На дальней станции сойду

***

      Наверное, всякому, кто хоть раз путешествовал по России, знакомо чувство тягучего одиночества — быть единственным неспящим в затемнённом плацкартном вагоне. Когда все припасы съедены, соседи расспрошены, подстаканники собраны — оно пылинками оседает на вытертых простынях. Стоит затихнуть ставшей за день привычной разноголосице — русско-таджикской смеси с диалектным и матерным, как ты становишься ответственным за их покой — покой десятков незнакомых людей, за каждый кошмарный сон, за каждый неровный вздох.       Ника лежала на нижней полке. Клетчатые баулы под столом были набиты детскими свитерами, раскрошившимися крекерами, книгами — только не сигаретами, а адресаты вещей спокойно спали, завалившись по несколько на койку. Мальчики с мальчиками, девочки с девочками — одиннадцатилетки. В педе учили, что возраст, когда у полов снова проснётся интерес друг к другу, будет позже, ближе к концу средней школы, а значит всё нормально. Если не пойдет проводник — то вообще замечательно. Только бы покурить. — Вера Андреевна, — непривыкший к шёпоту голос Ники съезжал в хрип, — в Ярике стоянка на полчаса. Сигаретку…       Молодая учительница никак не могла поверить, что это действительно её слова, обращенные к главной. Месяц назад она не то что не могла опозорить честь советского педагога — не могла даже толком представиться, мямлила на собрании: «Ника», пока Зотова буднично отыгрывалась: «Что это за имя? Детям так же представишься? За одну парту с ними сядешь? Да они тебя сожрут. Ника, тоже мне, придумала».       Было тем более неловко, что её звали иначе – Вера, и другие практикантки это знали, но даже сама мысль сравняться с Верой Андреевной в имени пугала до мозга костей. Те, кто работал в лагере не первый год, смеялись, и ещё ярче выставляли напоказ весь спектр панибратства: играли с Зотовой в гляделки так, что могли б проглядеть в ней дыру. Косые взгляды, смешки, ужимки – она смотрела на это понимающе, изредка бросая что-то в ответ, высокомерно, не подавая голоса – читайте по губам, шестёрки. Пяльтесь мне в рот. Играйте, но помните, ваше место - в ногах. И ни с кем она не хотела, а, может, и не умела быть нежнее: ни с бывалыми, на которых шикала так, что у рта, на круглом, грубо вытесанном лице, вырисовывались две усталые складки, ни с новенькими, которых раскатывала как фарш, просто из удовольствия и почти зверского аппетита.       Ника не помнила, как вместо того, чтобы встать и уйти за чемоданом, ответила: «Останина Вероника Сергеевна». В ушах фонило. — Вероника Сергеевна, — даже в темноте вагона Ника знала, что Вера улыбается, наплевательски так, вполовину рта, одним уголком тонких обветренных губ, — а держите! – и ни шороха. Видимо, прятала под подушкой.       Перед лицом Ники промелькнул измятый коробок «Астры». Как цветочные лепестки, строго по одному, Ника отвела в сторону Верины пальцы, убрала в карман передачку, а ладонь все продолжала расслаблено свисать с верхней полки. — Спасибо, — девушка неуверенно ткнулась лбом в руку наставницы. Замедляющийся поезд лязгнул. Также резко и неумолимо Вера впилась соседке в загривок.       За окном светила луна, мелькали редкие тусклые фонари. Мир спал, и, окутанная этим сном, полная рука Веры казалась почти что отлитой из гипса. От античной статуи её отличал только легкий пушок и темные зазубрины ногтей. Ника улыбалась куда-то в глубоко запавшую линию жизни — это Зотова позавчера разрывала руками вкусную, ароматно пахнущую картошку. — Ну, ну, ну, — дурманящим шёпотом женщина пыталась унять то, что должно было неминуемо разгореться перед прощанием, — ты чего, кукла?       Но невидящей Нике было мало узоров, выписанных на коже словами благодарности — ей хотелось положить эту мужественную кисть себе на бедро, ощутить, как она поднимается от резинки чулок к мягкой ткани комбинации. Затем выше — сквозь нетронутый редкий пушок к беспокойно подрагивающим складкам. Ника не знала, на что способна Зотова, но глубинным нутром чувствовала, что значат эти смешки и сплетни молоденьких сослуживиц. Ни подруг, ни товарищей так не обсуждают.       И зачем-то Вера придумала эту игру. Ника была уверена, что пальцы, ритмично массирующие ей шею, чувствуют больше в сто крат, чем дано человеку природой. Не будь Зотова женщиной, ещё и лет сорока пяти, Ника знала бы, как приблизить желанный момент, но как есть – оставалось вытянуться, сухо коснуться губами родинки на локте, открыть шире рот и прижаться всем дыханием, всей слюной к тонкой венке на сгибе.       Девушка постыдно стояла посреди разобранной койки на коленях, ноги дрожали от напряжения, дети спали, но ей казалось, что вот-вот кто-то из них проснётся. И от этого страха, вперемежку с горьким стыдом и боязнью перед неизвестным, низ живота заполнялся свинцовым грузом желания. — Сделай как с ними, — Ника скулила, не сжимая губ, — я всё знаю. — Нет, — позже, в своих дневниках, Ника запишет, что голос попутчицы звучал страдальчески непреклонно.       И всё же, цепко взяв Веру за руку, чувствуя, как она извивается от новых ласк, Ника не смогла упустить еле слышный хруст накрахмаленных казённых простыней. И, судя по тому, как напряглась и вышла из-под контроля до костяшек мужская ладонь, Ника, никогда не знавшая женщин, всё поняла верно. Верино «нет» наполовину звучало как «да».       Через несколько движений это закончилось. Не говоря ни слова, Зотова отвернулась к стенке, оставив Нике пачку сигарет, первый, будничный и как будто совершенно скомканный, оргазм, а ещё мысли – мысли которым не было конца и края. «Как добраться до её души раньше, чем двери поезда откроются на моей станции?»