На дальней станции сойду

      

***

      История, записанная со слов Веры Зотовой:       «И когда мне казалось, что я этого не переживу (а я искренне старалась не пережить), под моей рукой, крепко сжимающей поручень автобуса, проползло черноглазое создание. — Извините, пожалуйста.       Не то чтобы я рассматривала ее глаза. С заполяркой всё проще: видишь разрез - и уже понимаешь местный — не местный, переключаешься на одежду — и делаешь выводы, кто перед тобой — приезжий или переселенец. А вообще, я вру, потому что чемодан пребольно стоял на моей ноге, за окном растворялся августовский вокзал, но её глаза — два огромных влажных зрачка — рассматривали меня игриво, хлопая голубыми, в тенях, ресницами. Из-за этой небрежности мне хотелось назвать комсомолку Мальвиной, но вряд ли б она смогла вторить моему юморку. — Не подскажете, я правильно села до института? — на её раскрасневшихся щеках выступили ямочки. — Я здесь никого не знаю, а вы… — Ты. Можно называть меня на «ты». Я тоже еду до студгородка. — Я и хотела сказать. Ты похож на студента.       Моё дыхание замерло на грани непонимания и восторга. Семидесятые. Начёсанные волосы до плеч, джинсовые куртки, брюки-клёш, прокуренный голос, рок-н-ролл, бинты под свитером. Мальвина подарила мне крупицу потерянного рая — возможность побыть мужчиной. Неважно, что обманом и ненадолго, настолько это казалось мне мучительным и сладким после четырёх лет бесплодия — мыслей о том, как за всем слоем отвращения, мне хотелось взять любимую женщину прямо там, в бане, беременную — против всех законов — от меня.       А автобусная девочка взяла, и лёгкой рукой отбросила все законы, обнаружив во мне объект своего интереса. — Будущий физик, — вся моя смелость ушла на создание подходящего голоса. Ком в горле мешал выдерживать мой натруженный баритон. — Последний год в этой шараге. Не понимаю, зачем сюда ехать. Или ты из соседнего города? — Я сбежала из дома, — разукрашенная взглянула мне прямо в лицо, — а мой дом был в Абхазии. — Сильно, — фыркнула я, а сама подумала: «Вот в кого ты такая кудрявая и чернобровая». — Если бы осталась там — никогда не смогла бы выучиться. Да даже накраситься. Не поверишь. Ах, вам, пацанам, такое не интересно, — её речь переливалась ручьём, ни на чём не смея остановиться, не принимая моего «ты зря». — У меня никогда не было косметики, а тут в поезде понесли, сказали, из Франции. Я потратила все деньги, а потом поняла, что у меня ведь и зеркала-то нет. — И обедов теперь не будет до первого сентября. — И обедов… — моя спутница тихо вздохнула, как бы невзначай коснувшись лбом кармана моей джинсовки. Я нелепо старалась не дышать, чтобы не выдать крутые очертания груди. — Дашь мне побыть твоим зеркалом? — Мальвина кивнула. Я рассматривала её, как диковинку, со всех сторон. Кожа на приподнятом подбородке казалась мне бархатной. Всё лицо выделяла ещё детская мягкость и отсутствие резких линий. На щеке, как созвездия или метки для поцелуев, рассыпались родинки, а улыбка пахла разжёванным зубным порошком. — Ты итак красивая. — Ты не первый, кто так говорит, и поэтому я здесь, — Мальвина недоверчиво отстранилась от меня. — Если бы я не уехала — меня бы сосватали за того, кто делает точно такие же комплименты. — Со мной тебе это не грозит. — И славно. — Даже не спросишь почему? Мы уже подъезжаем, у тебя есть минута, чтобы узнать. — Ну и? — Потому что меня зовут Вера, — я остановилась, чтобы помочь Мальвине выгрузить чемодан и вдоволь насладиться её реакцией. Но ни гнева, ни страха не промелькнуло в глазах с поволокой. Только принятие, радость и искорками в буре ресниц запрятанное обещание. Я осеклась. — Зотова, с физмата. Пятый курс. — Дюна, — она вложила мне в руку свою ладонь. Криво накрашенные ногти впились в мясистые пальцы. — Можешь подумать, что это за имя. Не угадаешь — не страшно. Всё равно тебе не грозит.       И уверенно отправилась в сторону административного корпуса, выдавая себя только лёгким наклоном головы. Я запрыгнула обратно на ступеньку, чтобы сделать круг до палатки с цветами.       Дюне нельзя было дарить розы – она бы вмиг раскусила их пошлость. Хризантемы - туда же, с их дешевыми приставками «нежные» и «невинные». Только тюльпаны, припорошенные песком, как её имя, строгие в своей прямоте и страстные в ярком разрезе. Недолговечные, дикие, смертные. Красные, как её искусанные губы - переживала, целовалась, кокетничала? Последнее – определённо.       Выросшая как товар для мужчин, она предпочитала быть дорогой покупкой, поэтому — сразу семь и завязать лентой, которая ляжет кудрями, чуть только соприкоснется с ножницами. В этом была доля безумства и сто долей нелюбви. Дашу я бы повела в буфет, а потом в магазин, и мне бы хватило счастья донести ее пакеты до дома. С Дюной всё было иначе.       Я не знала, в какое общежитие её заселят или уже заселили – вряд ли в один и тот же день приехало бы так много безумцев. Поэтому я просто осталась ждать на скамейке у входа в студгородок. Ветер сносил в сторону континента осколки нашего тусклого лета, шёл мелкий дождь, не удобряющий ландшафта – вокруг меня не было ни дерева, ни куста, только слепые окна пустующих многоэтажек.       Воркута погружалась в ночь — обычное своё состояние, и только мокрый букет выглядывал из неё маяком, на который спустя час подтянулась моя избранница. — Что ты тут делаешь? — голос Дюны звучал так, будто всё время до нашей встречи она репетировала эту фразу. Каждое слово звучало отдельным возмущенным вопросом: никакой тебя, ни в каком "тут" не должно быть ни сейчас ни во веки веков. — Просто жду одного человека. — Ты торгуешь цветами? — За возможность тебя проводить, — я протянула девушке букет и, не дожидаясь ответа, взяла её под руку. Дюна со всем своим румянцем, поплывшей краской и курносым носом зарылась в мокрые бутоны и прикрыла глаза. — Она несла в руках отвратительные, тревожные жёлтые цветы, - как бы нараспев прошептала она. — Да нормальные. Обычно, здесь нет и таких, — на долю секунды мне стало обидно. — Это не я, это всё Булгаков. — А… — «Мастер и Маргарита». Только недавно опубликовали, а написан этот роман ещё до войны. Мне кажется, мы живем в великое время, когда всё становится можно, — наши взгляды столкнулись, её пухлые губы слегка приоткрылись, чтобы по слогам произнести, — мож-но.       Неловким движением я разняла её руки, чтобы открыть доступ к прекрасному стройному телу. Дюна, ждала, запрокинув голову к звёздам, особенно яркими над Воркутой. — Так темно. Никто и не подумает, что ты не мужчина. Давай попробуем?       Кажется, именно в этот момент моё сердце опять начало биться. Я взяла Дюну на руки и закружилась. Смеясь, она обхватила мои бёдра коленями, а ладонями — шею. Мягкие цветы щекотали затылок, промокшая одежда липла к телу. Я целовала Дюну маленькими, скупыми касаниями, будто боясь добраться до рта и почти не чувствуя его — так волновало меня прикосновение её груди к моей и её живота к моему.       Кусаясь, зацеловывая боль и шумно дыша, Дюна прижалась к моему уху, а я слышала в этом только то, что её зовут Надя, и она будет жить в моем доме, и отдаст мне свою невинность, и будет носить моё кольцо, и будет любимицей моей мамы, и уйдет от меня, обязательно уйдет, не простив мне очередной измены…»

***

      Две Веры стояли в тамбуре под одним шерстяным одеялом. Младшей было жарко, но она не решалась сказать, боясь спугнуть такой редкий и, вероятно, непреклонно последний момент. По бёдрам и спине стекала влага, напоминая, как животно и пошло звучала их женская страсть.       Зотова докуривала последнюю и, смачно затягиваясь, передавала сигарету подруге. Девушка ощущала свой запах на её пальцах. Они были настолько близки, что между ними не оставалось места для смущения или брезгливости. Ника присасывалась к зажёванному фильтру до грубой кожи кистей.       Все слова были сказаны, голова казалась пустой, словно утром первого января, ноги немели от вошедшего в кровь никотина. Первые рассветные лучи золотили крыши убогих хат, примиряя их с пёстрыми куполами соборов – также свято, молитвенно и тихо было на душе у обеих. — Ты простишь себе, если меня отпустишь? — Ника игриво запрокинула голову, нежно устраиваясь на широкой вериной груди. — Нет, — Зотова притянула к себе Нику и щелчком выбросила в фортку окурок. — Но если заберу с собой — не прощу тем более. Ты же знаешь, как я живу. — В аварийном доме, со старой больной мамой. И что? — Ладно с мамой, котёнок. Я живу со своим прошлым. Ты же слушала меня, ты всегда слушаешь меня… — Вера шумно сглотнула. — Почему ты во мне не сомневаешься? С чего ты взяла, что я вообще обнимаю тебя, а не Дашу, Надю или Соню? Что люблю разных людей, а не ту одну, которую просто-напросто сочинила? — А с чего ты взяла, что мы все — не одно? — Потому что вижу тебя, как есть. — Значит, любишь. — Не знаю. — Через пять часов я буду стоять с сумкой в Архангельске. Разберешься, чтобы я лишний раз не одевалась? — за её показной весёлостью скрывался ребячий страх. — Лучше ещё раз разденься, — Вера также латала смехом сосущие дыры испуга. И земля, качаясь в такт поезду, в который раз уходила у них из-под ног.