Дневник Анны и Якова

Яков Столица встретила нежным юным морозцем, сердитым ветерком и … прошлым. Экипаж жестко пробегал по булыжной мостовой, оживляя давнюю январскую ночь: стук копыт, ускользающее сознание от рвущей боли в боку, страх за Анну и неотвратимое будущее. После дуэли с Клюевым что-то произошло и меня это тревожит. Проснулись, накрепко запертые волей, уголки памяти. И, как голодные мухи, при каждом удобном случае надоедливо напоминали о себе. Темная арка на Гороховой 2, неприятно уколола шпилем адмиралтейства, блистающим через парк напротив. В ту ночь, в замутненном сознании от ранения только он подсказал, куда меня везут. В страшном сне тогда не мог представить, что спустя пять лет я буду приезжать сюда по делам Охранки. Однако разговор по поводу участия офицеров в гибели адмирала Бобринского для меня ничего не разъяснил. Дело Крутина заходило в тупик. Рассуждения о цели революций, о Крутине как о преступнике, обладающим невиданным по опасности оружием, для меня не были новостью. С Сергеем Эрастовичем согласен: Крутин стирает совесть память, изменяет личность. «Брат пойдет на брата. Дети на родителей». Глядя в окно седой генерал задумчиво цитировал откровения Матфея. Странный у нас сегодня затеялся разговор. Политика — дело грязное. А мой куратор вдруг пустился в рассуждения о возможном свержении императора. Крутин хочет с помощью такого оружия изменить существующий строй? Возможно. Но логику разрушает вопрос — какая роль в этом для госпожи Мироновой? Зачем ему женщина, говорящая с потусторонним миром? Недоверчивый прищур холодных глаз напомнил собственные мучительные сомнения. Вспомнилось раздражение, какое она вызывала во мне видениями и фантазиями. А теперь? В сущности, в ней, в ее даре сейчас я уверен как никогда раньше. В полицейском управлении к ее мнению относятся с величайшим почтением. Без ее подсказок ни одно дело не обходится. Так ничего не добившись, получив дальнейшие инструкции, я поспешил в клинику доктора Ланге. Анна Слава Богу, в зимние дни служба зовет затемно. Сны мучают. Безжалостными птицами выклевывают отдых. Духи, как напоминание о нем, не отпускают. А его лицо безжизненной раной бередит душу и зовет за собой нежные трепетные руки и глаза… Родные, бесконечно любимые глаза. Только в больнице забываюсь. Что с этим делать, пока не знаю. Но оставлять так нельзя. Как уговорить себя забыть? Как выпутаться из тоски? Не достойно мыслящему человеку умирать от чувств, высыхать от недоверия. Но как можно кому-нибудь теперь верить? Только в глазах пациентов нахожу искренность в страданиях. В приемную с шумом и плачем ворвались трое: девочка, мать и бабушка. Первая задыхалась, вторая умоляюще плакала, а третья, узнав, что внучке нужна операция, подняла истерический крик. Ох и молодец же Иван Евгеньевич! Легко и быстро вырвал из рук своенравной, невежественной бабки умирающую внучку! И, несмотря на крики родственницы, девочку с дифтерийным крупом мы с ним удачно прооперировали. К нашей радости малышка выжила. Как же замечательно он умеет с упрямыми родственниками разговаривать! Но ликование отравила горечь увольнения Ивана Евгеньевича. Известие подселило в душу неожиданную пустоту. Мы таки с ним сработались. После памятной смерти роженицы наши отношения медленно наладились. Восхищают его выдержка, профессионализм, умение быстро принимать решения в сложных ситуациях и даже показная бесстрастность. Так у меня пока не получается. Учиться у него — одно удовольствие. А, пытаясь помочь мне, он доказал, что умеет сопереживать. Как я могла так ошибаться в достойнейшем человеке! Хотя я ошиблась еще больше и в самом дорогом…. Боже мой! Опять Яков! Все, все, хватит! Яков Снаружи это презентабельное здание клиники не говорило о том, что внутри — настоящая тюрьма, с решетками, надзирателями и прочей тюремной атрибутикой. Пройти туда можно было только по специальным разрешениям. Зачем? Я догадывался, что доктор ставит опыты на своих подопечных. Но доказательств не было. Были интуиция и слухи. Можно было бы забрать Нину отсюда. Но это была лучшая психлечебница в столице, и успехи профессора поражали. А вот с Ниной у него явно не складывалось. И, хотя этот визит был первым за полтора года, мне сообщали, что в себя она так и не приходила. Профессор провел меня в палату. Чисто, пусто, решетки на окнах. На кровати отрешенно и неподвижно сидела женщина. Босая, в длинной рубашке, со спутанными седыми локонами, остановившимся взглядом. Профессор довольно бесцеремонно схватил ее за подбородок и повернул ко мне лицо, пытаясь заставить ее вспомнить меня. Нина! Пустой взгляд, постаревшее лицо. Ни голоса моего, ни вида не узнала. И я ее с трудом узнал. Какие страдания могли превратить красивейшую утонченную фрейлину императрицы в это безликое существо, потерявшее память? Нина задергала плечами, что-то начала бормотать, по лицу прошла судорога. Ее выкручивало. Доктор схватил меня за руку. Мы вышли. Потом он долго говорил о какой-то новой методе, пришедшей к нам из Германии, но я уже не слышал. После неудачной реплики доктора в Затонске я старался не задавать лишних вопросов вообще. Привет, переданный от больной, не владеющей собой жене, возможно, должен был напомнить о супруге, но, скорее, задавал вопросы. Ответов пока не было. И я, чтобы не быть голословным, молчал. Анна Все хорошее быстро заканчивается. Еще не до конца осознав грядущие перемены, мы с Александром Францевичем были потрясены известием о смерти князя Мещерского. В городе его знали как мецената, человека широких взглядов и просто умнейшего собеседника. Нелепая смерть на охоте. Пуля вместо жертвы сразила охотника. Это Иван Евгеньевич, как всегда, не церемонясь, вынес жесткий вердикт. Его намерение ехать в Туркестан, бороться с холерой, привело Александра Франциевича в крайне удрученное состояние. С увольнением трудно было согласиться. Будто мы расстаёмся с близким другом. Но с другой стороны восхищало его бесстрашное решение, не сомневаясь, поменять свою жизнь ради внутреннего роста. А ведь это мне пример. Не колеблясь уйти от того, что разрушает меня и мою жизнь. Яков появился весной, как снег на голову и с ним вновь пришла надежда, вернулся дар. Я поверила, что могу быть счастлива. И я не знаю, что теперь с этим делать. А если волевым решением прекратить общение с духами, не давая себе повода видеть его, мучать свое сердце и его, между прочим, тоже. Вот уже несколько дней боль последнего взгляда пронизывала по ночам, поднимая меня в крике. И, кажется, я окрепла в своем решении. Утром, садясь в пролетку, смогла без колебаний отказать духу князя Мещерского спасти его дочь. Его дочь? Яков Уже в поезде, под мягкое покачивание вагона память восстановила момент венчания в тюремной церкви и разговор в кабинете следователя, когда я давал согласие на брак. Пожалуй, в первый раз я увидел Нину такой естественной, без ужимок, флирта, лжи. Передо мной стояла мать, обреченная на казнь, но отчаянно боровшаяся за своего ребенка. В тайну отцовства Нина не посвящала, не до того было, но мальчик был не моим сыном. Подозреваю, что кто-то из власть имущих. Иначе, с чего бы ей это скрывать. Помню, меня глубоко тронула эта перемена. Не скажу, что отчаянно любил ее. Нежные чувства она убила ложью, коварством и предательством. Я ненавидел Нину. Но ребенок! Пятилетний мальчик ни в чем не был виноват. И если я возьму опекунство над ним как муж, а после ее смерти — опекун, он сможет выжить. Меня не волновала ее фраза про огромное состояние. Я представил, что отказываюсь, и сразу понял, что отказ всю жизнь будет стоять пред глазами несчастным нищим сиротой, живым или мертвым. И даже отягощение моей вины браком с преступницей не тревожило. Карьера все одно безнадежно убита. Будущее внятно не просматривалось. А Анна… Боль от той мысли и сейчас прожигала сердце. В общем, и с Анной все было понятно. Она оставалась при любом раскладе моей единственной и недоступной, и в этом, и в будущем мраке. Поэтому решение венчаться принял хоть и трудно, но уверенно. Но в последний момент смертная казнь для Нежинской заменилась бессрочной каторгой. И тогда начались хождения по мукам. От потрясения она потеряла человеческий облик. Нина сошла с ума. Её поместили в тюремную больницу. Методы лечения там были чудовищны и, похоже, еще больше добавляли несчастной. Но только в клинике Ланге, после моего освобождения, я увидел ее, более похожую на женщину. Но, все одно, ее выздоровление было под большим вопросом. Судя по сообщениям, состояние ухудшалось. Я оказался запертым в ловушке — быть до конца жизни супругом сумасшедшей и навсегда потерять Анну или, добившись выздоровления жены, отправить ее на каторгу и тем самым получить развод. У меня в запасе был еще один вариант, предоставленный Департаментом. Весной, перед отправлением в Затонск на задание мне была предложена сделка: мне разрешают развод при любом состоянии супруги, если я ловлю Крутина. Выхода не было, Крутин должен быть пойман! Козни египетские! Просто не представляя, как это объяснить Анне, я спустился со ступенек поезда в Затонске. Но сделать это нужно немедленно! Ненависть и ярость Анны я уже понимал. Чувства не давали дышать, когда я вспоминал ее перекошенное злобой лицо. Ее желание умереть и ее ненависть выкручивали нервы, лишали возможности мыслить трезво. Но я уже принял решение говорить с ней при любых обстоятельствах. Урок был усвоен. Главное, знать, что ты делаешь, как ты делаешь и зачем. А того, как мы сейчас мучаемся оба, этот фиктивный брак не заслуживал. Она этого не заслуживала. А ради нее я был готов на все… Знакомая фигурка резко выбросила из размышлений. Я притормозил извозчика. Анна, задумавшись, шла навстречу. Анна Господи, это никогда не кончится! Что он хочет от меня?! Он будет постоянно бередить раны, и заявлять о себе? Зачем он здесь? Яков Невозможно. Всякий раз, когда ее вижу, тоска и любовь сковывают волю и мысли. Неужели только моя смерть может её утешить? Даже несмотря на дуэль. Я должен был сразу все рассказать! Но для нее сейчас это уже не имеет значения. Мой брак убивает в ее глазах все доводы. И даже моя любовь ни о чем ей не говорит. Я стоял перед ней, как перед палачом, от которого зависела моя жизнь. Но сейчас не собирался отступать. Анна Даже если бы он все рассказал, что бы это изменило? Он женат! И это навсегда! О чем еще можно говорить? Что его брак — только перед законом? и что теперь? Какой мужчина не сказал бы этого женщине, которую не хочет терять? Истерзанные глаза просят, умоляют, говорят о любви, требуют поверить. Он стоит передо мной обреченно, как перед казнью, но веры уже нет. Веры нет и смысла нет! Не могу! Сердце сжалось. Была только пытка от исстрадавшихся, любимых глаз, которых я больше никогда не захочу и не смогу видеть. Которые могут так лгать! Яков Она требует имя. Имя жены. Но, я чувствую, что она уже знает. Сердцем женщины она догадалась сама. И я, замирая, подтвердил это. Глаза расширились от ужаса. Губы исказила горькая гримаса. Как свою, ощутил ее боль от предательства — так она это поняла. Я завис над пропастью. Еще чуть-чуть… Прошу, дай мне все объяснить! Анна О Боже! Ну конечно! Лисий взгляд, приторная лживая улыбка. Нина! «Яков — мой ценный ресурс», — с расстановкой и ударением. «Ушел от госпожи Нежинской в 3 часа ночи. После меня…» — образы теснились в голове. Ну, конечно! А кто же еще?! Немыслимо! КАК ОН МОГ так лгать! И все это время… Нежинская. Если бы кто-то другой, было бы легче. Но Нежинская? Как он мог?! И после этого он имеет наглость говорить со мной? Это простить невозможно! Он — чудовище! Яков Я хотел договорить! Но пощечина обожгла. Опять пощечина! Но в этот раз невероятно оскорбленная женщина заменила обиженную девушку. Последний взгляд не давал ни капли надежды. В отчаянии она кинулась от меня, да так, что чуть не сбила прохожего. Она меня не дослушала! Опять не дослушала! Щеку пекло. Внутри все дрожало. Потеря огромным камнем давила на сердце. Вдохнуть было нечем. В безысходности понял — больше не верит и не поверит! А кто на её месте поверил бы? Мой брак в таком виде, как она его поняла, окончательный приговор. Да что же это такое! Аня, Анечка! Родная, жизнь моя! Что же мне с тобой делать? Что же я наделал! Анна Сменив бег на шаг, я все равно задыхалась. Все! Это был предел, до которого можно терпеть! Если он не может отсюда уехать — уеду я. Нам вдвоём, очевидно, здесь слишком тесно! Решение просто манило меня сейчас туда, в Туркестан! С Иваном Евгеньевичем! И быстрее. От осознания спасения стало легче. Я представляла, как уеду. Закончится ужас, в котором сейчас живу. И будь что будет! Будет интересная работа. Новые люди, я пойму, чего стою, и, самое главное, начну снова уважать себя. Но все равно внутри, смертельно оскорбленная, рыдала любящая Аня. И вместе с ней я не могла остановить слез. Избавиться от неё я не могла, как ни пыталась. Я больше не верила ни одному его слову. Поэтому надо скорее уезжать. Там некогда будет думать о себе и своей боли, о духах, о прежней жизни. Яков Пять лет назад, в начале расследования дела о шпионаже мне поменяли следователя. И он, убедившись, что разговоры не помогают, решил выбить из меня сведения о папке Брауна. Каждый раз, когда меня приносили с допросов, лежа на полу, я видел ее глаза. Удивительно, но боль затихала, становилось легче. Они лечили. Сегодня эти же глаза вновь убивали. И пока я не знал, что с этим делать. И пока не мог с этим справиться. В управлении ожидал свежий рапорт об убийстве. Уважаемый и известный в губернии князь Мещерский погиб на охоте. Рапорт сообщал, что охотники, обложившие лису в угодьях князя, стреляли одновременно. Князь, в последний момент передавший винтовку егерю, был смертельно ранен и скончался через час. Как сегодня стало известно при оглашении завещания, воспитанница князя, сирота, Вера Кречетова, оказалась его внебрачной дочерью и получила приличное состояние. Поверхностный взгляд говорил: мотив для убийства есть. Но дрожь внутри не прекращалась, воздуха не хватало, виски сжимало обручем. В таком состоянии я не смог бы доверять интуиции. Нужно работать только с фактами. Пытаясь сосредоточиться на деле, я понял, что буду сегодня работать, пока не упаду. И я, несмотря на позднее время, поехал разбираться с Кречетовыми. Решение оправдало себя. Молодая женщина лежала на полу. Лицо в синяках. Какая же мразь решилась избить женщину! В бессознательном состоянии госпожа Кречетова была доставлена в больницу. Анна Услышав о моем решении уехать, Иван Евгеньевич сначала рассмеялся, а потом, сощурившись, спросил, не боюсь ли я трудностей. Труднее, чем жить здесь, сейчас, я ничего не представляла. И трудностей я не боюсь. Папино воспитание! В Туркестане нужны квалифицированные врачи. Особенно, такие, как я. Он согласился с доводами. Спросил, не боюсь ли я смерти. Моя жизнь сейчас не представляла для меня интереса. Иногда казалось, что смерть предпочтительней, чем такая пытка. Видимо, он разгадал причины моего намерения и с сарказмом процитировал: «В страданиях родилась решимость». Но! Разрешат ли родители? Я даже не сомневалась, что смогу убедить их. Всегда убеждала. И в этот раз это будет несложно! И это подарит мне жизнь! Яков Допрос на больничной койке ничего не дал. Вера Кречетова категорически отказывалась сознаться, что князя убил ее муж. Признаться, глядя на ее открытое лицо, честный искренний взгляд, я не мог предположить сговор с мужем для убийства. Но сейчас доверять своему чутью не мог. Вчерашнее потрясение еще давало о себе знать. Только факты и логика. Хотя и это давалось непросто. Анна Как же так?! Родители меня не поддерживают! Не хотят понять. Мама, даже не прослушав мои аргументы, категорически против. Дядя отказывается выслушать. Папа грозит полицией, если уеду. Ах так?! Это только мужчинам позволено делать все, что они хотят? Что же делают мои самые близкие люди? Я не узнаю их. Не понимаю, как они могут так со мной поступать! Даже выслушать не желают. Ведь они знают, как мне сейчас тяжело! Я вообще перестаю что-то понимать. Я всегда верила своим близким, Якову, людям. Но сейчас — веры нет. Никому. Я устала доверять! Устала так жить! Я не выбирала эту жизнь. Меня никто не спрашивал. Я просто с этим живу. Раньше я любила свой дар. Когда ко мне приходили люди, и живые и мертвые, я видела, как они несчастны, потеряны. Они хотели защиты. Кто-то не успел что-то сказать любимому человеку. Кто-то хотел справедливости. И я была счастлива, когда мне удавалось им помочь. Я верила, что я делаю этот мир чуточку лучше. Но сейчас, мне кажется, я нужна только мертвым. Они вцепились в меня и не хотят отпускать. Они даже по ночам пробираются в мои сны. Самое страшное, я их понимаю. Я точно знаю, что они от меня хотят. А про живых? Я перестала что-нибудь про них понимать. Я больше им не доверяю. Я чувствую, как эта жизнь ускользает от меня. Из-за этого проклятого дара я никогда не буду счастлива! Я никогда не узнаю, какой бы могла быть эта жизнь. Иван Сергеевич слушал не перебивая. Я говорила с ним как с доктором, как с человеком. Неловкость и смущение исчезли. Его внимательные глаза давали прийти в себя. Час назад он застал меня в состоянии спиритического транса с духом Мещерского. Тот диктовал мне фразы о какой-то лисе. Узнав, что от меня требуется помощь, доктор вдруг рассвирепел. Кричал так, что я онемела. Похоже, он поверил моему дару, но именно это обстоятельство разозлило его в крайней степени. Обнаружив сострадание к моей беде, он злился. Ведь нужна помощь мне, а не каким-то неизвестным ему духам. Дав мне выговориться, он помолчал, прошелся по комнате и, вот теперь, слушала его я. Яков Факты в деле князя несколько оживились, когда на полицейском подворье появилась госпожа Кречетова. Что бы ни говорила интуиция, которой, впрочем, пока не доверял, самый убедительный мотив убийства был пока у супругов Кречетовых. А вот факт наличия дополнительный ружей у князя меня вдохновил на новые версии. Но нас перебили. Высокий представительный господин в очках вдруг заговорил с Верой Николаевной. Страстный монолог не вязался с блеклым бегающим взглядом вечного слуги. Обвиняя мужа Кречетовой, он проговорился. Ах, ты ж! Так Вы, господин сострадающий, знали про завещание? Еще и соблазнить ее пытались? Но это меняет дело! Что бы теперь Вы не сказали, даже открыто обвинив Тимофея, мотив был и у Вас. Анна Что он говорит? Выйти за него? Первые минуты мне стало страшно. Замужество меня более не интересовало. Даже фиктивный брак меня пугал. Но Иван Евгеньевич сделал мне предложение, чтобы, как он сказал, дать мне свободу, поскольку он считает меня самой способной женщиной, которую он встречал. В этом обществе только таким способом можно выйти из-под власти отца. Более того, согласился, что таким людям, как я, вдвойне непросто жить в этом мире, и он меня хорошо понимает, поскольку такой же, и что свобода даст мне возможность «избавиться от мертвецов». Даже не смотря на безысходность, решение далось не просто. Все внутри бунтовало. Не обманет ли? Доверять теперь не так просто. Сомнения утонули в безумной жажде освобождения. Хорошо! Я выхожу замуж и уезжаю. Думаю, что не пожалею. А если что-то пойдет не так, то винить буду только себя. Но главное, я буду свободна! Яков Ночью сгорела школа князя Мещерского. Факты говорили о намеренном поджоге. В имении князя, кроме сына, неожиданно оказался и господин Вольпин. Вот как? Обыск показал наличие в его комнате английского оружия с признаками недавней стрельбы и одежды, пропахшей керосином. Господин Вольпин был арестован. Кому то очень надо было избавиться от школы и ее учеников. Господину Вольпину то оно зачем? Николай Васильевич принял телеграмму из Петербурга о немедленном задержании Дмитрия Львовича. Видимо, весть о его смерти не дошла до столицы. Все это было странно. В этом деле каждый факт был важен, и я послал запрос в охранное отделение. Работа медленно вытряхивала следы вялости и тоски, что меня бесконечно радовало. Анна Иван Евгеньевич посоветовал не говорить родителям о своем решении. Сделать отъезд тайным. Ночью уснуть не удалось. Предстоящие перемены были серьезны. И пусть мы с доктором были добрые коллеги, по-настоящему я его не знаю. В нем всегда было что-то недосказанное. Таинственное. Иногда он пугал непредсказуемостью. Но все страхи меркли перед осознанием: я скоро отсюда уеду, и перестанет, наконец, непрерывно болеть душа. За завтраком я извинилась перед мамой. Пришлось лгать, что передумала. Всегда плохо получалось, но мама внезапно поверила и заплакала. Гладя меня по голове, она говорила что, гордится мной, любит меня, она желает мне только счастья и переживает о моей женской доле. Душу согрели ее слова, несмотря на то, что дружеских отношений у нас не было, Давние, старые детские обиды растворялись в ее слезах. Но укол совести не давал радоваться. Мне придется сделать ей больно. Но мама, мамочка, прости меня, иначе нельзя! Нас перевала Вера. Появившись на пороге, бледная и дрожащая, она расплакалась. Выдержка покинула ее, потому что ночью сгорела школа. Как! Кто посмел? Слава Богу, дети живы! Верочка! Мужественная целеустремлённая женщина даже не просила помощи, она хотела только на память рисунки учеников. Разумеется, сделаю все что могу. На стол легли листы, что дали мне вчера дети. Но за Верой появилась полупрозрачная фигура. Ледяной сквозняк прошелся по комнате. О Боже, опять он! Старый князь Мещерский!.. , похоже, он был зол и в отчаянии. Сейчас он всем своим видом требовал найти какую то о лису и говорил устами Веры. И я сдалась. Не могу отказать. Сквозняк поднял листы. На стол опустилась очень живой детский рисунок лисы. Вера пришла в себя. Теперь мы знали, что делать. Яков В полдень в управлении появилась Вера Николаевна с мальчиком и высоким мужчиной из мастеровых. Ученик Кречетовой поведал, что в день убийства был на месте охоты. Подбирая убитую лису заметил господина с ружьем. Нет, он был один. И может узнать его. Нет, не испугается. Экспертиза пули из шкурки лисы, показала, что такой же был убит князь. Оставалось провести опознание. Но при выходе из управления пришлось отменить вызов господина Кречетова из тюремной камеры. На дворе управления сын Мещерского беседовал с Николаем Васильевичем. Мальчик уверенно указал на молодого князя. Высокомерное сиятельство был в ярости. На секунду, мне показалось, он бросится на мальчика. Инстинктивно встал между ними. Анна. Итак, в этом городе у меня остался один последний долг. Книга, которую привез дядюшка, описывала секту катаров. Открывшееся знание нужно было немедленно донести до Штольмана. Он обязан был знать! Я долго не решалась пойти к нему. Увидеть его еще раз означало боль и страдание. Но опасность была выше наших отношений. После того, как книга о катарах попала ко мне в руки, сны стали явственнее. Ярче. Они стали цветными. И каждую ночь Раймонда открывала мне новые подробности о катарах. Сложив вместе рассказы Клюева и Раймонды, я поняла все. Яков Когда в дверь постучали, я был занят донесениями из Петербурга. На пороге стояла Она. От макушки до пят меня прожгло кипятком, а потом залил холод. Я не мог сдвинуться с места. Я даже не понимал: наяву это или галлюцинация. Она вошла. Она была бледна. Глаза стали еще больше. Но в обычном белом платке и чёрной шубе Анна все одно была прекрасна. Горло перехватило, и я смог прошептать только имя. Прямо с порога завела разговор о катарах. Я не мог ничего слушать, я не верил своим глазам, но постепенно, как из тумана, до меня доходил смысл слов. Она говорила о боге Крутина. Анна Катары верили в бога Абраксаса. Существо с петушиной головой, туловищем и руками человека. В левой он держит кнут силы. В правой — щит тайного знания. Змеи вместо ног олицетворяли разум и чувства. Катары верили, что мир создан дьяволом и хотели уничтожить его. Смерть считали величайшей милостью. Крутин верит в этого бога. Петушиная голова в деле генеральши фон Берг, змеи на ограде при пожаре, кнут на стене в подземелье. Крутин, как и катары, хочет уничтожить мир. В наше время это более возможно, чем в тринадцатом веке. Достижения науки позволяют массово уничтожать людей с помощью того же газа Брауна, неизвестного яда, чумной инфекции. И еще много такого, что будет придумано. Но главное гипноз. Он парализует волю, меняет людей, забирает совесть, стирает память, управляет людьми. Проговаривая все это, я невольно видела его глаза. Они гипнотизировали меня, вероятно, почище Крутина. Огромными усилиями удалось не выдать чувств и быть спокойной до конца. Яков Я слушал её, смотрел изображение в книге и понимал, что она описала мне внутренний мир преступника, его цели и мотивы. Ее рассказ созвучен мыслям, о которых говорил третьего дня генерал: «Пойдет брат на брата и дети на родителей» — все подтверждалось. И то, что она говорила, было чудовищно и бесчеловечно. Объяснило многие вещи, что случились в последнее время. Но как она узнала? Ей опять помогли? И, несмотря на страдания, причиненные мной, она снова пришла мне на помощь. Нет! Не могу её отпустить. Моя воля не бесконечна. И мне не важны обиды, что между нами стоят. Важно только Сейчас. Благодарность, восхищение, любовь, нежность — они важны! Анна развернулась к двери. Как угодно, но если она сейчас уйдёт, я не смогу за себя ручаться. Сердце разорвется. Слетели все ограничения, правила, приличия, и я, осторожно, не выпуская её рук, отложил книгу. С болью и мучительным наслаждением обнял. Прижал к себе. «Не уходи, прошу тебя, Аня, останься!» Каждая частичка во мне кричит: «Не уходи». Лоб её холоден, но, целуя его, обжигаюсь её кожей, запахом, её близостью. И нет сейчас такой силы, которая заставит меня не делать этого! Прижавшись ко мне на секунду, она замерла, как зверёк в беспощадном капкане. Я просто не дышал. А она шептала: «Я ненавижу тебя!» Всё громче и громче. И с этим криком, вырвавшись из рук, как из лап смерти, в панике выбежала. Но теперь я точно знал: она бежала не от меня, она бежала от своей любви. И меня обмануть было невозможно. Выпустив из рук свое сокровище, я пообещал захлебнувшейся двери, что найду Крутина, понимая, что только так спасу от страдания, с которым она кричала о ненависти. Медленно приходя в себя, я убеждался, что не устану снова и снова доказывать свою любовь, пока она не поверит мне. Анна Хриплый шепот «Аня, прошу, останься…» неожиданно остро напомнил морозную ночь и такой же страстный шепот, от которого все внутри плавилось свечкой. Нежный трепетный поцелуй, невесомая бережность рук и: «ты моя жена перед Богом …». И, точно так же, как тогда, в его объятьях было наше желание — навсегда быть вместе. Нет! Я не хочу! «Я ненавижу тебя!». Скорей из этих опасных рук… Жена перед Богом — не я! «Я ненавижу тебя!». Сзади хлопнула дверь. Он что-то крикнул. Уже неважно, не расслышала. «Я ненавижу тебя!» Внутри металась буря. Нет, там бушевал пожар. Не зная, как его унять, комьями первого снега растирала лицо и плакала от отчаяния и тоски. Да что же это такое?! Яков разбудил нечто древнее и мощное, к чему я запретила себе прикасаться. Я ненавижу его… и себя. За эту пытку. И себе запрещаю приближаться к этому человеку. И… все что с ним связано — запрещаю тоже! Немного погодя в пролетке острая боль отступила. Опустошение и оцепенение сейчас тоже должны пройти. Вместе с дыханием, чувства успокаивались, но вновь превращаясь в кровоточащую незаживающую рану. Как я устала от этой муки! Когда будет конец? Как хорошо, что скоро уеду! Завтра-послезавтра все закончиться. Надо только немного потерпеть. Мое решение нравилось мне все больше и больше. И в новой жизни уж точно никому не позволено будет забрать мое сердце. И никому не позволено вовлекать в такой ураган. Я очень постараюсь, что бы эта любовь, не мешала уважать себя. И, поскольку с ней невозможно расстаться, я очень постараюсь, что бы она, не мешала мне жить. Яков Сложные наступают времена, даже в таком, казалось бы, семейном убийстве, проступает звериный оскал политики. Еще во время обыска бросился в глаза портрет генерала Скобелева. «Белый» генерал, герой Турецкой войны, любимец России, умер неожиданно, по официальной версии от сердечного приступа. Но история не закончилась. Из бумаг, пришедших из столицы, стало известно, что старый князь обвинялся в принадлежности к государственному перевороту, во главе которого стоял Геройский генерал. Вокруг дома князя был выставлен наряд. Сын, решая спасти свою честь от позора, убил отца. Его вина была доказана. Но, на его беду, свидетелем стал ученик школы князя. Лица его сиятельство не разглядел. Наилучшим способом избежать узнавания — закрыть школу. Но! Новоявленная сестра всячески этому противилась. Попытка припугнуть строптивую родственницу не удалась. Мягким подкупом господина Вольнова ему удалось школу сжечь. В этот момент, как я потом узнал, вмешательство Анны повернуло ход следствия, и нашелся маленький свидетель, показания которого в свете новых обстоятельств будут зачтены. Признаться, такие персоны, как князь, крайне портили мне жизнь и раньше. И не только мне. Надменность и высокомерие. Брезгливость и даже ненависть ко всем, кто ниже по титулу. Безмерный эгоизм. Барство и заносчивость. Бороться с такими людьми было предельно тяжело. Кроме того, он был из власть имущих и напомнил мне князя Разумовского. В этот раз с помощью Анны у меня получилось вывести на чистую воду такого же негодяя. С каким же удовольствием я бы сказал и Разумовскому то же, что говорил сейчас князю: «Закон один для всех, Ваше сиятельство!»