Первокурсница

Света каждый вечер пытается убедить себя в том, что никогда не сможет простить… Ведь помнит, как целый год после их расставания просыпалась посреди ночи, в полусне искала его рядом, мёрзла без его руки на своём правом бедре и выжимала утром наволочки. А потом, разукрашивая губы красной помадой, выстукивала каблуками польку по расплавленному солнцем асфальту, обнажала ямочки на щеках перед улыбающимися ей однокурсниками и делала вид, что вовсе ей не плевать на их нелепые ухаживания. Носила короткие юбки, строила глазки без разбора и начала курить тонкие лёгкие сигареты. Бегала на танцы с Мишей, гуляла под ручку с Витей, целовалась с Володей, перешептывалась в курилке института с Лёшей, ужинала дома у Андрея, просыпалась с Женей, на пары ее подвозил Дима. А любила она Ваню. Ни с кем надолго не задерживалась, не потому, что была дамочкой не самых высоких нравственных устоев, а потому что… все не те. Рокотов показал как с ней могут обращаться и как мужчины ведут себя, когда любят. Она знала, что заслуживает человека, который будет всегда выбирать ее, для которого она всегда будет на первом месте, того, кто будет рядом без всяких причин и оправданий, а не будет мечтать поскорее задрать ей юбку и, каждый раз обнимая ее, тянуться к пуговицам платья. И все они были не такие, как. Не такие умные, не такие добрые, не такие честные, не такие отзывчивые, не такие любящие и заботливые.

Больше никто на свете не мог обнять ее так. Прижать к себе ее дрожащее тельце, погладить по голове, посадить на руки и успокоить, а утром приготовить завтрак, проводить на учебу (опоздав из-за этого по своим делам), поцеловать щеки у дверей и пожелать хорошего дня так, чтобы он после этого действительно стал самым лучшим. Вечером она любила лежать головой у него на коленях, пока он пропускал ее локоны сквозь пальцы и гладил по голове, рассказывая что-то очень важное и серьезное, а Светка летала в облаках, фантазируя об их совместном, безгранично счастливом будущем. А сейчас за окном скалится декабрь. Она лежит одна, свернувшись калачиком, подложив ладошки под голову и пытается понять, в какой момент всё так стремительно пошло по пизде изменилось. И тогда в ее блокноте со стихами появляются последние строчки:

Мои ногти - твоя спина.

Твоя спина больше не опора.

Перестань обнимать меня во снах,

по утрам мне все равно холодно.

Я устала, устала ждать тебя на пороге своей квартиры.

Прости, но я, кажется, никогда не отпущу тебя, милый.

Закрывает. Швыряет в нижний ящик комода. Клянётся себе больше никогда его не открывать. Не вспоминать, не переживать это снова, забыть про прошлое, начать жить с чистого листа и ещё кучу всего. И, видимо, забывает все свои клятвы на следующий день, когда в парке встречает своего лучшего друга, который, по счастливой случайности, тоже недавно переехал в Свердловск. Тот самый друг, к которому ее жутко ревновал Ваня, был по уши в неё влюблён лет с тринадцати и никогда этого не скрывал. Она всю жизнь воспринимала его исключительно как друга, товарища и приятеля. Тот самый, который заступился за неё, когда за такой «аморальный» образ жизни Свету чуть не выперли из комсомола. Тот самый, в плечо которого она прятала зареванные глаза, рассказывая, как скучает по Рокотову, как ей его не хватает и прочие девчачьи сопли. Саша знал и отчётливо понимал, что никогда не сможет заменить его. Он обожал Свету и ему было достаточно одного ее присутствия рядом, взаимная любовь была вовсе необязательна. Она позволяла, а он любил. Но запрещала называть себя «Светкой», целовать в лоб и обнимать во сне. А ещё запрещала себе представлять Ваню вместо него по ночам, но получалось из рук вон плохо.

Её глаза пьяные в твоих расплывались

Тени плавно всплывали с февральского смога

Я просто вспомнил, как мы смеялись

Любили, страдали, ты помнишь?

Вместе были счастливы

А любит она совсем другого

Саша за уши вытащил её из вечных гулянок и беспорядочных знакомств, заставил бросить курить – Светлана, наконец-то, взялась за ум, потушила привычный дьявольский огонь в своих морских глазах и искренне попыталась полюбить его. Но их союз изжил себя спустя год. Потому что невозможно играть в одни ворота. «Наша любовь играет в ящик. Потому что все не по-настоящему».

***

Дождливый августовский день. Из кармана небесной серости выглядывает солнечное блюдце, лучи которого кое-как пробиваются сквозь вату туч. Света с тотальным спокойствием стоит у окна, разглядывая крохотных людей на тротуаре. А Иван смотрит на её изящную спину и неожиданно для себя осознаёт, что лучшего момента для разговора уже не представится. Молча встаёт, берет со стола стакан чёрного чая и подаёт ей. Света ничего не понимает: он будто собирается с мыслями, чтобы что-то сказать ей. — Я тогда не должен был тебя отпускать. Это было худшим решением в моей жизни, — притрагивается к ее плечу неуверенным рваным движением, — Я всегда любил тебя… и все ещё. Рокотову кажется, что из ее глаз, с радужкой цвета громовых туч, вот-вот хлынет дождь. — Да? — она хитро улыбается, — Наверное, из-за большой любви ко мне ты женился? Я читала твоё личное дело. — Послушай… И девушку накрывает: ком обиды, запрятанный под толстым слоем из цинизма и равнодушия, взрывается: — Нет, это ты послушай меня! Ты хоть немного думал обо мне? Ты бросил меня, восемнадцатилетнюю дуру, да я же жизни своей без тебя не представляла! Я два года задыхалась по ночам, я не хотела есть, не хотела учиться, не хотела выходить на улицу… Чувствует иглу вины, которую с каждым словом Елагина вгоняет все глубже под кожу. — Ты знаешь, сколько раз я пыталась найти тебе замену? Да мне противно от самой себя, Ваня! Останавливается на пару секунд, чтобы перевести дыхание. Глотает ртом остывший воздух. — Каждый раз, когда кто-то звонил мне в дверь, я молилась, чтобы это был ты… Пятнадцать лет, Ваня! — слёзы предательски лезут к глазам, но Елагина лишь до крика повышает голос, — И после этого ты смеешь мне говорить, что любишь меня? — Я не… В ее морских гремит десятибалльный шторм, в котором тонет и захлёбывается его горячий шоколад. — Нет! — ей откровенно плевать сейчас на то, что Ваня собирается ей сказать, — Ты отказался от меня с такой лёгкостью, будто я никогда ничего для тебя не значила и просто… И вдруг он просто берет и просто со всей силы прижимает к себе, как ни в чем не бывало. Пока Светлана там, в его объятиях, продолжает сражаться и ругаться, Рокотов медленно гладит ее по голове, убаюкивающе шепча: «Светка моя… Светка, ну, тише». Может она устала, а может на неё гипнотически подействовали его слова и прикосновения, но капитанша вдруг резко замолчала и расслабилась. — Я люблю тебя, и это правда. Ты ведь понимаешь, я не вру, — продолжил шептать он, — Я искал тебя в Москве, в Ленинграде, в Минске, в других женщинах. Тебя словно след простыл. Он прерывается, теснее прижимает ее тонкую фигурку, разворачивая лицом к себе. Света наконец решается посмотреть на него, и в серых, поблескивающих на закате янтарем, глазах она видит до порезов изнутри острую боль. — Я спрашивал у Коли. Он обещал поговорить с тобой, но потом и он уехал, не оставив мне нового адреса. Видимо, Света исчерпала весь запас своих слов, Ивану приходится нескончаемо исповедоваться, заполняя образовавшийся вакуум тишины. — Я хочу всё исправить, и я знаю, у нас получится, — выдерживает секундную паузу, — Но если ты захочешь, я уйду, оставлю тебя в покое и больше никогда не появлюсь в твоей жизни. Немую оглушительность разрушило маленькое, тонкое, и какое-то испуганное: — Ты думаешь я смогу пережить это второй раз? — она робко обняла его в ответ и тихо заплакала, прижавшись к крепкому плечу. Впервые за долгие годы их кардиограмма пришла в норму, а его гимнастерка слева насквозь промокла. *** Тем же вечером (теперь уже по приглашению Светы) оказывается в ее квартире. На ней всё то же прозрачное ночное платье, но вместо грубой серой шали лёгкий шёлковый халат с развязанным пояском. От неё пахнет полевыми цветами и этот забытый, но такой родной запах пёрышком щекочет нос. Садятся так же, как в ту ночь, когда взволнованный и мокрый Ваня нарисовался за ее дверью. Сейчас здесь есть только они. Есть глаза цвета Чёрного моря, которые абсурдно горят. Есть смесь ностальгии, лёгкой паники и запретного возбуждения в обеих головах. Совершенно неожиданно Света встаёт. Халат падает обнимает кресло медузой. А вскоре и та самая полупрозрачная ночнушка падает вниз половой тряпкой. На ней из одежды только тусклый свет. Они плавно изучают вспоминают друг друга. Впиваясь светлую кожу шеи, он твёрдо уверен – ей нравится. Тонкие пальчики бесконтрольно дрожат в треморе. Но пуговицы его гимнастерки сжалились. Касания – электрическим током по коже. Ваня не видит ничего кроме неё, взбудораженной, с осколками злости в глазах. И не слышит ничего, кроме глухих стонов, слетающих с ненакрашенных губ. В свете полной Луны, подглядывающей в прорезь штор, её тонкие плечи кажутся мраморными. Самыми красивыми. Сейчас на них остывают поцелуи и Света надеется, что завтра утром там не появятся последствия торнадо. Вдруг, совершенно отчётливо Елагина понимает, что этим вечером всё до абсурда правильно и на своих местах. Наслаждаясь каждым жестом и прикосновением, она откидывает голову назад, щекоча лопатки кудрями, пока Рокотов прокладывает дорожку от её солнечного сплетения к низу живота. Каждый ее рванный выдох обжигает. Да, именно так. Та самая Светлана Петровна, скалившая зубки буквально десять дней назад, сейчас методично гладит его по голове, подставляя грудь для поцелуев. Сейчас она протяжно шепчет его имя и, кажется, напрочь забыла о субординации, за которую так ратовала. Ведь «Ваня!» куда легче простонать в потолок, чем «товарищ майор юстиции».

***

За окном глубокая беззвёздная ночь, пахнущая приближающимся дождём. В квартире остывают простыни. Света спит лицом в подушку. И это до одури просто и логично, но кажется почему-то невероятным. В кромешной темноте Ванин взгляд цепляется за выступающие позвонки, облитые лунным светом. Шоколадные кудри тоже ловят её блики. Крепко хватает ее и притягивает к себе.

***

Утро падает на Севастополь эшафотной петлей. Город туманом запер дорогу. Ваня проводит пальцем по женским рёбрам, словно медиатором по гитаре – от груди вниз к животу. Снова режется. А она съеживается на долю секунды, а потом прячет улыбку в подушку. У Светки тонкий шрам слева, от плеча до груди, и ноги все битые-перебитые. Не бережёт себя совсем. — Откуда? Раньше его не было… — мягко прикасается губами. Светлана Петровна смущенно улыбается и до ключиц натягивает одеяло. Хитро приподнимает уголки губ. — Упала. — А если серьезно? Смеётся. — А ты думал мне медали за красивые глазки дали? Да тебе за такие глаза всех орденов мира мало. — Очень хотела я в сорок первом на фронт попасть, — грустно улыбнулась, когда голос надорванно дрогнул, — Написала килограмм десять рапортов. Направили радисткой в оккупированный Харьков. Ну и… в один прекрасный день нашу группу кто-то сдал. Попали в Гестапо, а там, знаешь, с партизанами особо не церемонятся. Пытали, били, резали, все в лучших немецких традициях. Если бы не бомбежка, разрушившая пол тюрьмы, я бы с тобой сейчас не разговаривала. Она замолкает, а через мгновение комнату сотрясает звонкий смех. — Коля, конечно, в бешенстве был когда узнал, — убирает ладошкой непослушные змейки волос со лба и улыбается, — По его указке меня отозвали и перевели в прокуратуру. Ваня пропускает ее короткие волосы сквозь пальцы искренне не понимая, откуда в этой маленькой фигурке столько мужества и отваги. Сколько же она перенесла за эти годы, его маленькая, самая любимая девочка. Вот если бы он был рядом… Именно тогда он понимает, что в этот момент его любовь к ней достигла апогея. Вдруг он резко, как будто бы что-то вспомнив, тянется к своей форме, висящей на стуле. Достаёт из кармана металлический портсигар. Света настороженно следит за каждым его движением. — Это твоё, — протягивает ей то самое серебряное колечко, которое она почти шестнадцать лет назад оставила в его прихожей. В немом изумлении открывает рот и в упор смотрит то на Рокотова, то на его руку. Невероятно, сохранил ведь! Капитанша молча протягивает вперёд правую ладошку, мол, надевай. После пальчиками (засматриваясь на безымянный) марширует от его подбородка к губам, резко подскакивает и целует, придерживая одеяло на груди. — Светка, я тебя люблю. — Скажешь мне это в через несколько лет, когда у нас будет десять детей и я лохматая буду готовить вам завтрак. И он скажет.