Чем тише омут, тем страшнее черти в нем водятся

      В последний раз взглянув на величественный Топкапы под лёгкое дуновение прохладного ветерка, Мерьем вместе со своими служанками села в карету, запряжённую двумя вороными лошадьми.       — Не волнуйтесь, госпожа. Совсем скоро Шехзаде простит Вас и забудет ту наложницу, — попытался поддержать Хасеки евнух, сидящий напротив.       — По приезде нужно срочно заняться делом, не откладывать всё на потом, — султанша пропустила слова аги мимо ушей. — Всё должно произойти за два-три дня, не дольше. И не жалей денег, Бейрам, вот держи. Трать столько, сколько нужно будет, — девушка протянула ему довольно-таки большой мешочек, наполненный золотыми монетами.       — Вы действительно готовы на этот шаг? — понимая, что уже не найти пути обратно, он всё же пробовал в последний раз для себя разубедить госпожу, но если и сейчас получит положительный ответ, то остаётся лишь покориться её воле.       — Да, — голос крымчанки звучал уверенно, хотя изнутри её до сих пор грызли сомнения в правильности своего шага. Но ведь если было решено действовать, то в первую очередь нужно закрыть двери для сомнений.

***

      Любимая наложница шехзаде Селима, облокотившись на перила балкона, взглядом провожала карету своей неприятельницы, которая с каждой секундой всё удалялась и удалялась, а совсем скоро и вовсе исчезла с поля зрения.       Внезапно из детской части покоев султанши послышался детский плачь, что заставило венецианку спуститься из своих облаков мечтаний обратно на землю и понять, что Мурад опять капризничает. Спустя довольно-таки долгое время ей, наконец, удалось успокоить сына. Как только она уложила маленького шехзаде обратно в кроватку, то устало прикрыла глаза, откинувшись на спинку дивана. Но наслаждение столь желанной тишиной длилось недолго — в покои постучались.       — Войди, — с толикой раздражения в голосе сказала Нурбану, будто не желая слышать о только что появившихся проблемах, которые проигнорировать тоже нельзя, ведь потом это может дорогого стоит ей самой.       В покои вошла преданная калфа султанши:       — Госпожа, — поклонилась она.       — Что случилось, Джанфеда? — поинтересовалась венецианка, непонимающе приподняв бровь.       — Прикажете подавать завтрак, госпожа? — спросила вторая.       — Да, — сухо ответила зеленоглазая, и рабыни начали накрывать на стол. Подождав, пока они закончат, султанша приказала наложницам оставить её и старшую калфу наедине, не желая, чтобы об их разговоре ещё кто-то слышал. Затем продолжила, переведя взгляд на женщину:       — Та хатун не подвела нас, хотя я думала, что она до конца будет преданна своей госпоже, — поделилась своими мыслями Нурбану, беря в руку стакан со сладким напитком.       — Да, я сама была удивлена этому. Вы уже решили, исполните ли обещанное ей? — вновь полюбопытствовала калфа.       — Я пока ещё не решила, как стоит поступить. Пока она неопасна и главное, что хатун не считает нас за врага. Поражает её детская наивность, — венецианка бросила лёгкий смешок и, подумав, добавила. — Если же Мерьем сама ничего с ней не сделает. Хотя… у неё сейчас руки вовсю связаны, и она никак не сможет действовать, пока находится в Старом Дворце.       — Поражению нет никаких оправданий, а победа в них и вовсю не нуждается, — поддержала ее Джанфеда, затем решив перевести тему разговора в другое русло. — У вас будут ещё какие-то поручения?       — Нет, можешь идти, — молвила девушка и принялась за еду, но размышления и сейчас не покидали её.       Спустя некоторое время, которое пролетело незаметно и с поражающей лёгкостью, Нурбану пришла к философскому умозаключению: «Аллах даровал мне милость и сделал первую победу не такой сложной, как даже и не предполагалось, но во второй раз так уже не будет. Следующая цель — избавиться от Хуриджихан, которая лишь то и делает, что напоминает о своём благородном происхождении и портит настроение одним только своим видом. Но вступить в открытую войну с султаншей Династии — это играть со пламенем, который может сжечь тебя в любую секунду…»

***

      Вновь после обычной ночи наступило обычное утро. Всё то же небо, всё тот же Босфор. Тот же зимний сад, то же самое дерево, с которого ветер сдул последний лист. Что могло измениться всего лишь за один день? Казалось бы, что же могло измениться за столь короткое время?       Ещё со вчерашней вечера душа Баязида была словно не на своём месте, все искала укромного местечка. Возможно, на это влияла тяжёлая разлука с возлюбленной, а возможно — просто странное предчувствие.       В безуспешных попытках отогнать эти мысли, шехзаде вдумчиво просматривал бумаги, но, если бы его сейчас спросили, что они в себе содержат, он бы вряд ли ответил что-то вразумительное. Потому, оставив тщетные попытки сосредоточиться на важных делах, шехзаде отложил очередной свиток чуть дальше от себя и устало потёр переносицу. Решив выйти на балкон, с которого в любое время года открывался прекрасный вид, сын падишаха подумал, что, может, хоть это поможет отвлечься от сумрачных назойливых, словно приставучие мухи, мыслей.       В глаза сразу бросилась только что приехавшая карета, а возникшее любопытство подкинуло новую мысль в не прекращающийся поток других, слегка разбавив мрачную пелену в голове юноши: «Кто же решил подарить свой визит Топкапы?» Наблюдая за слугами, выражение лиц которых моментально менялось, когда те даже мельком бросали взгляды внутрь кареты, из которой, к слову, подозрительно долго никто не выходил, будто и не собирался вовсе. То ли непонимание от происходящего, то ли простой интерес взяли верх над ним, и санджак-бей Коньи решил своими глазами увидеть, что же вызвало такую реакцию. Путь по коридорам дворца казался мучительно долгим, ведь в голове проскакивали порой даже самые что ни на есть сумасшедшие мысли.       Проходя мимо одного из евнухов, Баязид спросил у него:       — Откуда прибыла эта карета?       — Из Старого Дворца, шехзаде, — испуганно ответил ага, лицо которого и вовсе окончательно побледнело. Эти слова не на шутку напугали наследника, что заставило его лишь ускорить шаг. Глубокая морщинка украсила кожу переносицы Баязида.       Чем больше сокращалось расстояние до кареты, тем сильнее разгоралось пламя обуявшего его страха. Как только взгляду шехзаде предстала приоткрытая дверца, он с ужасом увидел, как с неё и по ступеням кареты рекой сочилась кровь, а несколько буро-красных капель уже успели упасть на землю, образовав кровавую лужицу. Заглянув внутрь и увидев страшную картину, в которой преобладали в основном алые оттенки, сердце пропустило удар.       Его Мерьем, его душа, смех которой он слышал совсем недавно, сейчас бездыханно сидела внутри, смотря своими карими глазами в никуда, а из её зелёного платья, в области чуть ниже от декольте все ещё сочилась рана, которая не могла не появиться от вонзившегося туда же кинжала.       Где-то на краю сознания промелькнула маленькая надежда на то, что ещё можно что-то сделать, можно исправить… но не было ли уже слишком поздно? Время беспощадно. Тогда, когда тебе не нужно, оно длится мучительно долго, но когда и каждая секунда на счету — оно адски коротко. И сейчас, увы, тот же случай, которого все так боялись.       Прикоснувшись к её холодной, словно лёд, и бледной, словно луна, руке, шехзаде лишь только начал осознавать увиденное. Нет, этого не могло произойти, это просто страшный сон! К сожалению, от этого кошмара невозможно очнуться, ведь это — суровая реальность. Но это случилось по его вине! Ведь это он смог допустить такую ошибку, отправив возлюбленную туда. В отчаянии он взял её лицо в свои руки, будто пытаясь пробудить от этого мимолётного обморока… но безуспешно. Ибо этот обморок носил название смерть.       Из глаз невольно потекла обжигающая щёки слеза, затем вторая, третья… Неужели боль от утраты столь близкого человека настолько способна уничтожить всё внутри, словно всепоглощающее пламя пожара, которое оставляет после себя лишь пепел, из которого невозможно воскресить потерянное вновь, как феникса?..       Случайно обратив внимание на записку, что была наспех скомкана в бледных пальцах, Баязид аккуратно достал сверток, желая узнать, какие же были последние слова его любимой жены. Нежно проведя ладонью по лицу и смахнув солёные капли, он наконец развернул прощальное письмо. Оно, на удивление, было совсем коротким, не говорило о каких-либо чувствах или переживаниях, желаниях. А вполне возможно, оно было и вовсе адресовано не ему?..       Мёртвые стыда не знают…