Канал

      На следующий день Кирилла охватило раскаяние. Оно касалось даже не столько того, что сказал вчера Матвею он сам, сколько самого этого разговора. Он жалел, что они тогда говорили. Мерзкий эпизод, портящий жизнь в Петином доме, хотелось ампутировать, как злокачественное образование. С этими мыслями Кирилл навернул несколько кругов по периметру участка. Всякий раз, как он подходил к калитке, собаки окружали его, размахивая хвостами-баранками, заискивающе глядя в глаза. Кирилл вспоминал, что они ждут, когда пойдут погулять, проходил дальше, обещая себе заняться этим вопросом. Собаки отставали, а потом все повторялось опять. Когда это надоело, Кирилл стал обходить дом. Никакого успокоения это не приносило. Тогда он поднялся на крыльцо, решив плюнуть на все, выпить чаю и уже пойти гулять, но столкнулся нос к носу со Шмерлингом. Оба они застыли у самой двери на кухню.       — Извини, — сказал Шмерлинг вместо приветствия, — я вчера немного переборщил.       Это было так неожиданно, что Кирилл растерялся. Потом смутился. Облегчение от этих слов показалось почти сокрушительным.       — О-о, — только и смог произнести Кирилл.       — Как ты себя чувствуешь? — немного погодя спросил Шмерлинг.       — Уже лучше, — кивнул Кирилл.       Шмерлинг сделал шаг в сторону, давая ему войти.       — Слушай, я подумал, у собак там совсем почти ничего не осталось. Можно было бы съездить… — Он обернулся, и Кирилл уловил в его взгляде неуверенность.       — Ну, да. В принципе, да. — Кирилл осторожно кивнул.       Собаки были только мелким поводом. Существовало множество других способов решить вопрос с их едой. Но этот повод был очень нужен. Кирилл отнесся к нему со всей серьезностью и даже заволновался.       — А когда ты хочешь ехать?       — Ну, вот сейчас думал что-то съесть, и можно было бы.       — Ага. Окей.       Все беспокойство и сожаления — схлопнулись, будто ненастоящие. Кирилл пошел на веранду за ветровкой. Там долго искал в рюкзаке деньги, считал потертые купюры, сунул их в карман штанов. Потом смотрел отсутствующие СМС и звонки. Посидел несколько минут на диване, рядом со скатанным в толстый рулон одеялом с подушкой внутри. Нужно было идти обратно на кухню. Кирилл медлил.

***

      Вторая поездка вышла совсем другой. Кирилл больше не смотрел по сторонам с растерянным любопытством. Теперь он смотрел на Матвея. Чувствовал ли это Матвей — оставалось неясным. Но если и чувствовал, был так же спокоен.       В пасмурный день в городе оказалось тоскливо. Солнце не разогревало местное население, и люди попадались вялые и флегматичные, словно внутри них садились батарейки. Кирилла эта атмосфера не трогала. Он едва ее замечал.       О канале со Шмерлингом больше не говорили. По пути в город перебрасывались нейтральными, безопасными фразами ни о чем. Шмерлинг даже вел более сосредоточенно, чем в прошлый раз.       На обратном пути с рынка завернули в хозяйственный магазин. Он занимал часть многоквартирного дома на первом этаже, длинный и узкий, как вагон поезда. Витрины ощерились облезающей краской вывесок, словно чешуйками отмирающей кожи. На них в гротескном великолепии были изображены предметы быта, с той же претенциозностью, что и фрукты на полотнах голландских натюрмортистов. Зубные щетки и пышные веники, пластиковые тазы, пирамиды эмалированных кастрюль с розами на боках.       Брякнув колокольчиком на двери, вошли. Внутри почти никого не было, кроме скучающей, густо накрашенной кассирши в синем переднике и одной покупательницы. Витрины тянулись вдаль, унося на себе посуду, куски мыла и упаковки палочек для ушей в невидимую от входа бесконечность. Кирилл протиснулся вслед за Шмерлингом мимо женщины, занявшей проход рядом с кассой и дотошно осматривавшей донышки совершенно одинаковых стеклянных кружек с котенком Гавом. Возле стеллажа с коробками стиральных порошков Шмерлинг спросил:       — А как ты познакомился с Петей?       Он опять спросил это таким тоном, будто вопрос совсем ничего не значил, но Кирилл уже начал понемногу разбираться в хитростях его интонаций и не поверил.       — Не помню, — с нарочитой небрежностью ответил он.       Кажется, тогда был апрель. Кирилл купил себе новые кроссовки, а у них треснула подошва, и он пришел в гости с мокрыми насквозь ногами, злой как черт. Но вот к кому он шел тогда — вспомнить не мог. Кажется, именно там он повстречал Петю.       — А, — протянул Шмерлинг, — понятно.       Кириллу хотелось спросить: «Что, блядь, понятно?» Внутренне он снова начал закипать. Мутная бурда, касающаяся его, Пети и канала, похоже, продолжала вариться в шмерлинговской голове. Что он пытался узнать, доказательства чего искал? Кирилл чувствовал еще и разочарование от того, что ему не так давно показалось, что эта тема закрыта. Вчерашний неприятный разговор всплыл сам по себе, хотя, Кирилл был уверен, никто из них этого не хотел.       Матвей сохранял на лице рассеянную расслабленность, будто ничего не происходило, и это Кирилла бесило тоже. Он подумал, выходит ли вообще Шмерлинг когда-нибудь из себя или даже злясь выглядит умиротворенно, как покойник в гробу? Сравнение это Кириллу мстительно понравилось, и он переключился на стиральные порошки, на маленьких зайчат, свинюшек и лягушат на картонных коробках — таких нарочито располагающих к себе, что становилось противно.       — Слушай, пошли уже, а? — попросил он.       На кассе, заваленной всякой мелочевкой вроде бумажных носовых платков и батареек, Шмерлинг неприлично долго рылся в рюкзаке, ища недостающие двадцать рублей. Из кармана он выгребал только крошки и мелкие рублевые и пятидесятикопеечные монеты. Все происходило медленно и равнодушно, будто специально. За ними в очередь пристроилась бабка с двумя норовившими устроить погром мальчишками, воровато стрелявшими глазами по сторонам. Она немедленно, как встала, начала поторапливать Шмерлинга. Тот кивал с сочувствием, но лучше не становилось. Кирилл тоже принялся рыться в карманах, чувствуя раздражение. Продавщица смотрела с глубоким осуждением. «Блядь», — подумал Кирилл и сунул ей мятую пятидесятирублевую бумажку. Кассирша отсчитала сдачу за три секунды и с видом превосходства брякнула ее в пластиковое корытце.       — Спасибо, — сказал ей Шмерлинг, вежливо улыбнувшись.       Кирилл практически выпихал его за дверь магазина, сунув пачку порошка под мышку.       За узкими тополиными кронами, взволнованными ветром, вздыбилась, как гигантский синяк, туча. На улице началась суета. Дождя еще не было, но люди уже бегали, затравленно озираясь. Метался от бордюра к бордюру, не зная, куда податься, мелкий мусор. На какое-то время Кирилла это все отвлекло. Но когда с хлопком дверец машина отрезала шум, оставив его снаружи, Кирилл уставился на Шмерлинга, запихивавшего свой рюкзак на заднее сиденье. Ему необходимо было поговорить. Делание вида, что все в порядке, лишало его душевного равновесия, и в любой другой ситуации Кирилл бы плюнул на очередной чужой заеб, но тут не хотелось. Хотелось, чтобы заеба не было.       — Слушай… — начал было он, хотя еще не придумал, что скажет.       — Во назревает, да? — повернулся к нему Шмерлинг, пристегнув клацнувший карабином ремень безопасности.       Выглядел он неестественно бодро, и Кирилл молча уставился на него, как на дебила. Это помогло. Бодрость стекла с лица Шмерлинга, оставив усталое недовольство.       — Бля, — выдохнул Кирилл. — Я не понимаю.       Все эти полутона кипятили мозг.       — Я тоже.       — Что тоже? Что тоже, блин?! — взорвался Кирилл.       — Что ты орешь?       — Потому что ты бесишь меня!       Шмерлинг почему-то улыбнулся.       — Объясни мне… — потребовал Кирилл, но договорить не смог.       Даже непонятно было, как сформулировать то, что он чувствовал. То, что будто висело в воздухе, но при этом было таким эфемерным, что вполне могло считаться несуществующим. Так же, как его ощущения, касающиеся канала. Он не мог облечь их в словесную форму, не мог понять головой.       Шмерлинг, казалось, получал от происходящего странное удовольствие.       — Что за хрень с Петей? Почему ты спрашиваешь?.. Объясни мне, в чем ты меня подозреваешь? — смог наконец вытащить из себя Кирилл хоть какие-то вопросы.       — Да ни в чем я тебя не подозреваю… — начал отмахиваться Шмерлинг.       — Тогда зачем это спрашивать?       — Это просто интерес, что ты…       — Да ни фига!       — Кирилл.       — Я не могу понять, в чем проблема, почему нельзя нормально ответить? Что случится вдруг такое, если ты просто скажешь…       — А ты поверишь? — перебил Шмерлинг.       — Во что? Если ты скажешь, что канал — место силы древних славян и тот, кто ходит туда, навлекает на себя ужасное проклятие, то нет.       Шмерлинг удовлетворенно кивнул, мол, что и требовалось доказать:       — Вот и не надо приебываться.       — Что? — Кирилл опешил.       Он сочинил первое, что пришло в голову. Не могло такого быть, чтобы Шмерлинг всерьез верил в подобное дерьмо. А если и верил, то… Кирилл почувствовал прилив разочарования. Заткнулся и уставился вперед. На лобовом стекле размазало множество маленьких насекомых. «В пизду», — подумал Кирилл.       — Славяне тут ни при чем, — произнес Шмерлинг после небольшой паузы. — И проклятия тоже.       — Ну, тогда дело в масонах или рептилоидах.       — Ладно, ты же не думаешь, что…       — А Луна полая, и внутри живет раса кощеев. — Кирилла понесло.       — Да, блядь, да.       — У меня есть друг, который любит читать такое. В смысле, был друг.       Он и сам не понял, почему сказал о Дёме в настоящем времени. Оговорка вышла неприятная. Будто Кирилл все еще думал о нем как о друге. Будто Дёма все еще присутствовал в его жизни. «Да что ж такое-то?»       — Он умер, что ли? — спросил Шмерлинг.       — Не знаю, — честно ответил Кирилл.       Они посмотрели друг на друга. У Кирилла тоскливо заныло внутри. Несколько жирных дождевых капель шмякнулось прямо на засохшие трупы насекомых на стекле.       — Читал Брэдбери, «Превращение»? — спросил Шмерлинг.       — Нет.       — Короче, все не так буквально, как там, — проигнорировав ответ, начал объяснять Шмерлинг, — но принцип похожий. Человек постоянно трансформируется под действием окружающей среды. Это ведь и так понятно, правда? И иногда болезнь — просто способ трансформироваться…       Разбухшая от воды туча, словно поднатужившись, наконец обрушила свой груз вниз на землю. Громко забарабанила по металлической крыше и заблестевшему сине-зеленому капоту. Кто-то с визгом пробежал мимо машины, прикрывая голову газетным листом. Голос Шмерлинга потонул в шуме. Кирилл подался ближе к нему, Шмерлинг заговорил громче и внезапно совсем о другом:       — Петя хотел водить телок и свое жилье, а квартира ему не светила. Не знаю, насколько вы знакомы, но у него там еще два брата есть. В общем, я подбил его купить в складчину дом. Обрисовал ему, как хорошо мы тут все сделаем, как будет красиво. Через несколько лет он полностью разочаровался в этой идее и почти перестал приезжать. Ну, скотину тут свою пасет летом, периодически. Может, это не очень красиво с моей стороны, но я знал, что так будет, и в каком-то смысле рассчитывал. Петя не из тех людей, которые будут…       — Погоди, — перебил его Кирилл, — зачем ты мне все это рассказываешь?       Шмерлинг не смутился и продолжал, наклонившись к Кириллу:       — Я приехал сюда однажды случайно и понял, что здесь мне нужно остаться каким-то способом. Хоть каким. Я возвращался в город на машине из долгой поездки, отсюда до города всего час езды, но я понял, что сдохну, если не остановлюсь. И я выехал к каналу.       Шмерлинг сделал многозначительную паузу.       — У меня, знаешь, впервые было такое четкое ощущение, что мне «надо». Что я нашел что-то по-настоящему важное. Но почему, что это такое — описать невозможно. Про это нельзя рассказать. Но в то же время оно точно есть. Что-то есть в этом месте. Такое. — Он выделил голосом это слово. — Понимаешь?       Кирилл перестал дышать. По телу пробежали мурашки. Он знал, о чем речь. Но до этого момента не придавал этому никакого значения. Он тоже испытывал это чувство.       — Я рассказывал об этом Пете. Но для него все иначе.       — Что иначе? — выдохнул Кирилл.       — Канал — это просто канал. — Шмерлинг улыбнулся. — Это вне зоны его интересов. Считай, в другом измерении. Близко, но как будто не существует.       — А еще кто-то?..       Кирилл не успел сформулировать, но Матвей и так его понял.       — Только ты.       И это объясняло теперь многое. Например, почему Матвей так цеплялся к нему.       — Канал не просто канал, — сказал Шмерлинг, отвернувшись к лобовому стеклу.       Взгляд его сделался стеклянным, ушел словно бы внутрь.       — Как будто, знаешь, если у тебя есть набор подходящих пазиков, как в ключе, то сработает. А если нет — ничего не случится.       — Но я не… я не понимаю, — произнес Кирилл растерянно.       Это все настолько было на грани реального и вымысла, невнятных ощущений — было ли, нет?       — Я охуел, когда узнал, что ты таскаешься туда каждый день, — сказал Шмерлинг, вновь повернувшись к нему. — Можешь думать что хочешь, но это просто реально странно. Если ты не понимаешь, что делаешь.       Кирилл не понимал. Захотелось вдруг рассмеяться.       — Что… блядь, нет… — Он в смятении потер лицо ладонями.       Он не знал, что сказать, что подумать. Шмерлинг отвернулся и завел мотор. Дворники часто заскребли по стеклу, плюясь водой. Матвей засуетился, будто был точно уверен, что разговор их закончился, тронул машину с места, и она поехала, давя колесами натекшие лужи. Дождь прекратил биться в окна и крышу с такой неистовой силой, перешел с бега на шаг.

***

      Вечер прошел в настороженном затишье. Шмерлинг ушел в подпол. Кирилла посетила идиотская мысль, что это он от него. Потом, правда, он снова поднялся и долго шуровал чем-то на кухне. Кириллу хотелось пойти туда, присоединиться, а к чему — все равно. И само это желание было ему дико. Кирилл не пошел, мучимый неловкостью. Удержал себя на диване. Сидеть было неудобно, лежать тоже. В окно не смотрелось, потому что на душе было неспокойно. Кирилл маялся часа полтора, занимаясь ничем, потом вышел на улицу из своего входа. Дождь перестал, когда они подъехали к дому. Сырой воздух рванул в дом сквозь открывшуюся дверь, будто вздох невидимого великана. Кирилл притормозил на крыльце. У его подножия распласталась дрожащая на ветру лужа. С козырька крыши капало. Было зябко.       Сейчас Кирилл не мог понять, чего так распсиховался. Было стыдно. Поведение Шмерлинга теперь казалось логичным. Но Кирилл так и не мог определиться, верит он ему или нет. Что, если это все бред? Шизотерические домыслы? А он сам просто тащится на канале от тишины и отсутствия людей поблизости. Кирилл мусолил эти мысли до самой ночи. То уверяясь в нереальности того, на что намекал Шмерлинг, то полностью проникаясь идеей о существовании тонкого мира. Ведь есть же. Да, не потрогаешь, но ведь не может не быть.       Заснуть он не мог очень долго. А утром проснулся резко, будто его включили, и пошел к каналу.

***

      К раскрошенному временем бетонному бортику он подошел первым. Собаки остались позади в чернобыльнике: нашли что-то поинтереснее. Кирилл решительно шагнул на край, спустив несколько камушков вниз вместе с бетонной пылью. Вода проглотила их, сыто булькнув, и пошла пересекающимися кругами. Кирилл внимательно оглядел воду, поросшие зеленой плесенью берега и торчащие из них ржавые штыри арматуры, заросли оцепеневшей в неподвижности травы на том берегу и темную рощу орешника за ними. Не было ничего особенного в том, что он видел. Ничего странного или потустороннего. Кирилл вздохнул и подумал, что рациональное победило. И это было правильно и привычно. Но все же в глубине души Кирилл нашел легкий осадок разочарования. Что, если бы Шмерлинг оказался прав? Ведь было же что-то неуловимое, что почти каждый день тянуло Кирилла сюда, кроме его фантазий о постапокалипсисе, еще какая-то правда. Тем не менее он успокоился. Не было ощущения, что он что-то потерял, скорее наоборот — приобрел. Незримо, неосязаемо это нечто наполняло Кирилла. Он уселся на бетонное крошево, свесив вниз ноги в резиновых сапогах. Пятки ударились о бетон, спружинив. Утро было сырое и тихое.

***

      С прогулки он вернулся в районе обеда. Перешагнул подсохшую лужу на крыльце и поднялся на веранду. К сапогам прилипли комья рыжей глины с дороги, облизанные травой. Кирилл стащил сапоги с ног и оставил валяться на крыльце. Мысли его к этому времени привычно устремились в приземленное русло: можно было разогреть вчерашний рис, сделать салат из огурцов с помидорами. Кирилл прошел дом насквозь и затормозил в коридоре. Дверь на кухню была распахнута. Внутри Шмерлинг ковырялся с чем-то в раковине, стоя к нему спиной. Шмыгнул носом, попытался убрать с лица волосы тыльной стороной ладони, оттопырив острый локоть. Кирилл подвис, разглядывая его. Внутри, словно подоспевшая каша, сварилась вполне однозначная реакция. Кирилла охватило знакомое томление. Томление, как по чему-то одновременно близкому и недоступному. Приятное и вместе с тем мучительное чувство. Кириллу вдруг все сделалось ясно. Матвей ему нравился. Причем в самом неприятном смысле этого слова.       Шмерлинг запоздало обернулся на звук остановившихся шагов и встретился взглядом с Кириллом. Тот не смог выдавить ни «привет», ни «доброе утро». Его подкосило внезапным осознанием, как неожиданным и подлым ударом в живот. Шмерлинг непонимающе приподнял брови. С рук его капала мыльная пена прямо на выкрашенный коричневым пол.       — Чего ты? — спросил он настороженно.       Кирилл открыл рот. Потом закрыл. Он не знал, что сказать, и нервно рассмеялся. Как из кармана, случайно, выпало одно на все случаи слово:       — Извини.       — В смысле? — Шмерлинг не понял.       Кирилл махнул рукой, мол, забудь. Ему стало не до того. Брала досада, ведь, по большому счету, к тому все и шло. Шмерлинг начал беспокоить Кирилла почти с самого своего приезда. Чаще Кириллу везло влюбляться в девушек, но и с парнями тоже случалось.       Шмерлинг вперился в него пристальным взглядом. Кирилл с обреченностью уставился в ответ. «Ну, все, надо уезжать на хрен», — подумал он.       Было не удивительно, что он не сообразил сразу. Матвей относился к той породе людей, которые воспринимались Кириллом как свои. Встречи с ними — будто с давними знакомыми — не переживались им как открытие. Все эти мутные разговоры, пакетики непонятно с чем, старая «Нива» и застиранные черные майки — все это Кирилл будто бы уже знал. Эта ерунда вместе с самим Шмерлингом уютно вписывалась в мир Кирилла. Этому просто хотелось сказать «да». И потому так легко было не замечать внезапно проклюнувшейся привязанности.       — Я, знаешь… я решил, что поеду, видимо, — выдавил из себя Кирилл.       — Куда?       — Ну, в смысле, отсюда. Вообще.       — А-а, — протянул Шмерлинг.       Он выглядел озадаченным, будто ему сообщили что-то, что нужно хорошенько обдумать.       — Хм, ну, это… — он нахмурился, — на хрена?       — А чего я тут? — пожал плечами Кирилл.       Разговор получался какой-то дикий.       — Ну, да, наверное.       — Тем более что… — Кирилл как будто искал оправданий, хотя никто его не уговаривал.       — Ты просто как-то так резко.       — Да я просто подумал…       — Не, ну да.       — В общем, вот, — подвел итог Кирилл.       — Ну, тогда удачной тебе дороги, что ли.       — Ага.       Кирилл вышел в коридор в полном смятении. Он вернулся к себе на веранду и лег на диван. «Надо ведь уезжать?» — ошалело спрашивал он сам у себя. Вокруг была безмятежность. Мягкая и безмолвная, будто в раю. Тусклый день разноцветно мерцал стеклышками в окне. На колонне картонных коробок свернулась в полукруг, будто спящая кошка, куртка Кирилла. Ниже раззявил оскаленный молнией рот рюкзак. Городские ботинки спрятались за витую ножку стеллажа. Вещам тут было хорошо. Они успели обзавестись привычными местами, обжиться. Кирилл тоже. Он чувствовал, что врос в этот дом. Проникся симпатией и привык. Он мог бы спокойно торчать тут хоть год, но по опыту знал, что с этого момента покоя больше не будет.       Кирилл перевернулся на бок, подложив под голову локоть, и уткнулся носом в спинку дивана. Вдохнул запах старых отсыревших тряпок. Сейчас он полежит немного, успокоится и пойдет собирать вещи.

***

      Проснулся Кирилл в крайне мрачном расположении духа, будто его переключили. Во сне он отлежал себе руку и теперь ждал, пока отпустит колючая рябь, пристроив затылок на подлокотник дивана. Сквозь неплотный слой обивки Кириллу в череп впивался угол деревянного каркаса. Было неудобно. Хотелось пить. Кирилл вспомнил, что к тому же ничего сегодня не ел. Он ведь собирался что-нибудь сделать, как раз когда встретил Шмерлинга. «Вот на хрена он вообще приехал именно сейчас?» — подумал Кирилл. Через месяц его бы тут уже не было. Такая ерунда. Полгода же шлялся неизвестно где.       К внезапно возникающим чувствам Кирилл относился как к чему-то совершенно не зависящему от его воли или желаний. Бывает же такое, что человеку кирпич на голову падает. Кто-то вдыхает суп и умирает. В кого-то бьет молния. На ровном месте — раз! Все это — чистая случайность.       Последний раз Кирилл влюблялся лет пять назад, в девушку по имени Полина, и практически сразу у них ничего не вышло. Внутренняя логика Полины была для Кирилла непостижима. Не со зла, но оба они мучали друг друга, насколько это только было возможно. Кирилл отходил долго, будто после тяжелой болезни. Казалось, что так и не выздоровел насовсем.       Потом появились Алёна и Дёма. Алёну Кирилл полюбить не смог. Инициатором их отношений стала она, и Кирилл согласился как-то по инерции, все еще пребывая в постшоковом состоянии после истории с Полиной. Они жили в одной квартире и неплохо ладили. Было между ними и тепло, и взаимопонимание. Но все это довольно быстро закончилось, стоило им начать встречаться. Невзаимность сразу дала перекос.       До Полины происходила разная несерьезная ерунда, казавшаяся серьезной. Был даже среди девушек один парень, с которым Кирилл спал. Это происходило каждый раз спонтанно и втайне. Ничего между ними не обсуждалось. Они пересекались у кого-то в гостях или на какой-нибудь сходке. (Тогда Кирилл много ходил на такие мероприятия.) Потом ехали к нему или к этому парню. О том, что он за человек, Кирилл больше слышал от знакомых. Но это не казалось странным. Кирилл не мог себе представить, что станет встречаться с мужиком. Что захочет этого. Полный бред ведь. Заниматься сексом ему было нормально и с теми, и с теми, но об этом Кирилл старался не думать. Не хотел создавать себе лишних проблем и пытался поверить в то, что ему это неинтересно. Какие-то придушенные в самом зародыше чувства у Кирилла к тому приятелю все-таки были, иначе бы ничего между ними не случилось. Но с того времени он так старательно делал вид, что ничего не происходило, что сейчас даже не мог вспомнить, как его звали.       Почему они перестали? Кажется, тот приятель что-то сказал. Может, «давай забьем» или что-то такое. Кирилл припоминал, что легко согласился. Или только изобразил, что легко. Что он мог еще сделать? Что хотел сделать на самом деле? Что-то внутри болело потом какое-то время. Или нет.       В любом случае ни одна из этих историй не закончилась хорошо. Теперь и пробовать не хотелось. Даже если бы вместо Шмерлинга в подвале жила девушка и шансов на взаимность было бы больше. Симпатию к нему нужно было душить еще вчера.       Руку перестало колоть. Кирилл сел, чувствуя, что все вокруг ужасно его раздражает, а больше всего — он сам. В голове был один мат.       Он пошел на кухню. Выпил воды из-под крана. Неприятно холодная, она ухнула в желудок. Потом достал из холодильника кастрюлю с рисом и принялся есть прямо оттуда. Рис разварился и склеился, холодная масса залепляла рот и будто вообще не имела вкуса. Кириллу это было неважно, он мысленно составлял план действий. Нужно было поставить телефон на зарядку, собрать вещи, отзвониться Пете, что уезжает. Может быть, он успеет на какую-нибудь электричку сегодня или доберется до города, там можно будет сесть на автобус.       Утром, когда он был у канала, Кирилл не представлял, что это в последний раз. От мыслей об этом его охватило мучительное ощущение бессмысленности происходящего. «И что? — подумал он. — Это вот все было низачем?» Вся жизнь показалась чередой тупых совпадений без какой-либо цели. «Ты просто что-то делаешь, а потом происходит что-то еще. Потом еще. Потом ты умираешь. И ничего». Кирилл со звоном ложки отставил кастрюлю на стол. «Блядь», — подумал он. Лучше бы Шмерлинг не приезжал. Кирилл проторчал бы в анабиозе у канала несколько месяцев и не чувствовал бы сейчас этого отвратительного разочарования. Необходимость уехать складывалась у Кирилла в экзистенциальный кризис.       Петя на его звонок не ответил. Кирилл слушал долгие гудки, пока не включился автоответчик. Позвонил снова — опять то же самое. Ладно, решил он, потом с этим разберется. Принялся собирать расползшиеся по веранде вещи на диван. Сходил в ванную за зубной щеткой и прочей мелочью. Он так увлекся, что не заметил, что в комнате уже не один. Когда раздался голос Шмерлинга, Кирилл вздрогнул.       — Тебя подвезти, может? — спросил тот.       Кирилл обернулся. Шмерлинг стоял в дверях, взявшись рукой за дверной косяк. При взгляде на него противно заныло внутри. Наверное, было жалко того чувства, которое только появилось. Само по себе оно не имело ничего плохого и отдельно от ситуации могло бы стать источником большого счастья, но внутри нее не было никому нужно. Как новорожденный ребенок, появившийся на свет в результате ошибки родителей. Здоровый розовощекий младенец. Кирилл собирался его убить.       Шмерлинг буравил пристальным взглядом, будто пытался забраться ему в мозги. «Ну, щас», — подумал Кирилл.       — Нет, спасибо, — ответил он. — Я как-нибудь сам.       Говорить это стоило куда спокойнее и совсем другим тоном, но Кирилл плохо себя контролировал. Прозвучало как упрек, а это было совершенно точно не к месту. Это давало понять, что он не просто решил уехать, потому что дел тут у него больше нет. Кирилл про себя чертыхнулся. В лучшем случае Шмерлинг должен был посчитать его нервным придурком. В худшем…       — Почему? — с паузой поинтересовался Шмерлинг.       Кирилл узнал этот осторожно-безразличный тон. Шмерлинг шагнул в комнату. Теперь он не смотрел на Кирилла, в задумчивости блуждая взглядом вокруг.       — Ты уезжаешь из-за канала или из-за чего-то еще?       Он спрашивал так, будто ответ не особо был важен. Кирилл больше таким не обманывался. Значит, волновался не только он.       — Не из-за канала, — зачем-то честно сказал Кирилл.       И только потом подумал, что делать этого не стоило. Что он дальше-то будет теперь городить?       Шмерлинг неопределенно хмыкнул. Кирилл даже не мог увидеть выражение его лица в это мгновение: тот отвернулся к расхристанным стопкам журналов на стеллаже. Почему-то это стало иметь огромное значение. Кирилл бросил провод зарядки на диван и сделал несколько шагов в его сторону.       — Матвей, — позвал он.       Тот заторможенно обернулся. Он был спокоен. Совершенно, мертвецки, убийственно спокоен. И, наверное, именно это и заставило Кирилла не поверить.       — Что? — спросил он.       Кирилл сделал еще шаг и, ухватив Шмерлинга за край футболки, качнул на себя и поцеловал. Его волосы проехались по левой щеке Кирилла щекотным движением. Ничего сверхъестественного в этом действии не было, но под Кириллом будто провалился пол. Сердце ухнуло в живот, адреналин защипал в носу. Кирилл с трудом разжал кулак с зажатой внутри футболкой Шмерлинга, опустив голову. Резко шагнул в сторону, втянув носом воздух, и вышел из комнаты. Что творилось на лице Шмерлинга, он не видел и не хотел видеть. Ему вообще не нужна была Матвеева реакция. Никакая.       Дом он пролетел насквозь и выскочил на крыльцо на кухне. Медленно заваривались сумерки. В траве трещали насекомые. Кирилл ничего вокруг не замечал. Зачем он это сделал? Зачем? «Блядь, — думал Кирилл, — блядь». Обернуться сейчас он бы просто не смог себя заставить. Шмерлинг вполне мог бы врезать ему за такие фортеля и был бы прав. Но Кирилл боялся не этого. Дело было в другом. Ну зачем он это сделал?       Кирилл судорожно выдохнул. Его трясло. «Просто охуительно». Теперь отбрехиваться от помощи Шмерлинга было не нужно. «Хорошо, если он просто уйдет в подвал, а я свалю», — подумал Кирилл.       Шмерлинг бесшумно вышел на крыльцо. Встал рядом. Кирилл смотрел перед собой. Ладно, он это заслужил. Пусть скажет, каким дерьмом его считает.       — Ты ебанутый, — сказал Шмерлинг как-то слишком спокойно.       — Ой, иди на хуй, — огрызнулся Кирилл.       Чужая ладонь легла ему на шею. Кирилла прибило к земле. «Нет, — подумал он, — нет». Шмерлинг потянул его на себя. Кирилл закрыл глаза от ужаса. Почувствовал, как его лоб коснулся лба Шмерлинга. Волосы защекотали лицо с обеих сторон. Шмерлинг тепло выдохнул и поцеловал его. Скользнул языком в рот. Вышло так ловко, будто это было для них совершенно привычным делом.       Кирилл подсознательно ожидал чего угодно, только не этого. Внутренне он застыл. Шмерлинг отпустил, и они отлипли друг от друга. Сердце Кирилла стучало где-то в горле. Наверное, нужно было что-то сказать, что-то сделать, он не знал. В голове не было совсем ничего. Ладонь Шмерлинга все еще лежала на его шее, тяжелая и горячая. Сам он внимательно вглядывался в Кирилла, но с такого близкого расстояния делать это было сложно. Кириллу хотелось рассмеяться от напряжения и страха. Шмерлинг снова поцеловал его, и нервная веселость схлынула.       Наверное, это было правильнее всего. Кирилл вцепился в футболку Шмерлинга, боясь прикоснуться к нему непосредственно. Начни он сейчас говорить, сказал бы только невероятную чушь. Рука Шмерлинга соскользнула с его шеи ниже, сжала плечо, кожу и мышцы под ней, будто хотела оставить свой отпечаток. Это нехитрое действие показалось таким неравнодушным, будто почти признательным. Кириллу хотелось сделать что-то в ответ, но он тормозил. Шмерлинг скользнул лбом по его виску, выдохнул рядом с ухом и прижался вплотную. Кирилла выбросило из собственной головы, и он перестал внутренне сопротивляться.       Когда он расстегивал на Шмерлинге штаны, руки тряслись от волнения. Кирилл заметил это только потому, что стал ужасно неловким. Близость Шмерлинга вводила его в гипнотически-отупелое состояние. Сознание раскололось на несколько кусков, словно лопнувший от удара арбуз, и некоторые его части словно перестали работать вовсе. Кирилл себя отпустил. Осознание того, что прямо сейчас по какой-то причине все можно, ужасно возбуждало. Шмерлинг его не отталкивал и был взволнованно-отзывчивым, но задним умом Кирилл знал: это не навсегда, это только сейчас. И потому прикасаться к нему было так болезненно приятно. Вся невозможность быть с другим человеком рванула изнутри Кирилла наружу.       Было хорошо, но слишком быстро и много разом. Эта внезапная близость была будто падение лифта — грохочущая, стремительная и объединяющая общим испугом. Кирилл едва ли успел что-то сообразить.       Сумерки стали гуще, а из двери на кухню лезла лишь темнота. Шмерлинга Кирилл почти не видел, только чувствовал. Его плотно прижатое тело, плечо, руки, дыхание с присвистом на выдохе. Из отъехавшего состояния он выгребался медленно. Звон в ушах свернулся в слабый писк и схлопнулся, истончился, будто пламя на догоревшей спичке. Стало зябко. Холодный вечерний воздух налип на покрывшуюся испариной кожу. Кирилл медленно выдыхал. От шмерлинговской майки слабо тянуло стиральным порошком, соленостью пота и его собственным запахом. Потом Кирилл почувствовал свои руки. Одна была судорожно сжата на горячем плече Матвея. Кирилл с трудом смог разжать пальцы. Шмерлинг даже не охнул, хотя ему просто не могло быть не больно. Вторая оказалась липкой и висела вдоль тела. Как Шмерлинг кончил, как Кирилл его отпустил — он не помнил. Шмерлинг опирался на Кирилловы плечи локтями. Ладони его висели в воздухе где-то за его спиной, а макушкой он воткнулся Кириллу в ключицу. Кириллу снова захотелось его поцеловать. Но теперь, когда их обоюдный внезапный порыв иссяк, это показалось вдруг неуместным. Кирилл испугался это делать. Он снова почувствовал себя отдельным человеком. А Шмерлинг опять стал малознакомым типом с непонятными мыслями. Это было неприятно. Отголосок удовольствия еще гулял по телу, а Кирилл чувствовал, как неумолимо деревенеет. Шмерлинг еще не отцепился, не сделал шаг назад, но Кирилл уже ощущал дистанцию между ними. Он так не хотел.       Шмерлинг вздохнул Кириллу в солнечное сплетение и поднял голову. В темноте был виден лишь влажный блеск его глаз и едва уловимые очертания носа, бровей и рта.       — Вот теперь ты меня реально удивил, — сказал он.

***

      Когда они добрались до ванной, Кирилла совсем заклинило. Одеревенение расползлось по шее, а на голову будто вылили липкое тесто. Оно склеило рот и потекло тяжестью по лбу к векам. Поднять глаза на Шмерлинга было невозможно. Поэтому Кирилл смотрел на его руки. Вода в кране журчала и журчала. Шмерлинг вместо полотенца вытирался подолом собственной футболки. «Зачем?» — подумал Кирилл. Потом задал себе этот же вопрос, но уже о другом. Зачем он это сделал?       Кириллу не нужны были отношения. Ни в каком своем проявлении. Он не думал, что значило для Шмерлинга то, что случилось. Могло не значить и ничего вообще. И так было бы лучше. Было бы проще.       — Так, — сказал Шмерлинг.       Кирилл болезненно сморщился и подавил желание малодушно сбежать.       — Слушай, давай вообще ни о чем сейчас говорить не будем? — с трудом попросил он.       Кирилл мало надеялся, что прокатит, но Шмерлинг почему-то неожиданно легко согласился:       — Хорошо.       И сделал шаг вплотную к Кириллу, не к двери. Кирилл отреагировал раньше, чем успел что-либо подумать или принять какое-то решение. Он поднял голову и встретился со Шмерлингом взглядом. Тот скользнул ладонью по щеке Кирилла, приблизился еще. Кирилл не выдержал и подался вперед, потянул Шмерлинга впритык, и они снова принялись целоваться.       Кирилла разбирала жадность. Он был уверен: вот сейчас это кончится, вот сейчас это будет в последний раз. Откуда вдруг вылезла эта ужасная необходимость? Будто в жилище, известном ему до последнего угла, он обнаружил еще одну комнату. И Кириллу казалось, что и Шмерлинг чувствует это. Что ничего дальше у них не будет, как бы в кайф ни было в эту минуту.       Они оторвались друг от друга, опять тяжело дыша, возбужденные, взъерошенные и ошалевшие.       — Так, — сказал Шмерлинг хрипло.       Кирилл сжимал его бока, просунув пальцы под пояс штанов.       — Блядь, — как-то беспомощно выдохнул Шмерлинг, — Кирилл.       Кирилл ничего не мог сделать.

***

      Утром его разбудил телефон. Было около девяти. Кирилл с неимоверным трудом продрался сквозь сон. Звонок попал в глубокую фазу, и выходить из нее было все равно что из комы. Кирилл сел, вздернутый громким звуком. Телефон трещал где-то на полу. Кирилл свесился вниз и плохо слушающейся рукой нашел его в мягкой груде собственных вещей, которые вчера, не усложняя, просто сгрузил на пол с дивана. Звонил Петя. Кирилл понятия не имел, что ему могло вдруг понадобиться. Он забыл обо всем напрочь.       — Привет. Ты звонил вчера.       — Привет, — медленно отозвался Кирилл, — сейчас, секунду.       Он положил руку с телефоном рядом с собой, туповато уставившись в окно. Ему нужно было хотя бы несколько секунд, чтобы прийти в себя. Снаружи скандалили мелкие писклявые птицы. Сквозь пухлый слой облаков, будто из дырок в драном одеяле, поблескивало солнце. Кирилл попытался собраться с мыслями. Шмерлинг вчера ушел только глубокой ночью, сказав, что страшно хочет спать.       Нужно было срочно что-то сочинять для Пети. Кирилл нервно метнулся глазами по комнате.       — Да, слушай, — сказал он в трубку, — я вчера ключ искал от замка. От веранды.       Он очень надеялся, что не говорил, что снял его давным-давно, и что голос его звучит убедительно. Ничего получше ему в голову не пришло.       — От какого замка? — не понял Петя.       — От второго входа на улицу. В общем, мы нашли его сами вчера, так что все окей.       — А-а, — понятливо протянул Петя.       Повисла странная пауза. Кирилл занервничал, что сморозил глупость, что прокололся или Петя ему не поверил. Но потом тот начал расспрашивать про собак. Потом еще о какой-то незначительной ерунде. Кирилл отвечал односложно, а Петя все задавал новые и новые, совершенно бестолковые вопросы. «Скучно ему там, что ли?» — подумал с досадой Кирилл. Хотелось побыстрее попрощаться. Собственное вранье осталось на душе мерзким осадком, который скорее относился ко всем его вчерашним психическим сборам в целом. И чем больше Кирилл просыпался, тем сильнее его начинало это терзать.       Он совсем уже почти ушел в свои мысли, когда Петя вдруг спросил:       — Как там жизнь у Матвея?       — Э…       Вопрос был странный, и Кирилл растерялся.       — Почему ты спрашиваешь у меня? — спросил он.       — Он со мной не разговаривает, — признался Петя сдавленным тоном.       — А-а, — протянул Кирилл, не зная, что на это можно сказать.       И честно добавил, что понятия не имеет. Соображения Шмерлинга, дела Шмерлинга — бог знает, что там было вообще.       От Петиных откровений сделалось окончательно неловко. Хотелось просто повесить трубку.       — Наверное, все хорошо, — то ли спрашивая, то ли утверждая, произнес Петя.       — Наверное, — отозвался Кирилл. — Да, вроде.       — Ладно, извини, Кирилл. Это наши всякие дела. Не буду тебя нагружать…       «Вот уж спасибо», — подумал Кирилл. Петя уныло попрощался. Несколько минут Кирилл посидел в тишине, а потом с раздражением решил, что нет, он совершенно точно не хочет об этом думать сейчас, да и о чем-либо вообще. Лег обратно и почти сразу же отрубился еще на несколько часов.

***

      Думать он начал позже и совсем о другом. Выспавшись, Кирилл легко отмахнулся от мыслей о том, какой он импульсивный дебил. Куда больше его занимало собственное эмоциональное состояние.       Первые полчаса, как проснулся, Кирилл тупо просидел на диване. Вокруг, будто следы преступного налета, валялись его полусобранные вещи. Солнце окончательно разодрало облака на мелкие перья и светило неистово, жарко. Дом молчал неживой тишиной. Только снаружи дуло, шелестело и слабо потявкивало. Пилили свою однообразную волынку насекомые. Перевернутый Кириллов рюкзак выплюнул на протертые доски зубную щетку со смятым тюбиком зубной пасты. Кирилл смотрел на них и чувствовал непроходимую свою тупость. Надо собрать это все или разложить как было? Что вообще надо-то? Настроение у него было фальшиво уравновешенное. Кирилл боялся встать, потому что казалось: стоит ему подняться, сделать резкое движение — и зыбкое спокойствие, в котором он пребывал, разрушится, оголив нечто под ним. Что-то такое, от чего у Кирилла болезненно сдавливало грудную клетку. Хотелось еще немного поделать вид, что этого чувства не существует.       Так он посидел еще какое-то время. Но и без резких движений все равно накрывало. Кирилл съехал по спинке дивана совсем низко, вывалив босые ноги вперед. «Все, — подумал он, — приехали». Вот теперь уже было совершенно без разницы, оставаться или ехать домой. Он поднялся на ноги и пошел кормить собак, надеясь, что отвлечется простыми привычными действиями.

***

      Шмерлинг не появлялся долго, вплоть до самого вечера. Тот медленно остывал, словно раскочегаренная сковородка. Кирилл успел сварить овощной суп, разложить свое барахло по местам и прогуляться. Полистал журналы с веранды. «НЛО», «Полдень: двадцать первый век» — все выпуски по порядку. Если бы его спросили, о чем он прочел, — не смог бы вспомнить ни одной статьи. Даже разноцветные картинки с пришельцами и прочими тварями не откладывались в памяти. Кирилл читал, как жевал жвачку, давно потерявшую вкус, будто по инерции.       На канале в такую погоду было непривычно, и это тоже дезориентировало. Кирилл не чувствовал умиротворения и покоя, которые всегда охватывали его в этом месте. Вместо того он беспокоился, пытался разглядеть что-нибудь в темной воде. Мерещились какие-то углы, палки. Но все это — не по-настоящему. Вода блестела, отражая космическую пустоту неба. Кирилл не мог проникнуть взглядом внутрь. И от этого было странное ощущение, будто от него что-то скрывают. Ему хотелось туда — вниз. Что-то там ему было нужно.

***

      Вечер покатил солнце к шелестящей кромке пышного леса, будто мяч. Кирилл вывернул ведро с овощными очистками в компостную яму, задержав дыхание. С хлопком лопнувшего воздушного шарика закрыл пластиковую крышку. Тогда-то и появился Шмерлинг. Его долговязая фигура свесилась с перил на крыльце. Кирилл застыл, глядя издалека, и так и остался, сжимая в руке дужку ведра. Фигура помахала рукой. Кирилл медленно двинулся к ней, влекомый чем-то бескомпромиссным внутри. Шмерлинг опирался локтями на балку перил и выглядел заторможенным, еще спящим. Кирилл подошел и встал сбоку от крыльца, задрав голову.       — Я рад, что ты все еще здесь, — сказал Шмерлинг, качнувшись.       — Ну… да, — протянул Кирилл неуверенно.       Со стороны его метания, по-любому, выглядели ужасно глупо. Кирилл снова вспомнил об этом и снова проглотил мысли побыстрее. Теперь-то уже чего?       Смотреть на Шмерлинга было просто приятно, и Кирилл смотрел. Как он чешет лоб, как убирает спутанные волосы назад к затылку и за уши. Все это волновало так, будто происходило что-то необыкновенное. И Кирилл стоял на месте, чтобы не начать делать очередную херню.       — Ты реально проспал… — он прикинул в уме, — часов восемнадцать?       — Не, — покачал головой Шмерлинг, — я вырубился вчера часа на два, а потом работал. Днем уже еще поспал немного.       Кирилл подумал, что понятия не имеет, чем тот занимается. Вспомнились металлические чемоданы, которые они перетаскивали в подвал. Кирилл и не хотел знать. Наверное. Сейчас он уже ни в чем не был уверен. Никакого плана дальнейших действий не было. Можно было спросить про работу. Можно было спросить про Петю. Про семью, про друзей, про то, что между ними происходит. Это уже было бы уместно. Наверное.       — Пошли покажу, — махнул рукой Шмерлинг, отлепляясь от перил и делая шаг назад.       Кирилл пошел. Оставил ведро из-под очистков на кухне и нырнул следом за Шмерлингом в полутьму коридора, а потом вниз по ступеням.       С единственного раза, как Кирилл был здесь, подвал изменился. Аскетичность рассыпалась на обжитой беспорядок. Стол был завален странными хреновинами, в которые были воткнуты толстые провода. У некоторых из них горели лампочки, светились кнопочки, топорщились какие-то рычаги, крутилки и бог весть что еще. Под столом друг на дружку взгромоздились те самые металлические ящики. У низкой кровати тепло светилась лампа — красный треугольник, обтянутый тканью. На столе в ноутбуке моргал непонятными показателями интерфейс незнакомой программы.       Шмерлинг плюхнулся на стул, сразу влипая в программу. Не глядя протянул Кириллу наушники на длинном скрученном, как телефонный, проводе. Он ничего не объяснял, но это было уже привычно. Кирилл надел наушники. Они обхватили голову, словно живое существо, мягко и бережно. Шмерлинг прокрутил на стоящем рядом с ноутбуком ящике какую-то штуку, вдавил кнопку, загоревшуюся зеленым, и Кирилл вдруг услышал разные странные звуки. Они приближались издалека и сначала меньше всего были похожи на музыку. Рокот, щелчки и блямкание, нарастающий гул. Неизвестно почему, но чем громче он становился, тем больше Кириллу делалось не по себе. Он застыл посреди подвала. Наушники были чертовски хорошими. Казалось, что Кирилл слышит все это с самых разных сторон, что он просто попал в место, где это происходило. Гул запульсировал в ушах и рассыпался, словно лопнул, на равномерный ритм. Как дыхание, как биение чьего-то пульса. Не абстрактного усредненного, а чьего-то конкретного. Кирилл почувствовал это через все тело — прошедшим сквозь него потоком, мягкой волной мурашек. И в следующее мгновение его посетило озарение узнавания. Он что-то такое помнил, он встречался уже с этим ощущением. Они были знакомы. Но ни понять, ни хоть как-то идентифицировать его он не мог.       Кирилл взволнованно стащил наушники. Ни один услышанный им в жизни трек никогда не производил на него такого эффекта. Шмерлинг смотрел пристально, сдвинув брови к переносице.       — Что это? — произнес Кирилл.       Он не понимал, что чувствует. Не понимал, отчего. Шмерлинг почему-то улыбнулся.       — Это канал, — сказал он.       Кирилл был ошеломлен. Все смутные ощущения, которые он испытывал здесь, все едва уловимое, неосязаемое — все это было тут, продолжало звучать в зажатых в его руке наушниках. То, что невозможно потрогать, невозможно увидеть или понять — это было оно. Как только Шмерлинг сказал «канал», Кирилл уже знал, что да, это так.       — Как ты это сделал? — выдохнул он.       Шмерлинг все еще улыбался.       — Ну, — он пожал плечами, — я потратил на это много времени.       — Это… — у Кирилла не было слов, — это охренеть. Я не понимаю.       — На самом деле, помимо слов, существует много других способов описать что-то. Мне эта штука уже несколько лет покоя не дает. Я замучился подбирать, чтобы получилось то самое. А еще ведь он ведет себя в разные дни по-разному.       Кирилл снова надел наушники. Запись крутилась дальше. Кирилл выпал из подвала прямо в канал. Тот проглотил его внутрь, и Кирилла не стало. Он был, но в то же время его не было. Это было жутко, но Кирилл вдруг почувствовал облегчение, словно что-то внутри него встало в правильное положение. Только теперь. Он ближе к тому месту, где должен быть. Он не уехал, хотя столько раз порывался. Но это еще было не все.       — Я хочу туда спуститься, — сказал Кирилл, стащив наушники.       Шмерлинг смотрел так, словно этого ждал. Он не удивился, не застыл своей маской спокойствия.       — Давай, — сказал он, — я тебе помогу.

***

      Наверху уже сгустилась плотная тьма, целиком погрузившая дом в свой гигантский рот. Кирилл нащупал в коридоре гладкий рубильник выключателя, зажег лампочку под потолком кухни, вспыхнувшую белой раскаленной пружиной. Рядом затрепетал в смятении мотылек. Шмерлинг отвернул пластиковую ручку плиты, шкрябнул по коробку спичкой и поджег газ, всколыхнувшийся у верхушки оранжевым пламенем. Участок, растворившийся в небытии ночи, прильнул к окнам и дышал теперь на них сыро и холодно. Кирилл смотрел на него в ответ сквозь бледное отражение кухни. Ему хотелось выйти на крыльцо, спуститься вниз по деревянным ступеням и пойти дальше. Туда, где, казалось, его уже ждут. Он вспомнил, что не раз уже его охватывало здесь это чувство. По ночам, когда он долго не мог заснуть — что-то дергало, звало, беспокоило.       Шмерлинг громыхнул кастрюлей об плиту, и Кирилл очнулся. Покосился на него с прищуром, а потом принялся колупаться на полках в буфете. Это было так обыденно, так нормально и человечно в противовес тому, что Кирилл только что пережил, что он вспомнил:       — Петя утром звонил.       — А-а, — протянул Шмерлинг, — Петя.       Самому Кириллу он теперь казался кем-то вроде мифического выдуманного персонажа, бесплотного духа, чье влияние на его жизнь едва ощутимо. Где он был? Что он значил сейчас? И тем не менее Кирилл мысленно за него уцепился, словно Петя стал его последним проводником в мир нормального и привычного. Петя в канал не верил.       — Он спрашивал, как у тебя дела, — осторожно сказал Кирилл, внимательно следя за реакцией Шмерлинга.       Тот остался совершенно спокоен. И по тому, как непроницаемо было это спокойствие, как абсолютно, Кирилл сделал вывод, что упоминание Пети его напрягает.       — Он спрашивал, — задумчиво повторил Матвей себе под нос, а потом скосил глаза на Кирилла. — Что?       Кирилл не знал. Он смешался и отвел взгляд. Утром он решил, что не его это дело. Он вообще себе много чего нарешал, а наделал точно противоположного и теперь чувствовал себя со Шмерлингом рядом глупо и скованно.       — Понимаешь, — Матвей открутил крышку на маленькой железной банке и сыпанул на глаз мелкой трухи в кастрюлю, — Петя считает, что есть социально полезные и не полезные занятия. Что у любого человека есть некие, — он пошевелил пальцами в воздухе, подбирая подходящее слово, — обязательства перед обществом, которые по какой-то, лично мне совершенно неясной, причине нужно соблюдать. Еще он, конечно же, сильно считает себя экспертом в таких вопросах. И мы обсуждали это неоднократно, но все равно Петя, имея в виду, что он мой хороший, с какого-то хрена, друг, счел своей обязанностью рассказать мне о том, что, по его мнению, мне будет лучше сделать в моем не самом хорошем положении.       Кирилл сел к столу боком, подперев рукой голову.       — Ну, это прямо классика жанра, — озвучил он свои мысли.       Было странно, что Матвей так легко ему это выложил. И Кирилл подумал, что, наверное, совсем одичал. Это ведь нормально — люди рассказывают друг другу о том, что у них происходит в жизни, это даже не считается дурным тоном. Он поймал на себе серьезный взгляд Матвея и неосознанно напрягся. Шмерлинг сказал:       — Я не хочу это говорить вообще, но… завтра мы сходим к каналу, и мне бы не хотелось, чтобы после этого ты просто свалил или, даже если…       Он поморщился и замолчал. Кирилл и так его понял. То, что между ними происходило, имело для Матвея значение. И он хотел бы, чтобы это знание сделалось ему в тягость, чтобы нахлынуло снова желание остаться в одиночестве. Но он испытал лишь облегчение от того, что Шмерлинг к нему не равнодушен.       — Слушай, я… — Кирилл замялся и начал волноваться.       Надо было ведь что-то сказать, а он и сам не знал что. В голове была туповатая пустота. Шмерлинг подошел ближе, навис, загородив свет. Рука его прошлась по Кирилловым волосам. Кирилл прикрыл глаза.       — С Петей мы договаривались, что я могу пожить тут до конца августа, — произнес он.       Ответ был тупой и не очень честный. Кирилл сразу же начал о нем жалеть. Он поднял голову на Матвея. Тот повел бровью в неясном жесте и уже отвернулся к окну, когда Кирилл перехватил его руку и поднялся. Он не мог облечь в слова всю ту сложную кашу из чувств, которую вызывал в нем Матвей. И ощущение это было мучительное, требовавшее хоть что-нибудь сделать. Но Кирилл слишком трусил. Разве это будет уместно?       — Окей, я тебя услышал, — сказал Матвей, распаляя его внутренние терзания только больше.       Кирилл невесело усмехнулся. Матвей спросил:       — Что?       Кастрюля на плите зашипела. Матвей кинул на нее быстрый взгляд, но потом снова обернулся к Кириллу. Руки его легли на Кирилловы плечи поверх мягкой ткани футболки.       — Оставайся, — просто сказал он.       Кирилл кивнул.

***

      Солнце зависло вверху расплывчатым мутным нимбом — неподвижное и далекое. Было пасмурно и душно. Неистово стрекотали в высокой траве насекомые.       Кирилл шел впереди. И слышать шаги за спиной ему было странно и непривычно. Он ни разу не приходил сюда с кем-то. Оттого казалось, будто он ведет Матвея показать свое тайное место. Но едва ли оно было его.       Собаки рысили по тропе, иногда останавливаясь и оглядываясь, как бы справляясь, не отстают ли люди. Пролесок впереди поредел, засветился, заканчиваясь. Кирилл почувствовал, что волнуется. Вытер вспотевшие ладони о штаны, замедлив шаг. Канала еще не было видно, только угадывалась сквозь заросли чернобыльника линия бетонного берега.       Шмерлинг звякнул карабинами буксировочного троса, перекинутого через плечо, затормозил вместе с Кириллом. Они остановились на границе пролеска, все еще спрятанные в тени. Шмерлинг не стал ни о чем спрашивать, будто ему и без того было понятно настроение Кирилла. Они постояли пару минут, а потом двинулись дальше.       У канала было неестественно тихо. По-прежнему трещали насекомые, шелестела трава, но у Кирилла все равно возникло ощущение, будто это место погружено в молчание. Словно накрытое невидимым куполом. Он задрал голову вверх — ничего. Ничего, что он смог бы увидеть. И сам канал — такой же. Неподвижная почти черная вода в бетонных берегах. Кирилл остановился у самого бортика и посмотрел вниз. Теперь он почти боялся.       Рядом зашуршал Шмерлинг. Снова звякнул карабинами.       — А ты точно сможешь меня потом вытащить? — спросил Кирилл.       Матвей разматывал трос, потрепанный и грязно-рыжий. Он пожал плечами, словно речь шла о какой-нибудь ерунде.       — Вытащить — не проблема. А вот если ты сверзишься туда просто так, а там воды на полметра — вот это будет не весело, — сказал он.       Кирилл представил. Потом спросил:       — А почему ты сам туда не спускался?       Шмерлинг улыбнулся.       — Потому что мне не хотелось?       — Ну… — Это было так просто, что Кирилл растерялся.       — У меня другие задачи, — объяснил Шмерлинг.       Кирилл, как обычно, не понял, но не стал больше спрашивать. Куда больше, чем возможность не выбраться или покалечиться, его пугало другое. Что, если окажется, что вода — это просто вода? Как когда узнаешь, что левитация, чтение мыслей, разговоры с мертвыми — все ловкий обман, трюк, только видимость, поддержанная желанием, чтобы чудо казалось правдой. Самообман. И есть только этот мир. Только то, что можно потрогать. Эта мысль показалась Кириллу невыносимой. Он решился. Оглянулся на собак, копошившихся с чем-то поблизости, и принялся раздеваться.       Матвей тем временем достал из рюкзака рабочие перчатки, потом обернул конец троса вокруг пояса и завязал незнакомым узлом.       — Когда-нибудь занимался скалолазанием? — спросил он.       Кирилл не занимался. Шмерлинг протянул ему перчатки и свободный конец троса.       — Если соскользнешь, — объяснил он, — кожу на руках сдерешь как нефиг делать.       Кирилл надел перчатки, ухватился за трос. Сделалось зябко. Камешки, торчащие из раскрошившегося бетона, впивались ему в ноги. Шмерлинг уперся ногой в бортик и посмотрел внимательно на Кирилла.       — Просто сразу не прыгай, — сказал он.       Кирилл кивнул и натянул трос. Матвей держал крепко, казалось, даже не прилагая к этому никаких усилий. Кирилл медленно переступил край и уперся ногой в отвесную стену. Потом точно так же шагнул второй ногой. Он не падал. До воды было недалеко. Кирилл сделал еще шаг. Спустился еще и еще. То ли он делал это слишком медленно, то ли просто от волнения, но возникло ощущение, будто он проделал целый путь, пока одна его ступня не оказалась в нескольких сантиметрах над нетронутой поверхностью канала. Она даже не шла рябью от ветерка, колыхавшего воздух. Кирилл опустил ногу под воду, нащупав скользкую стенку канала. Неожиданно теплая, словно не остывшая еще кровь, вода окрасила кожу в буро-желтый.       — Отпускай, — сказал маячащий наверху Шмерлинг.       И Кирилл отпустил. Вода коснулась спины, а потом проглотила тело Кирилла целиком. Он не стал сопротивляться и просто завис. Звуки исчезли. Под поверхностью оказалось холодно. Кирилл дернул ногами и всплыл. Шмерлинг торчал над краем, с тревогой вглядываясь вниз. Против света его силуэт казался практически черным.       — Ну, что там? — спросил он, наклонившись.       Кирилл фыркнул: вода попала в рот. На вкус отдавала металлом.       — Ничего, — сказал он. — Дна нет.       Он нырнул, уйдя ногами вниз и подняв вверх руки в перчатках, но так ни до чего и не дотронулся. Снова всплыл.       — Там может какая-нибудь арматура торчать, — предупредил Шмерлинг.       Кириллу вдруг показалось смешным его беспокойство. Он почувствовал, что нет, нет там никакой арматуры и быть не может. Но едва ли смог бы сам себе объяснить эту уверенность. Всякие сомнения его оставили. Он отплыл дальше, перевернувшись на спину. Вода держала. Прикасалась к коже ласково и словно желая что-то сказать, о чем-то напомнить. Кирилл прислушался к этому ощущению. Его тянуло вниз. Глубже. Шмерлинг что-то произнес, но Кирилл не разобрал сквозь воду. До него донесся лишь непонятный гул, будто где-то вдалеке звенел большой колокол. Или это только ему померещилось. Он сделал глубокий вдох и нырнул, открыв глаза. Вокруг колыхалась черно-бурая мягкая тьма. Кирилл сделал гребок, опускаясь ниже, затем еще. Стало совсем темно. Он вытягивал вперед руки, ожидая, что вот-вот сквозь намокшую ткань перчаток они чего-то коснутся. Но они лишь проходили через все более и более холодную воду. Ничего. Кирилл сделал последний гребок, чувствуя, что воздух в легких совсем закончился. Он уже подсознательно обо всем догадался. Дна не было.