Первокурсница

— Доброе утро, Светка. Светка как-то само соскальзывает с губ и с грохотом падает на деревянный стол вместе с кипой документов. Она изогнула брови, очертила его взглядом, но язвить не стала. Прогресс. Рыжее крымское солнце на рассвете вылизывает волосы товарища Елагиной преданным псом. А она щурится и закрывает глаза ладошкой, прям как раньше. Они вдвоём в кабинете, сидят за длинным столом диаметрально противоположно друг другу. Света аккуратно перелистывает странички третьего тома уголовного дела и ощущает лёгкую дрожь в кончиках пальцев. Потому что чувствует, что пока она разглядывает изувеченные тела на фотографиях, Ваня пытается разглядеть ее изувеченное сердце через форму и висящие на груди медали. Поднимает глаза и понимает, что он самым нахальным образом читает ее, как открытую книгу. — Мы можем поговорить? — режет тишину килем. Капитанша молча вертит головой, не отрывая взгляда от бумаг, в воздухе немой оглушительностью гудит что-то вроде «нам не о чем разговаривать». — Может тогда, хотя бы, перейдём на «ты»? — вторая попытка стать ледоколом. — Может перейдём… — судорожно перелистывает страницы, играя в тотальное безразличие. Инстинктивно вжимает лопатки до упора в стул. Света атеистка и не знает никаких молитв, но в этот момент готова была хоть в чёрта поверить, лишь бы кто-нибудь вошёл в кабинет и прервал этот принудительный тет-а-тет. «Чёрт» не заставил себя долго ждать – резкий стук в дверь, и на пороге вырисовывается тучная фигура того самого лейтенанта-ухажера. «Светуля, ты сегодня выглядишь изумительно!» — говорит как-то неприятно причмокивая. Елагина отрывается от очень-важных-совершенно-секретных бумаг и исподтишка, нашкодившим котёнком, смотрит на Рокотова. Зрительный контакт искрит оголенным проводом. Три. Два. Один.

***

— Прекрати меня гипнотизировать! — нервно шипит, замечая, что Иван смотрит слишком долго и непорабочему, пока они следят за очередным преступником. Ее голос сквозит обидой. А его карий у самого зрачка обод меркнет теплыми пятнами в янтаре. В холодном кабинете комендатуры Света чертит сапогами импровизированные узоры на напольных квадратах, пока ее напарник объясняется с полковником. — Отлично поработали, просто молодцы! Видите, Светочка, как вы подходите друг другу, идеальная пара команда… А Вы всё «поменяйте мне его, не хочу с ним работать», — седой мужчина рассмеялся. Светлана Петровна, несмотря на буднично регулярные попытки своего бывшего выжечь из неё обиду дотла, почему-то совсем не плавится, и ему вдруг кажется, что пожар на старом пепелище уже никогда не разгорится.

А если той Светки, которую он любил любит и вовсе не осталось?

Режет вопросом висок.

Небо блестит сколотыми стразами звёзд. Поздним вечером Елагина ждёт его в коридоре после собрания (на которое ее, почему-то, не пригласили). Трясущейся рукой пишет в своём блокноте, стараясь каллиграфически выводить заглавные буквы: «Гулко бормочут трамваи, плачут дождем витражи, кто-то преграды ломает, кто-то – свои миражи». А потом истерично зачёркивает, закрывает блокнот и швыряет его в планшетку. Когда Рокотов растерянный выходит из кабинета, Света семенит за ним, чуть ли не на носочках, пытаясь вытянуть из него хоть пару оборванных словечек. «Ваня, ну что? Что он сказал? Ваня, что случилось? У нас новое дело? Ваня, а почему вы так долго?» По-детски оббегает его, преграждая путь ионической колонной. — Что с тобой? — Пойдём, — обхватывает ее острый локоть ладонью, — Я тебя отвезу домой, поздно уже. — Так что вы… — Идём, в машине расскажу. Его голос звучит так твёрдо и серьезно, что тут даже она спорить не стала. В салоне «эмки» порционно выдаёт капитанше информацию. «Вблизи Симферополя, в посёлке Мирный, был найден самый крупный в Крыму лагерь смерти, где немецкие оккупационные власти, при пособничестве коллаборационистов до смерти замучили около пятнадцати тысяч человек. Подпольщиков, партизан. А ещё зверски расправились с их жёнами и детьми». И когда Елагина сидит на заднем в машине, смахивая с щёк жемчужинки слёз, смущённо пряча лицо в ладонях, Рокотов понимает, что та Света все ещё в ней. И в нем тоже. Была пятнадцать лет назад, есть сейчас, и будет лет через сто. *** Неизменно красивая, с мягкой иронией в перламутровых глазах, Света нескончаемо сводит все его попытки покаяния на «нет». А ещё она железно решила больше не плакать в его присутствии и больше никогда не оставаться с ним один на один в замкнутых помещениях, будь то комендантские кабинеты или служебные автомобили. И когда на очередном задержании Ваня закрывает ее хрупкий силуэт от девяти свинцовых грамм, она вновь чувствует забытое тепло и, кажется, слышит как бьются их сердца (чего только не придумает с перепуга).

Аритмия.

Поздно вечером Рокотов в кабинете натыкается на неё, до смерти уставшую и выжатую: их спецгруппа уже третья сутки на ногах. Елагина сидит за столом, положив тяжёлую голову на скрещённые руки, и думает, что если бы у неё сейчас были хоть какие-то силы для побега, то она бы обязательно ими воспользовалась. Мужчина садится рядом, аккуратно отодвигает волосы с лица. Слишком близко. — Ты сегодня ела? Она обнимает себя так, что острые лопатки чуть ли не рвут гимнастёрку. — Не успела. Иван Григорьевич протягивает Свете бумажный свёрток с шоколадкой, невзначай касаясь ее холодной руки. В ответ измотанная полу-улыбка и беззвучное «спасибо» губами. В ее больших глазах штиль, а изумрудное море выцвело, став безжизненно серым. — Тебя отвезти домой? – тихо говорит Рокотов, а у неё мурашки бегут по позвонкам от его бархатного шёпота. — Отвези. Ожидаемо уснула на заднем сидении машины, по-детски подложив под голову ручки. Рокотов мягко улыбнулся, кинув взгляд на неё через зеркало, и даже непроизвольно уменьшил скорость, желая растянуть этот прекрасный момент. Он так давно не видел, как Светка спит… Тогда, в тридцатом году, Елагина оборвала все связи, забрала документы из института и переехала в другой город, строго приказав Мирскому: «Не дай бог ты скажешь Ване обо мне хоть слово – удушусь! Ты меня знаешь, Коля!» А после еще несколько лет внушала себе, что Рокотов не вернул ее просто потому, что не захотел, а не потому, что она как яд, совершенно не оставила следов. Но если она яд, то он для неё – противоядие: сжимает ладошку, целует в висок, и она сразу «остывает». Больше не хочется скандалить и лить слезы. Хочется целоваться, танцевать под хриплый патефон, путаясь ногами, и писать стихи, играя метафорами. А сейчас Света играет на его воспалённых нервах, как на гитаре, ловко перебирая струны тонкими пальчиками. И когда для очередного спецзадания Светлана изменяет сапогам, надевая туфли на каблуках и красное бархатное платье, распускает свой пучок, вынуждая шоколадные волосы стекать по шее к плечам, Рокотов понимает, что она – самая прекрасная женщина на свете. И пятнадцатилетняя разлука, черт бы её побрал, ничуть не изменила его мнения. — Товарищ майор, шею не сверни, — ухмыляется седой полковник, командующий операцией, когда замечает, как Иван провожает брюнетку взглядом по коридору. Капитанша по-женски виляет бёдрами, и из-под ее каблучков вылетают какие-то причудливые мелодии, расходящиеся холодными мурашками по позвонками. Ваня не успевает поймать момент, в который Света меняется так контрастно. Начинает тараторить, улыбаться и смущаться от восторженных взглядов на неё не менее смущенного солдата в автозаке. Наверное, женщины, действительно, расцветают от красивых туфель и комплиментов. «Помнишь наш первый поход в театр? Тогда ты тоже была в красном платье», — сидит с ней рядом, поэтому обладает исключительным правом перешёптываться и перехватывать взгляды — карт-бланш, не иначе. Но оставшись с ним наедине Елагина смотрит строго перед собой и едва уловимо дрожит. Они одни в пустой служебной машине, которая сумерках кажется невероятно большой и холодной. Ее маленькие окна слепыми котятами ловят заходящее солнце, равнодушно-серые стены жгут острые лопатки льдом. Майор вывернут наизнанку их колючими диалогами. Заглядывает в её глаза и промерзает до нитки. Светлана сегодня не в настроении: шёлковое белье, бархатные платья и чулки переносят её в одинокие тридцатые годы. Не самые приятные воспоминания.