На дальней станции сойду

— Далеко не расходимся, курим у вагона! Ждать вас никто не будет, — тянула в зевке заспанная проводница.       Суровые мужчины виновато горбились и прятали по карманам только что купленные в придорожном кафе, сочащиеся прогорклым маслом пирожки. Такие протекут — и куртка отправится «на дачу, на картошку». Но было в голосе монументальной женщины что-то такое, что оправдывало все объявленные риски. Так мать говорит с далеко не первым по счёту ребёнком, на которого у неё уже нет права педагогической ошибки — только размеренная ласка и размеренная прямота. Так Вера Андреевна подставляет колени изошедшимся в животной тоске собакам и кошкам, потому что знает, что чёрный и белый мир для них куда как более прекрасен. «Бей, если замахнулся, и люби, когда не бьёшь, потому что чувствовать любовь надо всякой твари». — Мы с вами коллеги, — в дрожании смеха у Ники не получалось выдохнуть дым ровной струёй, и он рассеивался по лицу, одежде, волосам. — Я воспитатель. — А она надзиралка. Поезд видела? — Вера вслепую хлопнула железный бок вагона, где должна была находиться вывеска «Москва — Воркута».       Ника болезненно зажмурилась, потому что бессонные, широко распахнутые глаза подмечали то, что не должны были: и то, как неуверенно, почти по-старчески, Зотова ищет опору в перилах, и то, как припадает на левую ногу, и страшнее всего – как маскирует всё своей маниакальной весёлостью.       «Вера, звонкая струна моя у костра, первая птица в роще». Ей не шла нечестность, как не шло прятать в комариных укусах красное пятнышко поцелуя. «Шипит: «Чешется» и находит куда деть руки – обмахивается от невидимых насекомых, и тяжелая грудь под её футболкой недвусмысленно качается в такт». — Дай прикурить. Ну, не тормози, — Вера нагнулась к девичьим рукам, и всё повторилось снова, с одним отличием — теперь они могли друг на друга смотреть. Пальцы учительницы не слушались и дрожали.       Мужчина сзади прыснул. — Так ты сделай пальцы в колечко, как будто это, ну. Иначе на таком ветру не подожжёшь, — и, уже не стесняясь, заржал, как конь, меча во все стороны пивные харчки, — научить? — Мать свою научи, хуета подзаборная, — за годы работы с подростками не требовалось много времени, чтобы считать наглые руки в карманах, штаны с лампасами, кепку, надвинутую на узкие, все в морщинках, глаза. Вера ловким движением выбила из его рук барсетку. — Нагибайся. Научу тебя стоять раком.       Лицо гопника исказилось, губа брезгливо прилипла к носу, костяшки пальцев с треском натянули карманы. — Да не будь ты женщиной… — А я и не женщина, — Зотова задрала подбородок, обнаружив при этом, что находится выше клетчатой кепки на полголовы, — не ссы, бей. Ленин доморощенный.       Отвернувшись, скорчившись, наугад, русявый всё-таки ударил, смачно погрузив локоть в верхнюю губу. Ника закричала, несколько мужчин в тёмных куртках бросились разнимать. Одна проводница в хаосе плевков, крови и треников нашла в себе силы обратиться к Богу: — Понаехали тут, бля, воспитатели.

***

Вера и Ника стояли в тамбуре, прижавшись друг к другу разгорячёнными телами. Через плечо старшей, в мутном квадрате окна скользили хижины, перелески, насыпи, бездушные горы заводов. — Мне теперь страшно ехать с ним в одном вагоне. Вера, я бы так хотела жить в другое время, не сегодня, — каждый оборот колеса прибивал её тонкие губы к вериной шее. — А в какое? — В твоё. — К чёрту, не советую. — У вас было всё. Детство, продукты, самиздат, горы… Песни, сон с открытой дверью, надежды, страна.       Перечисляя эти поистине святые для неё слова, затверженные с родительским «раньше было лучше», Ника сама не заметила, как осела по стенке, поддерживаемая только парой огромных рук. Слёзы заволокли потолок, их с Верой убежище качнулось и поплыло. — Детство — это состояние души. Я не думаю, что крапива в мои времена жглась сильнее, — Вера задумалась. — Горы всегда стоили денег, для песен нужен был голос, а оценивать литературу по степени её запрещённости, как минимум, глупо. С годами приходишь к мысли, что ты тратила остатки зрения на какое-то дерьмо, и нет ничего лучше оставленного на дальней полке Достоевского.       Пару минут они помолчали, вдумываясь в величие этих слов, ощущая мучительную тесноту вагона, сдавливающего в их в ритмичное, пульсирующее единство. Ощущение растущего несчастья не отступало, и выходом было одно — говорить. — Ладно, ты родилась в пятидесятых. На чью сторону встанешь? — Не знаю, Вер. У меня сердце такое – смотря куда попаду. Может, уехала бы на БАМ и сдавала соседей в комсомол за водку по понедельникам. А еще вижу — села бы в обезьянник с самым последним хиппи, курила траву, читала запрещённые книги на подпольной радиостанции… А ты? — А я бы родилась в серебряном веке. А потом пошла на войну, с красными. Разочаровалась бы, конечно, зато выиграла, — Вера ласково погладила худенькое лицо подруги. — И нацеловалась бы с девушками? — Всласть. Чтоб не знать, чье имя вышёптывать под пулями. — Так бы их было много… — Да.       Больно и грубо Вера прижалась к расслабленным узеньким бёдрам, позволяя им слиться с её напирающим коленом. Ника вздрогнула, вскрикнула — и пропала.

***

Из дневника Ники:       «Я не знаю, почему так вышло, но ночи в «экономе» стали нашими первыми совместными ночами. Никогда мы не были так близки, как в прокуренном тамбуре, и никогда свет звёзд над палаткой не казался нам таким мистическим, как мигание лампочки в туалете.       Наш поезд топтал ковыли постсоветской России, и не было ничего удивительного в том, что ни я ни Вера не представляли, как заниматься сексом.       Более того, я и близко не понимала, что всё-таки испытываю. Кожа саднила, низ живота тянуло, ноги подгибались – но была в этом мраке какая-то животная истома, имя которой - «заполненность». Пальцы Веры гладили меня изнутри, расчищали пространство для сгустка, обещавшего в будущем стать нашим первенцем.       И если бы я хоть отдалённо могла, если бы учёные могли – я бы поселила в себе её голос с хрипотцой, её широкие плечи, треугольником сходящиеся к животу, её веснушки, её серые водянистые глаза. Я бы воспроизвела их не менее тысячи раз, стеная в родильной горячке. Но мы просто трахались в грязном туалете, задевая друг друга пальцами, выпачканными в смазке – неумело, жестоко, бесплодно. Так прекрасно, как никогда в жизни.       А потом мы лежали, сомкнувшись до последнего сустава, на одной полке, ожидая прихода вельского обидчика, и Вера рассказывала мне истории, повторяя: «Думай, Ника, думай, не лучше ли будет вернуться?» Далее будут эти фрагменты, записанные мной по памяти».