип уедет сегодня же. Хотя бы через пару дней. Если нет, Кирилл не знал, что делать. Куковать один на один с неожиданным соседом до возвращения Пети точно не улыбалось. Заводить новые знакомства не хотелось вообще. Но не игнорировать же человека?       — Кирилл, — позвал Шмерлинг из коридора.       Кирилл вспомнил, что не называл ему свое имя. Вероятно, это сделал Петя. Он принял трубку обратно и прижал ее к уху.       — Да, я слушаю.       — Смотри, расклад такой, — заговорил Петя. — Не очень удобно перед тобой получилось, я прошу прощения. Этот дом наш общий с Матвеем. Он обычно там и живет. Полгода назад он пропал, я не мог с ним связаться никак, поэтому не знал, когда он вернется, если вообще вернется…       Кирилл слушал, разглядывая серые доски пола. Взгляд медленно съехал вбок и уперся в чужие ботинки, покрытые пылью и мелкими крапинками грязи, прилипшими к их носам. Шмерлинг стоял в коридоре, не переступая порога веранды.       — …смотри сам, я помню, что ты говорил. Нормально — тогда все в силе, и оставайся. Я бы предпочел, чтобы ты остался, разумеется. Но если что, Матвей не собирается уезжать, так что я могу оставить собак на него…       «Матвей не собирается уезжать». Кирилл почувствовал глухое раздражение. Блядь.       — Я понял, — сказал он.       — Что ты будешь делать?       — Пока не знаю. Я позвоню или напишу, когда решу.       — Окей, жду тогда, — отозвался Петя.       Кирилл нажал на отбой и поднял голову. Шмерлинг все еще стоял у порога. Такой же высокий, как и Кирилл, может, его ровесник, но скорее старше. Темные волосы, еще более темные глаза. В голове у Кирилла проскользнула мысль, что они чем-то похожи.       — Матвей, — сказал Шмерлинг и протянул руку.       Шмерлинг жил в подвале, о существовании которого Кирилл до его приезда даже не догадывался. Узких длинных окон у самой земли, заложенных стеклоблоками, не было видно из-за разросшихся кустов крапивы. Внутри было холодно, но не сыро. Стены закрывали фанерные листы. Справа от лестницы приткнулась низкая кровать, под светящимися тускло стеклоблоками длинный стол, заваленный проводами, несколько стеллажей, закрытых плотными тряпками, то ли коричневыми, то ли красными. Неизвестное божество, нарисованное на большом куске ткани, прибитом к фанере на свободной стене.       Кирилл попал в подвал, потому что Шмерлинг попросил его помочь. Вдвоем они спустили по узкой лестнице несколько тяжелых металлических чемоданов из машины Матвея. Больше он не попросил ни о чем и закрылся внизу. Весь оставшийся день Кирилл не слышал его и не видел. В какой-то момент ему даже показалось, что он тут все так же один. И это ощущение заставило его засомневаться, стоит ли уезжать. Что, если этот Шмерлинг так и будет сидеть в подвале, не высовываясь?       Ночь наступила резко, неожиданно и бесповоротно, погрузив и двор, и дом в плотную темноту. Кирилл решил разобраться с отъездом завтра. Может быть, через пару дней. Он накрылся стеганым одеялом и уткнулся носом в пахнущую сыростью обивку дивана. Этот запах не был ему неприятен. Он успокаивал. Напоминал о заброшенности, будто Кирилл проник в покинутый давным-давно дом. Дом, чьи хозяева уже никогда не вернутся.       Кирилл прислушался. Снизу, из-под пола, не было слышно ни звука. Или просто подвал находился не под верандой. Собаки во дворе тоже молчали. Кирилл закрыл глаза.

***

      Утром он проснулся слишком рано. В доме стояла пронзительно-мертвая тишина, будто он был здесь единственным живым существом.       Кирилл сварил гречку с куриными потрохами, накормил жадно чавкающих собак во дворе. Небо от края до края затянула плотная почти белая хмарь. Ни намека на просвет. Даже солнце не угадывалось расплывчатым, чуть более светлым очертанием. Кирилл оглянулся на темный дом: мокрый от росы, как и взрытая собачьими лапами грязь возле будок, как и высокие заросли на неухоженном участке. В окнах никакого движения. Собаки облизывали пустые края эмалированных мисок. Кирилл решил заняться своими делами.       Они снова пошли к каналу. Утро становилось все более поздним, воздух теплел. Собаки, привыкшие к маршруту Кирилла, деловито рванули вперед. Они не приставали к нему с желанием поиграть, не лезли облизывать лицо, ставя грязные лапы на колени, не докучали Кириллу ничем. Он чувствовал их дружелюбное расположение, но оно совершенно ни к чему не обязывало. И это были одни из самых удачных отношений, которые у Кирилла сложились за последнее время. С собаками ему было нормально.       Свернув с проселочной дороги, они попали к каналу, пройдя жиденький пролесок перед ним насквозь. Кирилл подошел к самому краю. Густая трава била по его резиновым сапогам. Вода в канале ушла вниз метра на два, если не больше, обнажив бетонные берега. Жирно блестела неподвижной поверхностью. Кирилл застыл, взобравшись на бортик, уставившись вниз. Упадешь — и не выберешься уже никогда. Эта мысль пришла и ушла — и тут же показалась Кириллу глупой. Канал обмельчал. Наверняка воды не больше чем по пояс. Утонуть там может разве что только ребенок. Глухо забрехала вдалеке одна из собак. Кирилл вздрогнул и пошатнулся. Бетонные крошки посыпались вниз из-под одного сапога. Неприятное это было ощущение. Кирилл не знал, что там внизу. И что, если бы он упал? Собаки легко нашли бы дорогу обратно. А Шмерлинг решил бы, что Кирилл уехал. Заметил бы его вещи? Показалось бы ему это подозрительным? Кирилл слез с бортика и не спеша побрел вдоль канала. За весь тот месяц, что он провел в доме Пети и ходил сюда, он ни разу не встречал тут людей.

***

      Шмерлинг торчал на кухне. Всклокоченный, с помятым диковатым лицом. Он ковырялся в железной банке, заставив весь маленький обеденный стол пакетиками, из которых торчали другие пакетики.       — Что? — обернулся он к Кириллу, когда тот вошел в дом.       А потом отвернулся снова к столу с коротким «а, это ты». Что это должно было означать? Кирилл почувствовал раздражение. Какой-то частью себя он все-таки надеялся, что Шмерлинг подвальный отшельник, кибергений или что-то вроде, ненавидящий дневной свет. Время шло к обеду, а Кирилл обычно к этому моменту только начинал завтракать, и разваливший непонятное барахло Шмерлинг уже начинал мешать. «Нужно валить сегодня же», — подумал Кирилл. Мысль эта отозвалась в нем глухой досадой и тоской. Перед глазами стоял канал. Он не хотел уезжать отсюда. Хотя бы не сейчас. Было что-то важное в этом месте. Кирилл это чувствовал. Что-то ему очень необходимое.       — У тебя есть какое-то расписание на день? — спросил он затылок Шмерлинга. — Давай договоримся, что я складываю свои вещи на нижнюю полку, а ты на верхнюю.       — Петя был уверен, что ты уедешь, даже спорить со мной хотел, — произнес Матвей, пересыпая коричневый порошок из пакета в банку чайной ложечкой.       Кирилл напрягся.       — Он сказал, что хочет, чтобы я остался.       — Разумеется, — кивнул Шмерлинг. — Я понимаю это его желание. В принципе, логично, учитывая все обстоятельства.       — Какие еще обстоятельства?       — Да неважно. Что ты имеешь в виду под «расписанием»? — перескочил он на другую тему.       — Когда и что ты обычно делаешь? Я хочу, чтобы мы не мешали друг другу.       Кириллу не хотелось расшаркиваться в любезностях, он даже не пытался быть дружелюбным. И надеялся, что этого хватит, чтобы его поняли правильно. Шмерлинг обернулся и посмотрел на Кирилла, встречаясь с ним глазами. Это был странный многозначительный взгляд.       — Мы и не будем, — спокойно сказал Матвей, будто это было чем-то совершенно очевидным, подразумевавшимся с самого начала.       Кирилл ему не поверил.       Пока он чистил для себя картошку в железное ведро для компоста, пока кипятил воду, вытаскивал из морозилки покрытый инеем пакет для собак на завтра — Шмерлинг был здесь. Потрошил полки внутри буфета рядом с холодильником. Чем дольше он продолжал, тем в больший хаос погружалась кухня. Он разбирал вещи, как вернувшийся домой после долгого отъезда хозяин. И, в общем-то, так и было.       Кирилл чувствовал себя странно. Шмерлинг не обращал внимания на его присутствие. И у него это получалось очень естественно, тогда как Кирилл только и делал, что попусту напрягался. Он не умел существовать с кем-то вот так, параллельно. Жил ли он с родственниками или друзьями, всегда получалось так, что они переплетались в тесный бытовой узел, где общее властвовало над частным, где не было ничего личного, неприкосновенного. Еда ли это была, обязанности или внимание, время. Кирилл мог делать что-то только для себя, лишь когда оставался совершенно один.       Рядом с его картошкой Матвей поставил кипятиться маленькую кастрюльку с водой. Когда она пошла большими прозрачными пузырями, сыпанул сверху две ложки кофе. Кирилл посолил картошку, вспомнив об этом только сейчас. Он не предлагал ее Шмерлингу усилием воли, хотя что-то внутри дергало это сделать. Тупая привычка из общественной жизни, где все это было принято. Противоречивость собственных чувств, желаний и принятых решений злила его.       О своем расписании Шмерлинг выразился как о чем-то от него не зависящем.       — Понятия не имею, — сказал он.       Чем он занимался, что планировал тут делать — Кирилл не стал спрашивать. Наверняка была какая-то работа, друзья, знакомые, родственники. Он надеялся только, что всего этого не увидит, если останется. Пока план состоял в том, чтобы наблюдать.       — Утром я ухожу гулять с собаками и возвращаюсь где-то к часу, плюс-минус, — рассказал Кирилл, чтобы оттолкнуться хотя бы от своего распорядка дня, который почти всегда был один и тот же.       — М. И куда ты ходишь? — ненавязчиво спросил Шмерлинг.       Голос его звучал почти равнодушно. Кирилл мог бы не отвечать, но почему-то сказал:       — К каналу.       — Да, интересное место, — протянул Матвей.       Это был единственный светский разговор, состоявшийся между ними. К тому моменту, как сварилась картошка Кирилла, Шмерлинг закончил с буфетом и кофе, помыл за собой чашку с кастрюлей и исчез — то ли вышел из дома, то ли снова спустился в подвал. В этот день Кирилл больше его не видел и одиночество свое ощущал особенно отчетливо, переваривая каждую минуту как большую драгоценность. Засыпал он со слабой надеждой на то, что с таким положением дел все же сможет смириться.

***

      Сообщение от Пети пришло на следующий день. Он интересовался насчет дальнейших планов Кирилла. Тот долго смотрел в экран на пиксельные черные буковки, потом выключил телефон и отложил в сторону на одну из коробок, приткнувшихся к дивану. Он не понимал, что ответить. Чувствовал, будто застрял в дверном проеме и не знает, хочет ли выйти или войти. Допустим, он не заметил Петиного сообщения сейчас, но к вечеру тот ведь может начать звонить.       В городе Кирилла ждала комната в съемной квартире. Сначала он делил ее аренду с Алёной и Дёмой. Какое-то время они хорошо уживались втроем. Каждый занимал отдельную комнату. Потом Алёна переехала к Кириллу. Потом обратно к себе. А через какое-то время съехала жить с подругами. Дёма последовал за ней через несколько месяцев.       О том, чем именно были наполнены эти переселения, Кириллу вспоминать не хотелось. Теперь у него были другие соседи. К его облегчению — не такие близкие. Но лучше бы не было никаких.       Кирилл оставил телефон на веранде, так ничего и не написав Пете, и ушел гулять с собаками. Вечером он о нем и не вспомнил. И наутро тоже.

***

      Кирилл проснулся от странного стрекочущего звука. Во сне он не мог сообразить, что же это такое, и чувствовал сильное беспокойство. Казалось, будто что-то не так и он должен немедленно проснуться и разобраться, идентифицировать этот звук, и тогда все снова станет нормально. Сон крепко держал Кирилла, будто засыпал сверху толстым слоем песка. Сквозь него Кирилл еле разлепил веки. Солнечный свет колыхался по комнате цветными всполохами. В оконное стекло с жужжанием билась муха. Кирилл перевернулся на спину, одеяло удавом обернулось вокруг него. Было душно и муторно, как после температурного бреда. Кирилл уронил тыльную сторону ладони на липкий лоб, потер пальцами глаза. Вставать совсем не хотелось.       Оказалось, он проснулся поздно. Было около двенадцати, когда Кирилл смог поднять тяжелое тело с дивана и пойти умываться.       На кухне неожиданно обнаружился Шмерлинг. Кирилл, войдя и заметив его, испытал легкий испуг, словно и вовсе забыл, что в доме есть кто-то кроме него. Первым порывом было выйти и не здороваться. Кирилл замер в дверном проеме, удерживая себя усилием воли. Это было бы глупо.       Шмерлинг обернулся. Вид у него был довольно помятый, а выражение лица отрешенное, как у дзен-буддистского монаха. На животе застиранной черной футболки темнели брызги от воды. Шмерлинг вытер мокрые руки о штаны и сказал:       — Привет.       — Привет, — отозвался Кирилл автоматически.       Шмерлинг присел перед буфетом и затолкал в его темную пасть алюминиевый жбан кастрюли. Окна на кухне были распахнуты, и с улицы тянуло свежим теплом. Кирилл в растерянности стоял в дверях, не зная, что ему делать. Устоявшийся режим дня сбился.       — Кофе хочешь? — спросил Шмерлинг, выпрямляясь.       Волосы упали ему на лицо, и он убрал их назад, прополов пальцами, как расческой. Почему-то казалось, что он не предлагает, а дает Кириллу подсказку, как если бы за ними сейчас наблюдали и нужно было бы сделать вид, что у них тут все как обычно.       — Да, — решил Кирилл.       Он зашел наконец и сел за пустой стол у окна. Слабый ветерок едва-едва прикасался к коже. Кирилл почему-то чувствовал себя ужасно усталым и больным. Голову словно набили плотной вареной кашей вместо мозгов. Соображалось туго.       — Я уже покормил собак, — сообщил Матвей.       Он чиркнул спичкой и зажег газ на плите. Ровное синее пламя обняло блестящее дно кастрюли. Кирилл подумал: «Ну вот». Почувствовал себя бесполезным, как будто находился тут только потому, что следил за собаками Пети и это и было высшей целью его существования в целом. Полный бред.       — Спасибо, — сказал он вяло Шмерлингу.       Нужно было ставить будильник.       — Нормально спал сегодня? — спросил Матвей.       — Да, нормально, — на автомате отбрехался Кирилл.       Он разглядывал выцветший узор клеенки под своими пальцами. Провел ногтем по ребру синего квадрата.       — Беспокойно сегодня было. Я полночи не мог заснуть. Так фонило…       Кирилл даже не пытался понять, о чем речь. Шмерлинг говорил что-то еще, а он просто слушал, как какие-нибудь посторонние звуки или чужой разговор. Голос Шмерлинга звучал все дальше. Потом перед Кириллом возникла белая кружка в красный горошек, каких у Пети водилось целое множество. Из кружки хорошо пахло. Кирилл поднял оказавшуюся низко склоненной к столу голову.       — Извини, я…       — Ага, я вижу, — кивнул Шмерлинг и сел напротив него боком.       Кирилл теперь разглядывал его профиль.       — Тяжелый процесс, я понимаю, забей, — добавил Матвей, глядя куда-то в стену перед собой.       Кирилл ничего не понял. Хотел спросить, но почти сразу решил, что лучше забьет. Какая разница, что там в мозгах у другого человека? Матвей показался Кириллу странноватым с первого взгляда, и от него было бы логично ожидать как минимум туманных разговоров непонятно о чем. Кирилл не хотел разбираться. Всякий раз, как оказывался рядом с кем-нибудь, он неминуемо вляпывался в чужой внутренний мир. И для него это было как наступить случайно в собачье дерьмо на газоне. Так же неожиданно, противно, а потом еще и отмываться долго.       Кирилл подгреб дымящуюся чашку ближе, сказал «спасибо», а уже потом попробовал. Что бы ни сделал там Шмерлинг, это точно был не кофе. У Кирилла во рту стало одновременно горько, сладко и как-то еще. Он не смог бы описать как, потому что не нашел, с чем сравнить. Он проглотил горячую жижу, и во рту осталось сложное послевкусие, которое, казалось, заняло весь рот целиком.       Кирилл поднял взгляд на Матвея. Матвей внимательно смотрел на него.       — Это что? — выдавил из себя Кирилл.       Матвей пожал плечами и улыбнулся.       — Охренеть, — сказал Кирилл и хлебнул еще.       Он не знал, нравится ему или нет.       Тем не менее после этой бурды ему полегчало. Мир вокруг перестал казаться таким вызывающе красивым, не вяжущимся с его самоощущением. Стал просто нормальным. Собаки гоняли друг дружку сквозь трясущиеся кусты на участке. Солнце подсушило землю. День разгонялся до по-настоящему летнего. Кирилл стоял на крыльце, прислушиваясь к себе, пытаясь понять, что же сейчас правильнее всего будет сделать. Внутри стояла туповатая тишина.       — Я собираюсь на рынок, — из дверного проема высунулась голова Шмерлинга, — ты со мной?       Тишина сменилась робким согласием.

***

      Рынок находился в ближайшем к поселку городе. Добраться до него можно было, проехав пару остановок на электричке. Кирилл доезжал до городка за это время всего раз, просто для того чтобы ни о чем не жалеть. Ничего интересного он там не встретил. Обычный провинциальный городок, похожий на множество других, носящих на себе отпечаток распавшегося СССР. Облезлые пятиэтажки жилых районов. Чуть более симпатичный центр с двухэтажными домами песочно-желтого цвета. Уродливые пристройки магазинов и старые высоченные деревья. Где-то сбоку городка был монастырь, в который можно было сходить на экскурсию, но Кирилл еще со школы не интересовался такими вещами. Ехать на городской рынок ему не было никакой нужды. Все, чего ему хотелось, можно было найти в магазине поселка, работавшем до семи вечера. Поэтому зачем он поперся со Шмерлингом в город, он и сам себе не мог точно ответить.       Шмерлинг водил старую трехдверную «Ниву» сине-зеленого цвета. Водил рассеянно-неряшливо, словно это не машина, а лошадь, которая сама должна соображать, что в каких случаях делать. Он часто смотрел мимо дороги, вертел головой и, будто спохватываясь, в последнюю минуту поворачивал руль. От всего этого Кириллу было не по себе. Он не мог расслабиться и заняться своими мыслями. Казалось, Шмерлинга нужно контролировать, хотя машина не дергалась и ни разу ее не заносило куда-то не туда. «Ладно, — решил для себя Кирилл, — больше не поеду». И это «больше» как будто бы предполагало собой еще поездки, еще что-то, кроме сегодня. Кирилл даже вспомнил, что так и не отзвонился Пете, а телефон остался валяться дома.       Дорога была недолгой. Зеленая дырявая тень леса выпустила машину в равнину города. Замелькали рекламные щиты и автозаправки шоссе. Затем машина свернула за белой стрелкой на указателе. Дома обступили с обеих сторон.       Шмерлинг оставил машину в густо заросшем деревьями дворе. Шапка плотно сплетенных крон закрыла от солнца и три подъезда, и несколько припаркованных машин, и маленькую детскую площадку с качелями. На них с пронзительно-жалобным скрипом валандался какой-то малыш. Группа бабок в цветастых халатах устроилась на двух лавках у самого дальнего подъезда. Кирилл выбрался из машины и посмотрел в их сторону. Бабки уставились на него, будто ждали. Чувствовалось, что им скучно и они были бы не прочь завязать разговор. Неважно какой. Кирилл отвернулся, от греха подальше, сделав вид, что он тут ни при чем.       — Пойдем, — поторопил он Матвея.       На рынке было людно. Синее полотно брезентового навеса светилось от солнца и бросало на торговые ряды цветную тень. Люди и продавцы будто плавали в голубом киселе. Сморщенная старушка, напоминавшая лицом высохший корешок, примостилась у самого входа и продавала крепкие чесночные головы и туго перевязанные пучки зелени.       Кирилл пристроился ходить за Матвеем. Ни одному из них не пришло в голову разделиться и встретиться у машины. Кирилл растерялся, сам не знал еще, чего хочет, а Шмерлинг неторопливо шагал сквозь толпу с видом человека, давно привыкшего это делать. Они потолкались у овощей, выбирая самые пахнущие помидоры. Потом пошли к ларькам с творогом и домашним сыром. Торговки армянской внешности отрезали кусочки от огромных белых оковалков на прилавке. Шмерлинг пробовал. Все это происходило практически в молчании, как обязательный ритуал купли-продажи. Шмерлинг жевал, качал головой, кивал каким-то своим мыслям, но покупать не спешил. Это подстегивало торговок отрезать еще.       — Да, здорово, — сказал наконец он. — А можете нам творога взвесить грамм пятьсот?       Потом он обернулся к Кириллу, приткнувшемуся рядом, оказываясь с ним нос к носу.       — Ты ж творог ешь? — спросил он.       Кирилл кивнул. Творог, надо сказать, они не пробовали. Поэтому одному богу известно, по каким соображениям Шмерлинг вообще что-либо брал или не брал.       После творога они пошли в мясной ряд за обрезками для собак. Там было душно и пусто по сравнению с забитыми до отказа прилавками овощного. Лениво сновали мухи. У мрачного мужика в белом несвежем фартуке они купили два тяжелых целлофановых мешка чего-то. Кирилл решил окончательно довериться Шмерлингу и не вдавался в подробности.       Все эти пакеты, пакетики и пакетики в пакетах они сгрузили на заднее сиденье машины. Потом долго считали деньги и разбирались, кто что ест. Кирилл чувствовал себя как обычно. Его частная жизнь с приездом Шмерлинга продержалась совсем недолго. Общее возобладало. Было привычно писать список огрызком найденного в бардачке карандаша, вспоминать, что и за сколько они взяли, и делить делимое и не очень. Кирилл почувствовал себя в колее. Никто не заставлял его в это ввязываться, никто не настаивал. Он согласился сам.       — Нет, собаки на мне. Мы с Петей договорились, что я кормлю собак за свой счет, — помотал головой Кирилл.       — Петя не добрый самаритянин, не заблуждайся. Он обычный жлоб. Знаешь, сколько бы он отвалил, если бы нанимал кого-то специально следить за своей скотиной?       — Это не имеет значения. Мы договаривались, — упрямствовал Кирилл.       — Да ради бога.       — Петя не добрый самаритянин, а ты типа да?       — Я типа знаю, как вести себя прилично, а как нет, — отрезал Матвей.       Кирилл только дернул бровью и уставился в окно. Шмерлинг завел машину. «Ладно, все, — решил Кирилл, — надо как-то возвращаться к нормальной жизни». Под «нормальной» он подразумевал свое отбитое у внешнего мира одиночество. Он был уверен, что ему сейчас туда. Что это то, что необходимо.       Дорога обратно показалась слишком короткой.

***

      Кирилл догадался, что у него начались сбои со сном, на третью ночь. После поездки на рынок он был взвинченный и уснул лишь в третьем часу. Но это легко можно было списать на поздний подъем накануне.       Следующим утром он рано поднялся, как обычно, прогулялся с собаками у канала; вернулся в дом около часа. Шмерлинг не попадался ему весь день.       К ночи его снова охватило беспокойное состояние. Кирилл лежал на диване, вперив взгляд в потолок. Тьма стояла густая и плотная. В ней Кириллу виделись какие-то силуэты, чьи-то блестящие глаза, мерещилось шевеление. Все это исчезало, стоило только моргнуть. Кирилл ничего не видел вообще, и мозг пытался дорисовать в пустоте хоть что-нибудь. Он не мог заснуть несколько долгих часов. Почему-то казалось, что нужно не спать, а что-то делать. Встать и куда-то идти. Это беспокоило. Кирилл ворочался из стороны в сторону. Сон пришел, лишь когда занялся чахлый рассвет.

***

      Утром его разбудил Шмерлинг. Он склонился над диваном, загородив свет, и тряс его за плечо. Кирилл, разлепив глаза, сел. Несколько секунд он вообще не мог понять, кто перед ним и что говорит. Голова не варила. Потом Шмерлинг прижал телефон к его уху, и Кирилл услышал знакомый голос.       — Петя? — хрипло спросил он.       — Кирилл, ты совсем пропал…       Кирилл вспомнил, что должен был позвонить. Закрыл на мгновенье глаза. Перед Петей было неловко.       — Прости, я забыл, а телефон, видимо, сел, я совсем забыл.       Кирилл поднял взгляд на склонившегося над ним Шмерлинга и поспешно перехватил трубку из его руки.       — Что ты говоришь? — переспросил он. — Да, да. Нет, я останусь… Скорее всего, до конца августа, если ничего не изменится… Насчет дальше — пока непонятно… Ну, да, работа, да… Нет, все нормально.       Диван скрипнул пружинами: Шмерлинг сел рядом поверх стеганого одеяла. Кирилл покосился в его сторону, отвлекаясь от разговора. Матвей глядел сквозь мутные ячейки окон туда, куда так помногу смотрел Кирилл.       — Да, — ответил он Пете на автомате.       У Шмерлинга был прямой длинный нос, глубоко посаженные в череп глаза, крупная раковина уха, прижимающая спутанные темные волосы. Он откинул голову на спинку дивана, Кирилл зацепился взглядом за выпирающий кадык. Вчера Шмерлинга как будто опять не существовало, а сейчас он просто сидел рядом. Кирилла охватило хорошо знакомое ощущение. Так бывало, когда он, прислушиваясь к себе, делал выбор. Выбирал ли он яблоки в магазине, новую куртку или решал, остаться ли дома или пойти туда, куда приглашали. На любое решение появлялось внутреннее «да» или «нет». «Нравится» или «не нравится». Шмерлинг ему нравился. Ладони у Кирилла мгновенно вспотели, и он отвернулся.       Он скомканно попрощался с Петей, пообещав держать его в курсе, если что-то изменится, и включить все-таки телефон. Матвей сидел по-прежнему, уставившись в потолок. Кирилл протянул его телефон, возвращая.       — Извини, — сказал он.       — Ничего, — отозвался Шмерлинг.       — Сколько время сейчас?       Матвей поднял телефон в воздух, не меняя положения головы.       — Пол-одиннадцатого.       Кирилл услышал и моментально забыл. Сглотнул, оглянувшись вокруг. Босым ногам стало холодно на шершавых досках пола, а сидеть в молчании рядом со Шмерлингом — почему-то неловко. Кирилл разозлился на самого себя за это чувство. Вот чего не хватало, так это лишних движений на пустом месте. Он откинул край одеяла и вышел с веранды, переступив через вытянутые на полу ноги Шмерлинга. Долго чистил зубы, согнувшись над раковиной, пялясь в черный рот слива. Снова слишком поздно проснулся.       Когда он вышел из ванной, Шмерлинг уже исчез.

***

      Кирилл в этот день гулял долго. Вдоль канала он еще не забирался так далеко. Кончился набитый низкорослым орешником молодой лесок, и дальше из земли торчали исполинские сосны, прямые, как телеграфные столбы. Собаки черными тенями кружили рядом с Кириллом, иногда замирали, глядя на что-то впереди, часто дыша и высунув языки. Кирилл к ним совсем привык, как привыкаешь к паре новых ботинок, успев разносить. Снова было пасмурно и неестественно тихо, словно эта тишина должна что-то предзнаменовать.

***

      На следующее утро Кирилл чувствовал себя плохо. Серость за деревянной решеткой окна была почти того же нежного тона, что и вчерашняя, будто осталась недоеденной с вечера. В голове у Кирилла трещало маленькое противное насекомое. Щелкало и болело, отдавая в правый глаз. Кирилл полежал немного. Попинал ногами сбившееся в ком одеяло. Лучше не становилось. В коридоре шарахнула гулко об стену дверь. Потом зацокали о доски собачьи когти.       — Куда ты прешься, скотина?       Насекомое в голове вошло в раж. Кирилл болезненно сморщился и закрыл глаза. Нужно было посмотреть, сколько времени, встать; возможно, вместе со Шмерлингом выпихать собак из дома. Кирилл повернулся лицом к спинке дивана, ткнулся в нее носом так, что стало душно, и почти сразу снова заснул.

***

      — С тобой все в порядке?       Обычно такие вопросы Кирилла бесили. Они или были риторическими, подразумевающими под собой не вопрос, а утверждение, что Кирилл «ку-ку», «того», или означали, что о нем хотят позаботиться ради самого акта заботы. Большей заботы, чем молча от него отвалить, Кирилл представить не мог. Сейчас же ему было почти все равно.       — Нет, — ответил он сипло.       Второе пробуждение было словно похмельное. Голова ныла, как больной зуб, а насекомое тренькало теперь мелкой дрожью по всему телу. Кирилл вздохнул. Шмерлинг вперся на веранду в половине первого и без спросу сел на диван, подвинув ноги Кирилла вместе с одеялом. Это ощущалось немного слишком, но Шмерлинг имел совершенно невозмутимый вид, будто это в порядке вещей.       — Собак я покормил, — сказал он.       — Спасибо, — отозвался Кирилл.       Шмерлинг разглядывал его, сдвинув брови к переносице. Слишком прямо и неуютно.       — Я, видимо, заболел, — решил прояснить ситуацию Кирилл.       — Ага, — кивнул Шмерлинг, но всматриваться не перестал.       Кириллу захотелось стечь в недосягаемость от этого внимания. Стало неловко и не по себе. Что вот он должен делать? Пялиться в ответ?       — Что? — не выдержал Кирилл.       — Зачем ты туда ходишь?       Вопрос был совершенно неожиданный, и задал его Матвей таким тоном, будто уличал в чем-то. Кирилл растерялся.       — Хожу куда?       — К каналу. Ты что, не понимаешь, что ты делаешь?       — В смысле? Делаю что?       — Ты вот реально каждый день туда идешь, да?       — Да. — Кирилл сел. — И? И что?       Он еще не понял, что именно, по мнению Шмерлинга, делал не так, но уже напрягся до такой степени, что был готов послать его, не особо разбираясь, в чем дело. В конце концов, это редко имело значение. Старые привычки давали о себе знать.       Матвей пожал плечами и сделал движение бровями, мол, это какая-то очевидная глупость. Он будто не замечал настроения Кирилла.       — Ну, просто ты же понимаешь, что не болеешь, да? Я просто… — Он не стал договаривать, махнул рукой, уйдя в свои мысли.       Взгляд его стал отсутствующим. Кирилл тормознул начавшую подниматься злость, накрыл закипевшее крышкой и прижал сверху. Не нужно было сейчас заводиться.       — Слушай, — усилием воли спокойно произнес он, — я вообще без понятия, о чем ты.       — Это так странно, — словно обращаясь к самому себе, сказал Шмерлинг. — Мне вот интересно, Петя вообще в курсе?       — Что Петя в курсе?       — Это не обычное место.       — Что? Канал?       — Да.       — Он радиоактивный или что?       — В каком-то смысле, — хмыкнул Шмерлинг.       — Блядь… — выдохнул Кирилл.       — Да нет, в этом плане с каналом все нормально, расслабься.       — Ты сказал, я не болею. Что ты имеешь в виду?       Шмерлинг развернулся к Кириллу, забравшись на диван с ногами и прислонившись плечом к его спинке, будто приготовился вести длинный рассказ. Это выглядело совершенно неуместно. Ни на один из вопросов он не ответил, и нарочито спокойный тон звучал совершенно искусственно. Кирилл вгляделся в его лицо. «Да все он прекрасно понимает», — догадался он.       — Бывают разные места, понимаешь? Знаешь это вот — «дома и стены помогают»? Или там, всякие места силы, аномальные зоны?       Шмерлинг сделал многозначительную паузу. Кириллу ничего не оставалось, кроме как поддержать разговор. Он кивнул, мол, продолжай.       — Места по-разному воздействуют на людей.       — Это понятно. И?       — Ты каждый день ходишь к каналу. Зачем?       Матвей говорил так, будто хотел подвести Кирилла к какому-то логическому выводу, но идей у Кирилла не возникало. Он не мог сосредоточиться на вопросе. Едва ощутимая, но реальная агрессия от Шмерлинга спутывала все мысли. Что он хочет узнать? Что имеет в виду? На мгновение только возник в памяти фрагмент воспоминания, как едва уловимый шлейф знакомого запаха: чувство необъяснимой важности происходящего, связанное с каналом. Ощущение связи. Но это было для Кирилла слишком личным. Его тайна, в существовании которой он и сам себе до конца не признавался. Не для того она возникала, чтобы вот так ее выворачивать, будто справку о собственной невменяемости. Не здесь, не при таких обстоятельствах.       — Зачем? — повторил Шмерлинг с нажимом.       Кириллу чудился в его голосе укор, и это бесило. Ничего плохого он никому не сделал. Для чего сейчас все эти разговоры?       — Я не… — Нет, он не хотел говорить об этом. — Я не могу объяснить.       — Но ты знаешь, — с торжеством произнес Шмерлинг.       — Откуда тебе знать, знаю я или нет? — разозлился Кирилл.       — Потому что я тут давно.       Кирилл хотел на это что-то ответить, открыл было рот, но почувствовал, что все его усилия бесполезны. У Шмерлинга в голове своя байда, объяснять которую он явно не собирался. И зачем тогда?       — Что ты хочешь услышать? — спросил он.       — Я уже все услышал.       — А, ну прекрасно.       «Тогда свали, ладно?» — хотелось ему добавить. Но Кирилл заставил себя промолчать. Шмерлинг и сам догадался встать и уйти. Дверь на веранду после него осталась не до конца закрытой, и от этого, как и от самого разговора, было ощущение незавершенности, оборванности.       Кирилл снова улегся. Он был зол, и вдобавок ему казалось, что он сделал что-то неправильное. Сотни раз его мучило это чувство, когда дело касалось других людей. С ними сложно. Гораздо проще без них. «Начались заебы», — подумал он.       Кириллу вспомнились Дёма с Алёной. Вспомнилось, как Кирилл ее выставлял. Не из своей жизни, только из комнаты. Ему это тогда было просто необходимо. Но одно без другого не получилось. Вся эта дружба, отношения — все это вынимало из Кирилла кишки. Каждый день, пока они были рядом, и еще много дней после того, как разъехались, как прекратились переписки, звонки.       Шмерлинг Кириллу нравился. А все, что тянулось за этим фактом, — нет. Оно вызывало только ужас и тошноту. Неравнодушие всегда превращается в какое-нибудь дерьмо. Живые люди не бывают удобными, пока остаются живыми. Кирилл подумал, что, видимо, надо уехать. Ему весь этот груз симпатии точно не нужен.       То, что сказал Матвей о канале, он выкинул из головы и забыл, сразу решив, что это просто околомистическая блажь. Мало ли, что за срань у Шмерлинга в голове, что за книжки он читает, сидя целыми днями в подвале. Но именно в этот день Кирилл на канал не пошел. Не потому, что чувствовал себя больным. Просто так. Вяло послонялся по участку уже в сырых сумерках. Потрепал теплые собачьи головы, тыкавшиеся в его ладони мокрыми носами.       Потом, когда ночной мрак пропитал собой улицу и забрался внутрь дома, Кириллу вспомнилась гладкая поверхность воды в бетонных берегах — черно-коричневая, будто остывший чай. Что там, внутри, в ее жидком теле? Только обломки осыпавшихся берегов? Мусор, покрывшийся скользким илом.