На дальней станции сойду

***

История, записанная со слов Веры Зотовой:       «Мы действительно зажили с Надей так, как могла бы жить любая советская семья — однообразно, скучно и бедно. Разве наша вина в том, что мы не знали, как много скрыто за личинами мужского и женского?       Первые годы учёбы она была ещё Дюной. Писала стихи, играла на гитаре, поила общажных подруг, с упрёком давала себя целовать и дерзила даже самому дьяволу, а потом вдруг представилась Надей — и будто обмякла. Мир, воссозданный по крупицам после побега, обрёк себя на распад. Дюна затолкала на кухню всё тот же чемодан, полный книгами — спасибо филфаку, посудой — которая вмиг нашла свои полки, и шмотками — уже далеко не платьями, а бесформенными штанами, одни из которых мне предстояло с нее стянуть, путаясь в пуговицах и собачках.       Первая брачная ночь… Насколько же новым казалось в ней всё. Я опять гладила эти губы, и не узнавала их, потому что темнота позволяла им дышать слишком часто. Надя шептала: «Сделай из меня женщину. Нет, не женщину, жену», — я кивала, нависая над ней, и касалась кончиком носа то подбородка, то ключиц. Её кожа впитывала мою улыбку.       Дальше были груди. Я не знала, в чём кроется секрет. Уткнёшься — и будешь выглядеть, как ребёнок, начнёшь целовать — и вылижешь, как собака, и поэтому, жадно спускаясь вниз, я становилась небрежной. Возможно, где-то даже грубой. Наскоро обкусанные ногти оставляли бледные полосы за собой. Неподготовленные соски набухали, когда я их сжимала. Надя всхлипывала, и я знала, что всё исполняю верно – вспомнить любую из ночей в общежитии с его тонкими стенами и громкими звуками... Так было у всех. В кои-то веки я ощущала себя тем, кем была создана. Мужчиной. Самцом, закусившим шею жертвы, чтобы слиться с ней воедино. Только раз, не специально, Надя уязвила моё самолюбие: — Если не получится пальцами, в тумбочке — тюбик крема.       Её слова оглушили меня, как удар плетью. Я вздрогнула и оторвалась от дюниных ног, чтобы сбросить на пол всё, купленное на случай моей неудачи. И когда наши взгляды слились, я прочла в них испуганное: «Вера, за что?» За какую ошибку, за какое моё несоответствие? Чего не хватает во мне, чем так щедро блистала Она? Но Надя Её не знала, потому продолжала молчать.       Моё сердце на миг дрогнуло от непрошенной жалости. Я наклонилась, чтобы наконец, устав от придуманных ласк, просто поцеловать Дюну в губы».

***

      Сон не шёл — рассвет слишком настойчиво занимал пространство их тесного закутка. Зотова лежала на верхней полке, уткнувшись лицом в подушку, и изредка поглядывала вниз, на Нику, невольно отмечая, что уже не смотрит, а почти любуется девушкой. — Что значит «не будете завтракать, потому что нет колбасы»? — весь отряд собрался возле полки номер девять, на которой сидела раскрасневшаяся, и растрёпанная не меньше их самих учительница. — А вот представьте…       Ника обвела всех собравшихся искрящимися глазами. — Представьте, что мы сидим не в поезде, а в тюрьме. Есть нам нечего — одна баланда. Знаете, что это такое? Это очень невкусный, прокисший суп, — девушка поочередно выложила на стол несколько пачек геркулеса, сахар и пакет свежесобранных ягод. — И вот такую передачку послали на зону, ну, то есть в тюрьму, нашему Сычу.       Зотова прыснула. — Что будешь делать с ней в первую очередь? — Плюну в кашу девахам, — сияющий, что его упомянули, Витька Сычёв уклонился от летевшей в его сторону оплеухи. — А каша-то где? — Ника рассмеялась. — Сидите, я сама схожу за кипятком, — и, встав, как будто случайно, запуталась своими светлыми волосами в гладящих пальцах Веры.       В это движение старшая вложила всё: нежность, испытанную при взгляде на возню Ники с «её» лагерятами — в словах, движениях и выходках подруги не было той жадности, присущей бездетным взрослеющим девушкам. Ей не надо было кровного родства, чтобы быть матерью и сестрой, казалось, всему сущему. Зажмурившись, Ника ныряла в гладящую руку ресницами, веснушками, улыбкой, обещая, что боли уже не будет.       Зотова могла по пальцам пересчитать все свои тяжкие раны. «Я уже не курю, мне нельзя из-за ребёнка», — тихим, наполненным радостью голосом Даши — раз. «Какого чёрта я с тобой связалась, нам ведь даже квартиры не выдадут — вот и живи со своей матерью», — в тон отзывалась Дюна — два. Она же, три: «Да что ты, сука, знаешь об измене? Мне двадцать семь лет, Вера, и из них я уже десять безвылазно сижу с тобой, а Андрей…», и четыре — звук ответной пощёчины — от неё, загадавшей, если придётся воспитывать мальчика, научить его никогда не поднимать руку на слабых. Пять — последняя любовь, надежда всей её жизни, девочка, Соня, промотавшая все гонорары на аборты — больно даже вспоминать.       Только сколько бы пальцев Вера ни загибала — под ними всегда оказывались послушные мягкие пряди, подкрашенные золотом сентября. — Умница моя, — и, почувствовав, как на неё мигом поднялись десятки глаз, Вера похлопала Нику по щеке. — Вера Андреевна, спускайтесь на баланду! — А вы чего такие неразрисованные, гаврики? Ищите синюю ручку. Сейчас набью вам такую баланду — мама домой не пустит…

***

История, записанная со слов Веры Зотовой:       «Время расставило всё по своим местам. Смелость окунуть пальцы в кровь до дрожащих костяшек оказалась слишком малой платой за то, чтобы быть мужчиной. Ответственность, косые взгляды соседей, слёзы матери, не надеющейся дождаться внуков, заработки в Москве, командировочные тёлки и полная пустота. Сосущая бездна в душе, когда всё кончено, ты лежишь на пропахшей потом постели, и даже не знаешь, зачем ты явилась на свет.       Множество глупых вопросов, и ни одного ответа. — Нафига тебе длинные ногти, если ты спишь с женщинами? — пьяная Соня (звали молоденькую актрису, конечно, иначе) не слишком стеснялась просвечивать бутылки, оставшиеся после бурного театрального корпоратива. — Ты похожа на мужика.       Я только фыркнула про себя: «Удивительная проницательность». Годы служения в театре стёрли рамки, и чем реже мне приходилось стоять со спортивной сумкой наперевес под козырьком воркутинского вокзала, тем больше свободы я могла себе позволить в сорок с хвостиком лет. Могла даже ответить девочке, что в её чёрном с разрезом платье, общипанной меховой накидке, с её зябкими белыми плечами а-ля «героиновый шик» она похожа на проститутку, но в тот раз почему-то не стала. Возможно, предвидела поток брани и шутки о том, что талант не даёт ей выйти из роли. — Я похожа на уборщицу. И прошу, не мешайте мне работать, — недолго думая, я отгородилась неловким «вы», единственно возможным за несколько месяцев молчаливого знакомства с госпожой Мармеладовой.       Сколько ей было? Шестнадцать или все тридцать пять? За слоем грима проступало острое личико с истерически задранным подбородком. О таких говорят «недобрая красота». — На несчастного мужчину. Дай угадаю: всё потому что ты вынуждена играть в кормильца, любовника, завоевателя? А мужик — это же совсем не об этом. Это «подай», «принеси», «ублажи»… — Соня ухмыльнулась уголком искусно прорисованного тонкого рта. — Разве это не примитивно, играть в семейство? Это дерьмище. — Я вообще не понимаю, о чем вы говорите. Думаю, эта бутылка уже лишняя. Давайте я заберу, — я протянула руку за допитым коньяком.       Но актриса лишь звонко рассмеялась, обнажая жемчужинки резцов, и согнулась пополам, прижимая пузатый «Арарат» к животу. По её спине пробежала судорога. Соня всхлипнула и с трудом вытерла слёзы, сдобренные тушью-плевалкой. — Когда кто-то в последний раз любил в тебе женщину, Вера? — меня поразило, что она знает моё имя. — Ну когда? — Мы пять лет как расстались. — Всё ты врёшь. Тебя любили вчера, месяц назад, полгода назад. Тебя любили даже в занюханном сентябре, когда ты носила кожанку, которая на тебе не застёгивалась, — на этом почему-то особенно болезненном воспоминании бутылка полетела в стену. — Это я имела неосторожность в тебя влюбиться! — девочка (именно в тот момент я смогла рассмотреть, что на деле ей было не больше двадцати) ощерилась беспомощно и зло, и, бросившись в сторону двери, а затем обернувшись в последний раз, запнулась в ногах и с грохотом упала.       В полдень Соня проснулась в моей кровати белее мела, и, укачиваемая сбивчивым шёпотом: «Доигралась в своих припадочных барышень», разогрела градусник до тридцати девяти с половиной. С паническим страхом я обтирала её жалкое тело мокрыми полотенцами: рёбра вместо груди, шрам от аппендицита на боку, трусики, держащиеся на двух выступающих косточках. Больше ужаса вызывала только необходимость оставлять её одну, когда меня приглашали на очередную халтуру.       До обеда Соня читала мне наизусть, после — осаждала наш коммунальный телефон, в то время, как я бегала по гастрономам в поисках её переменчивых надобностей. Каждый раз: то апельсины зимой, то джем из айвы... Неумело и только ради того, чтоб блеснуть перед хозяйками, она готовила блюда одно отвратительней другого, а я улыбалась, видя, как жизнь возвращается в её округлившиеся щёки, крепкие бёдра и покрытые гусиной кожей изгибы локтей. И, совершенно неудивительно, что в одну из душных летних ночей на меня взобралась моя лёгкая и игривая кобылица, мой выкормыш, пригвоздила губами к простыне сначала правую, а затем левую руку, развязала бинты, держащие грудь, проложила дорожку из влажных поцелуев и клятв к пупку, а затем разогнулась — глаза в глаза, точно я и Надя, перевёрнутые наоборот, и не поняла, почему я плачу.       Соня была особенно красива и нежна в тот раз, когда, сама того не зная, стала моей первой женщиной. Мне было сорок два года».

***

             Вся весёлость Ники улетучилась, когда заботливая проводница как бы невзначай коснулась её руки: «У вас тут не поспишь, конечно. И чего я шла? Через час будет Архангельск, собирайте бельишко. Может, чаю, выпечки, сигарет? Не хотите?» — Да, сигареты можно. И моей соседке, пожалуйста, — она осуждающе посмотрела на Веру, но та сразу же отвернулась. — Ей ещё долго ехать, до самой Воркуты. — Принесите сейчас, я заплачу, — Вера даже не подняла лица. — Можно еще чего-нибудь крепкого, но в другой бутылке? Не хочу, чтобы дети видели.       Суетливая женщина удалилась с чувством выполненного долга. Ещё бы – такая продажа с самого утра. — Ну и как теперь к тебе прикажешь обращаться? Ника… — Зотова поочередно открывала баулы, пытаясь найти нужные вещи среди однотипной красно-синей клетки. — Собираю тебе чемоданы. К слову о том, что мы обсуждали про мужское и женское. — Очень мило с твоей стороны. — Ну, что ты дуешься? Посмотри, оно? Помню, как ты пела у костра в этом свитере… — Зачем тогда спрашиваешь? — Ника чувствовала, как слова застревают в горле. — Чтобы ты не оделась в чужое. Сейчас такие дети… — шутка Веры явно не попадала в цель. — Вы же проходили в педе, что такое «акселерация»?..       С близкими людьми можно очень по-разному молчать: уютно, влюблённо, печально, а можно безмолвствовать — когда ни одна мышца на лице не дрогнет, поддавшись какой-либо эмоции. Ника и Вера, меньше чем в двое суток прожившие всю историю среднестатистической семьи, безмолвствовали.       Молодой учительнице повезло чуть больше — с ней так нежно прощались дети, что она не могла не плакать, слыша скрип несмазанных тормозов. В окне качалась монументальная громада архангельского вокзала, по стеклу разметались первые желтые листья. Вера курила в тамбуре и, будто совсем зачумлённая, растолкала проводников и выпрыгнула на улицу, не дождавшись опущенной ступеньки. Хоть бы ещё раз увидеть, как Ника идёт к ней навстречу, а не наоборот, прежде чем и это уйдёт в воспоминания…       «Пять утр в неделю я ходила за Дашей, наблюдая всегда ослепляющую меня смену гольфов, чулок, колготок и даже рейтуз, которые она одна могла надеть так, чтобы выглядеть королевой».       «Тебя любили даже в занюханном сентябре, когда ты носила кожанку, которая на тебе не застёгивалась». — Что? — вырванная из своих мыслей, Вера встрепенулась. — То. Годы идут, а в тебе ничего не меняется, — красная от слёз, но улыбающаяся со всей прямотой Ника стояла, положив руки ей на плечи. — Даже сентябрь стоит всё тот же. — Неправда, — Вера прижалась полной щекой к её маленькой кисти. — Я тогда была худее. Хочешь, потом покажу фотографии? — Разве ты успеешь? Поезд не так чтобы долго тут стоит. — Мы успеем, — Вера взглянула на Веру, будто поцеловала, помня закон, осуждающий их и любые подобные отношения на тюрьму. — А в твою сумку влезет шесть больших пирожков? Ты совсем заморила детей этой своей кашей. Пойдём прогуляемся до палатки?

***

Комментарий автора маленьким шрифтом: В 1996 году новый УК подтвердил указ президента об отмене антигомосексуальной статьи, а также выровнял уголовную ответственность при однополых и разнополых насильственных действиях. В декабре 2010 года в рамках решения проблем демографии было поручено выделение порядка 1,5 миллиарда рублей из федерального бюджета для обеспечения около 10000 женщин возможностью воспользоваться услугами клиник ЭКО по ОМС. Женщины получили возможность создавать семью, не выходя замуж.