Ищи меня где-то в небе

Сотканное из созвездий, припорошенное облаками, Место, где парят эскадрильи и самолёты. Сочетались клятвой мы пред небесами, Но теперь я пуст и так беспомощно измотан… Голос, что в тиши безмолвной шепчет, Что зовёт к тебе притронуться по-новой, Он — обманщик, он не делает мне легче, Он сознание украл своею манией бредовой. Ритм часов, что ночи стуком разрезает, А ещё песка крупицы, что в руках, И никто. Никто ведь не узнает, Что мечтаю я теперь о небесах.

☁️

      Настенные часы с кукушкой отбивают свой ритм грустным маятником, немного потемневшим от времени, а может, от тоски, которой теперь охвачен наш дом. Знает ли кто-то на белом свете, как отмотать время назад? Как перебороть эту силу времени, судьбы, череду событий? Как дать нам ещё один шанс? Как?       Наблюдаю за маятником, а потом за кукушкой, что на весь дом оповещает — уже утро. Очередное утро без тебя, а я снова не сомкнул глаз за всю ночь, рассматривал звёздное небо, сидя на подоконнике, водил пальцем по запотевшему стеклу, вычерчивая созвездия, повторяя их линии. Большая и Малая Медведицы в виде ковша; Лебедь, напоминающий крест; Орион, похожий на песочные часы, с тремя звёздами в центре. Говорят, эти фигуры воображаемые, они никак не связаны друг с другом, и я завидую немного этим звёздам, таким одиноким, но таким независимым.       Потому что я зависим. От тебя. Целиком и полностью. Навечно.       Бежевые крупицы в песочных часах пересыпаются ровно за минуту, я крутил их в руках всю ночь, много думал. Каждый переворот часов отдаляет нас от жизни, уменьшает её с каждой пересыпанной песчинкой, с каждой секундой. Сколько нам отведено в этом мире? А сколько после? Есть ли это «после»?       Встаю с постели наконец, нахожу на ощупь пушистые тапочки. Помню, я как-то купил их для тебя, подарил, а ты сказал, что это примета плохая, что нельзя дарить тапочки, я испугался и отобрал их, себе оставил, а теперь они — моя плохая примета, они мне тебя напоминают. Хотя… Сложно назвать хоть что-то, что не несёт воспоминаний о тебе.       Звонок телефона меня пугает, я дёргаюсь даже, я вообще дёрганным стал, нервным, но больше грустным, больше «никаким».  — Привет, Тэхён, — отвечаю на вызов. — Да, я дома, дома.  — Мы заедем? — аккуратно спрашивает он. — Можно? Вечером.  — Заезжайте.       Он что-то ещё мычит в трубку, но мне, честно говоря, безразлично. Они приедут вечером с Чонгуком, ну и пусть, мне уже абсолютно всё равно кто будет ходить по нашему дому. Кстати, ты ведь всегда ворчал, что я называю наш дом «домом», говорил: «Чимин, это же квартира. Но дом в перспективе. Обязательно!». А по мне — без разницы квартира это или настоящий домик на опушке, о котором ты постоянно твердил. Дом — это дом. Ты мой дом. Был им.       Прохожу на кухню, подсыпаю корм рыбкам в аквариум, твоим рыбкам. Ты их любил безумно, носился с ними, как с чем-то самым важным в своей жизни, а для меня самым важным всегда был ты. И сейчас остаёшься. Надо бы воду в аквариуме поменять, но я сейчас точно не в состоянии, может, немного попозже: вечером, завтра, через неделю… А что изменится через неделю? Разве что-то ещё может измениться в моей жизни, что и на жизнь вовсе теперь не похожа?       День сурка. Есть фильм такой, я в детстве ещё смотрел, не понимал ничего, а сейчас понимаю, потому что теперь сам, будто тот герой фильма, проживаю абсолютно одинаковые дни, недели, месяцы. Полагаю, годы. Таскаю ноги на работу в графике сутки через трое, а в выходные дома отлёживаюсь, безостановочно крутя в руках песочные часы и яро ощущая, как они напоминают про оставшийся мне срок. В обратном отсчёте.       На работу сегодня не нужно, выходной, но было бы неплохо сходить в супермаркет, ведь у меня в холодильнике совершенно пусто. Нахожу пачку рамёна, оставшегося с прошлого приезда Тэхёна с Чонгуком, когда они завалились ко мне с пакетами. Их было штук двадцать точно, пакетов этих. В основном продукты, а ещё ёлочные украшения, ведь на дворе февраль, а в Корее совсем скоро Новый Год. На кой чёрт мне эти украшения и праздники без тебя? На кой чёрт, Юнги?!       Забываю о рамёне, он успевает перезавариться, а потом и остыть, отправляю его в мусорку от злости, а ещё стучу кулаком по аквариуму, создавая переполох среди жителей. Тут же прошу прощения у безмолвных созданий, я ведь знаю, они — твои любимые питомцы. Тебе всегда нравилось засесть вечером, после работы, на кухне, включить какую-то музыку для релаксации и любоваться своими водными приятелями. А я подходил со спины, обхватывал твою шею в кольцо рук, целовал в макушку, тянул носом родной запах. Ты накрывал мои руки своими, прижимал к щекам, переплетал пальцы, говорил, что я — твоё чудо. Говорил, что в прошлой жизни ты, видимо, спас планету, спас человечество, раз в этой встретил меня, а я смеялся и отвечал взаимностью, потому что всегда искренне не понимал, чем я заслужил такое счастье.       Ты любил меня. Я это точно знаю. А я… До сих пор.       Можешь ли ты дать мне ещё один шанс, мир? Можешь ли ты вернуть те дни, проведённые вместе с ним? Порой мы были так горды, так вспыльчивы, так глупы, мы злились друг на друга, обижались, старались уколоть… Да, ссоры бывают в любых отношениях, в любых, но теперь, зная всё, что из этого вышло, я бы изменил многое… Я бы изменил всё.       «Бы», «бы», «бы». Чёрт бы побрал эту частицу! Если бы я только знал тогда… Снова эта поганая «бы». Ненавижу.       Мне не удалось позавтракать, да и не хочется… Хочется лежать, смотреть в потолок, или на часы с кукушкой, или на песочные, в надежде отмотать время, да вот только желудок мой не согласен, а потому мне приходится одеться, чтобы отправиться в ближайший супермаркет, находящийся через дорогу. На святом воздухе долго не проживёшь.       Я натягиваю на себя первые попавшиеся вещи, застёгиваю молнию на куртке, немного защемив кожу на подбородке, но даже не замечаю этой боли, потому что она никогда не заглушит то, что внутри. Спускаюсь на лифте. С нашего с тобой двадцать пятого этажа спускаюсь, а сам снова вспоминаю всё, что здесь когда-то происходило… Уверен, об этом забыть не только я не могу, стены — тоже.       Я не помню какого цвета были стены в лифте, что нёс нас на бешеной скорости прямиком к звёздам, пока мы, сумасшедшие и влюблённые, целовались, ловя губами друг друга, но я помню какого цвета была твоя рубашка, помню твой запах, а ещё слова, которые ты сказал мне в тот вечер…

☁️

flashback

 — Ты купил? — спрашиваю я у Юнги, когда мы встречаемся у подъезда нашего дома, приехав каждый со своей работы. — Купил пирожные и лимонад? Если нет, то мы можем вместе сходить в магазин и…  — Купил, не переживай, — он смотрит на меня с нежностью, а я тону в его взгляде. Ласково тормошит мои волосы, а я цепляюсь за его запястье. Мы вместе уже три года, но каждый наш момент — как в первый раз. — Пошли.       Мы заваливаемся в подъезд, нажимаем на кнопку лифта, Юнги гремит пакетом с бутылками и мы смеёмся, представляя, что сейчас встретим нашу ворчливую соседку с первого этажа, а она запросто может выскочить на раздающийся звон лимонада в стекле.  — Помнишь, как госпожа Тин накричала на нас, назвав алкоголиками и тунеядцами? — вспоминаю я. — Она тогда вопила о том, что пожалуется «куда следует», а всё из-за двух бутылок вина, что были куплены на праздник, и бренчали в нашем пакете.  — Конечно, — смеётся Юнги, — а потом, буквально через пару дней, ты приехал к ней на вызов и делал ей уколы в задницу.  — Да, да, — подхватываю воспоминания. — Я потом ещё пошутил, что надо винишка для расширения сосудов хлопнуть, а она чуть не прихлопнула меня.  — Но ты у меня не из трусливых, — Юнги укладывает руку на моё плечо. — Так ведь, риси?       Я киваю, улыбаюсь, люблю это его «риси». Всё началось в шутку, когда я окрасил волосы в пепельно-русый, вернулся домой из салона, а Юнги тогда как-раз заказал роллы в доставке. Он смотрел на меня, потом на дощечку с роллами, снова на меня, а затем выдал, что я теперь его личный сорт риса, который он любит больше всего. В итоге это сократилось до «риси». Мило. Мне нравится! А я тогда потрепал его по тёмной макушке и сказал, что он, в таком случае, мой «нори», как те самые прессованные водоросли, в которые заворачивают его любимые роллы, потому что нори и рис не могут существовать друг без друга.       Нестандартные прозвища, но зато наши. Личные.       Двери лифта наконец открываются, мы заходим внутрь, Юнги спешит, подталкивает меня. Не даёт и слова сказать, вжимает в стену, обхватывает ладонями мои щёки, шепчет «я так соскучился» и целует. Его губы блуждают по моим, а я жмусь к нему крепко, отвечаю, желая полностью срастись, стать одним целым. Навсегда. Навечно. Он отрывается на секунду, чтобы нажать кнопку с цифрой «25», а потом снова целует, пока лифт несёт нас на самый верх, прямо к небу, туда, где звёзды образуют причудливые фигуры, туда где звёзды падают, исполняя загаданные людьми желания… Моё желание — он. Оно уже осуществилось, но мне мало, мне страшно мало, хочется его себе полностью, целиком, стать единым чем-то хочется… Юнги шуршит пакетом, обхватывает меня руками за талию, а я смеюсь в поцелуй, я боюсь щекотки, хоть и знаю, что он не будет меня сейчас щекотать.       Сигнал оповещает о прибытии на нужный этаж. Мы отрываемся друг от друга, а я ловлю краем глаза его красные и покусанные мной губы. Улыбаюсь. Мой, только мой Юнги! Мой нори.

☁️

flashback end

      На улице холодно и морозно, хоть термометр и показывает -10, по ощущениям все -20, а ещё обжигающий ветер прямо в лицо. Прячу нос, натягивая на него немного колючий шарф, морщусь от этого. Никогда не любил неприятные тактильно вещи, но этот шарф — твой подарок.       Ты привёз его из Франции, как сейчас помню. А ещё туалетную воду, которую я до сих пор берегу, не пользуюсь. Говорят, не нужно беречь вещи, нужно ими пользоваться, ведь хранить их «для особого случая» — худшая из идей. Одежда выцветет или попадётся на зубок моли, духи — выдохнутся, посуда, что некоторые десятилетиями хранят, не притрагиваясь, — в какой-то день разобьётся. Что-то покроется пылью, заржавеет, иссохнет, так и не дождавшись своего часа, да вот только разница между мной и всеми этими людьми такова: я не жду особый случай. Я теперь вовсе ничего не жду. Разве что встречи с тобой.       В супермаркете многолюдно, не протолкнуться. Все готовятся к празднику, а ещё к выходным, затариваются продуктами. Я молчаливо толкаю свою пустую тележку и наблюдаю.       Вот молодая семья: папа, мама и дочурка лет пяти. Девочка держит в руках тряпичного и почти плоского зайца с ушами в клетку, а родители о чём-то спорят. Девушка хочет купить свинину, а парень — говядину. Мне хочется прошептать им, чтобы взяли и то, и другое, или же разыграли на камень-ножницы бумага, но только не спорили. Нельзя тратить на это драгоценные минуты своей жизни, нельзя.       Я прохожу дальше и вижу двух подруг, которые выходят из алкогольного отдела. Они совсем молодые, лет по девятнадцать, а в руках держат по несколько бутылок соджу. Понимаю, впереди весёлый вечер в компании… Я когда-то тоже такие вечера устраивал, тогда я ещё не встретил Юнги, вёл достаточно вольный образ жизни, мы с Тэхёном собирались каждые выходные, любили завалиться в какой-нибудь бар, чтобы выйти оттуда под утро… Провожаю девушек взглядом. Они смеются, обсуждают предстоящую вечеринку, что впереди, как и вся их жизнь. Моя же жизнь замерла.       В отделе с молочными продуктами натыкаюсь взглядом на престарелую пару. На женщине драповое пальто с шоколадно-коричневым мехом на воротнике, а на мужчине — серая куртка и кепка в тон. Она держит в руках картонно-бумажную упаковку молока, а муж, чуть склонившись, рассматривает ту самую упаковку через лупу. Проверяет срок годности. Старость всегда приходит нежданно: вчера ты носишься в поле, босым и счастливым; сегодня сидишь в офисе над кипой бумаг; завтра же не можешь разглядеть цифры на упаковке молока, а потому пользуешься увеличительным стеклом. Порой мне кажется, что я — уже старик. Что мне в пору брать ту самую лупу, но не для того, чтобы разглядеть срок или состав продукта, а для того, чтобы отыскать остатки сил, что помогают жить. У меня ведь их практически не осталось.       Закупившись основными продуктами, расплатившись за них на кассе, предварительно отстояв очередь длиной с Великую Китайскую стену, я отправляюсь домой. В наш с ним дом, где мы провели рядышком несколько счастливых лет. Мы, к сожалению, не могли видеться часто, ведь у обоих непростая работа. Я — фельдшер скорой помощи, работающий в графике сутки через трое, но иногда заменяющий коллег. Юнги — пилот самолёта. Его частые рейсы всегда меня убивали, я так сильно скучал по нему, я и сейчас скучаю.       Помню, будто было вчера. Ты, вернувшись из очередного рейса, разбудил меня в шесть утра запахом гиацинтов. Я распахнул глаза, а вокруг… Сад! Мой сумасшедший! Ты тогда вернулся из Голландии — страны тюльпанов, да вот только привозить оттуда тюльпаны тебе показалось предсказуемым, потому ты отыскал там поле гиацинтов и нарвал целую тонну. За восемь часов перелёта с ними ничего не случилось, ведь ты где-то нашёл множество корзинок, в которые и поставил собранные цветы.       Наша комната была похожа на картину из галереи. Пёстрая, с оттенками белого, лилового и фиолетового. Цветы стояли везде: на полу, на подоконнике, на тумбочке, на кресле… Наша комната была похожа на каморку парфюмера, потому что аромат стоял невообразимый: сладко-цветочный, но с горькими нотками миндаля, а ещё каплей мёда, шоколада и пряностей. Я тогда начал безбожно чихать, потому что организм мой, видимо, не был готов к такому повороту событий, и нам пришлось срочно раздавать цветы. Мы отдали партию Чонгуку, а он подарил их Тэхёну, часть отдали соседям, а ещё несколько корзинок отвезли моим родителям. Только моим, потому что ты жил с младенчества в детском доме, родители отказались…       Ты всегда любил меня порадовать чем-то. Никогда не возвращался из рейса с пустыми руками. Говорил, что само небо шепчет о том, что бы привезти, чем бы удивить. И удивлял ведь! Ты не любил вещицы, что захламляют дом, а потому предпочитал привозить то, что можно быстро использовать, или съесть. Сколько разных деликатесов мы за эти годы попробовали. У пилотов не каждый раз есть время на шоппинг, но ты — всегда находил, ведь попросту не мог вернуться ко мне ни с чем.       А иногда… Иногда брал меня с собой в рейс.

☁️

flashback

 — То есть, как это незапланированный отпуск? — Юнги смотрит на меня взволнованно и удивлённо. — У вас так бывает?  — Бывает, — киваю я. — Сам знаешь, хотел через месяц, но коллега уходит в декрет, потому не получится. Сказали отдохнуть сейчас. Всего неделю, правда.  — Я думал, мы проведём общий отпуск вместе…       Мы с Юнги действительно хотели вместе отдохнуть, отправиться к морю, чтобы полежать на горячем песке, а ещё полюбоваться закатами, но… Не судьба. Всю ту неделю, что я буду отдыхать, Юнги будет в рейсе.  — Значит, так, — он трёт переносицу. — Мы что-нибудь придумаем. Хорошо?  — Тут и думать нечего, — я лениво листаю каналы телепередач и зеваю. — Просижу неделю перед телеком, будем связываться по видеосвязи, как обычно.  — Нет! — не соглашается Юнги. — Нет!       Он поднимается с диванчика, хватает телефон, спешно уходит в спальню. Долго не возвращается, с кем-то разговаривает.  — Я всё решил, — Юнги, прихватив из холодильника бутылку спрайта, присаживается обратно на диван. — Ты полетишь в рейс со мной. Я достал для тебя билет.  — Что? — округляю глаза. — Нет, Юнги, нет!  — Не начинай, — он мотает головой, отпивая напиток. — Опять поссоримся ведь.  — Не хочу я ссориться! — вспыхиваю тут же. — Но и ехать не хочу! Ты будешь весь в работе, я буду тебя отвлекать, и потом эти твои коллеги, эта Шинджу там снова будет…       Шинджу — бортпроводник. Они работают в одной компании с Юнги и частенько попадают в один рейс. Да, я ревную. Да, я очень ревную Юнги к этой Шинджу, ведь они всегда так мило общаются, а ещё очень много времени проводят вместе. Юнги говорит, что они лишь друзья, что у Шинджу есть парень, а Юнги — любит только меня. Я верю. Правда.       Но ревновать меньше не получается.  — И что? — он хмурится, а я разглаживаю его морщинку между бровей.  — И то, — отвечаю, — не хочу её видеть. И вас. Рядом.  — Чимин, мы уже сотню раз ведь говорили об этом, — вздыхает Юнги, качая головой. — Не заводи старую пластинку.  — А ты меня не затыкай! — выкрикиваю, складывая в крест руки на груди. — У нас в отношениях свобода слова, не забывай.  — А ещё свобода маразма, ага…       Он поднимается, уходит на кухню. Я молчаливо пялюсь в экран, совсем не понимая происходящего. Может, я перегибаю палку… Но я так сильно люблю его! Так сильно боюсь потерять…  — Юнги, — крадусь на кухню на цыпочках, обнимаю его за талию. — Не дуйся.  — И не собираюсь, — бурчит себе под нос. — Мне просто надоела эта тема, Чимин. Ты меня скоро будешь не только к людям ревновать, а и к самолёту.  — Буду, — отрываюсь от него, усаживаюсь на стул. — Потому что он постоянно тебя от меня уносит.  — Дурак.  — Так что там с билетом? И… Куда отправимся?

***

      Ровно через неделю мы совершаем посадку в аэропорту имени Леннарта Мери. Эстония. Таллин.       Честно, я давно хотел побывать в какой-нибудь из стран Балтии, а о Таллине мне в детстве читала мама, я до сих пор помню и храню ту книгу. Я не единожды летал с Юнги, но в этих краях я впервые. На дворе стоит тёплое лето, и мы, приземлившись, ощущаем, как припекает макушку, но не обращаем внимания, ведь впереди три дня пребывания в стране, три дня на экскурсии, на наслаждение новыми видами, и только потом обратный рейс…       Мы быстро заселяемся в отель, пройдя регистрацию, а я всё ещё нервничаю, замечая взгляды Шинджу в сторону Юнги. Не смотрят так друзья, ну не смотрят. Я даже представить себе не могу, что со мной случится, если Юнги когда-то уйдёт. К ней, к кому-то другому… Отгоняю от себя мысли, но с девушки глаз не свожу.       В номере устраиваю ему скандал. Забываю себя, плачу, психую… Он успокаивает, говорит, что я накручиваю на ровном месте, а я кричу страшные вещи…  — Всё не так, Юнги! Понимаешь???  — Что именно, Чимин?  — Всё! — я швыряю свои вещи на кровать, разбирая небольшой чемодан. — Моя ревность тебя когда-нибудь достанет, и вообще… — осекаюсь, насильно прикусываю себе язык, чтобы не ляпнуть лишнего.  — Что?! Что вообще?  — Всё! — не могу молчать. — Мои родители, твои друзья, эта поганая Шинджу… Всё против того, чтобы мы были вместе!  — Да, — он тоже не выдерживает и начинает повышать тон. — Да, Чимин, да! Быть может, ты и прав. Быть может, нам не стоит быть рядом!  — Одни проблемы от этих отношений… — я сам не ведаю, что несу, ведь я так сильно люблю его, я так с ним счастлив. — Если бы мои родители не давили, если бы твои друзья…       Весь мир против нас. А мы вдвоём боремся с ним, миром этим. Мои родители никак не могут принять мою ориентацию, мой выбор. А у Юнги такие же проблемы с друзьями, да ещё на работе… Недавно кто-то из недоброжелателей настучал его руководству о том, что Юнги состоит в отношениях с парнем, и его чуть было не уволили. Заступился лишь один из начальства, сказал, что личная жизнь остаётся за пределами аэропорта. За пределами неба. Юнги сделали выговор, предупредили, что никто не должен об этом знать… Жить в консервативной стране очень тяжело.       Весь мир против нас. Мы пытаемся, уже несколько лет пытаемся бороться, и я боюсь, что в какой-то момент кто-то из нас может сдаться. Что кому-то надоест. Я так не хочу этого… Я ещё долго кричу разные грубости, а потом плачу, убежав в ванную комнату. Я такой дурак…  — Чимин, — он стучится в дверь, не входит без разрешения. — Можно?  — Можно, — буркаю я.       Обнимает меня молчаливо, но крепко. Я роняю слёзы на его плечо, шепчу, что устал, прошу прощения, ведь знаю, прекрасно знаю, что ему тоже сложно. Он открывает кран с водой, сам умывает моё лицо, а я прижимаюсь к его ладони. Обнимаю в ответ.  — У нас много планов на эти выходные, риси, — шепчет и целует в висок. — Не время унывать.       Он всегда такой мудрый. Такой рассудительный. Да, он тоже порой может обидеть крепким словом, но я знаю — это не со зла, это всё от нервов, которые мы друг другу мотаем периодически. Не бывает пар без ссор, не бывает семей, но можно и нужно стремиться минимизировать. У нас, к слову, неплохо получается… Раньше мы ругались гораздо чаще, но всё он — мой самый понимающий и любимый Юнги. Он умеет вовремя остановиться, а я потихоньку перенимаю его привычки, реже устраиваю истерики, только с ревностью своей пока сложно бороться, но я справлюсь. Справлюсь ради своего нори.

***

      Первый день мы проводим в Таллине. Мы бродим по городу, любуемся достопримечательностями, мы не стали нанимать экскурсовода, потому что сами любим всё исследовать. Мы долго задерживаемся в части Старого города, рассматривая многовековые постройки, а я вспоминаю легенду, о которой мне в детстве читала мама. Я до сих пор помню, как мы ехали с ней в поезде в другой город, и она, чтобы заинтересовать меня чем-то, читала мне книги. Я рассматривал в окошко мелькающие пейзажи, засматривался на населённые пункты, что мы проезжали… Я всегда любил слушать её мелодичный голос, а после рассказанной истории о Таллине — захотел посетить этот город.       Говорят, когда-то давным-давно, в незапамятные времена, в Таллине жила девушка по имени Маргарита, и был у неё возлюбленный по имени Герман. Маргарита была дочерью рыбака, а Герман — сыном простого крестьянина. И было на влюблённых проклятье: они могли находиться рядом лишь до 12 часов ночи, а после — строгий запрет, или же случится непоправимое.       В один из дней, когда пара прогуливалась по улочкам города, и они не могли друг другом налюбоваться, надышаться не могли, да так загулялись, что напрочь забыли о времени… Бой курантов городских часов внезапно сообщил о наступлении полуночи, девушка и парень испугались, они бросились друг от друга в разные стороны, чтобы поскорее оказаться как можно дальше, да вот только злая судьба не пощадила их, не оставила на свободе… С последним ударом курантов худощавый и высокий Герман застыл, превратившись в башню замка Тоомпеа, именуемую теперь «Длинный Герман». А Маргарита, испуганная и бегущая в противоположную сторону, навсегда превратилась в массивную башню, что по сей день называется «Толстая Маргарита».       Злой рок и сбывшееся проклятье навеки разлучили влюблённую пару. Так и остались они стоять в противоположных сторонах Старого города… Навсегда влюблённые, навсегда окаменевшие.  — Как думаешь, правда все эти легенды? — спрашиваю я у Юнги, когда мы рассматриваем башню «Длинный Герман».  — Думаю, во всём есть своя правда, — задумчиво отвечает он.  — Я хотел бы так…  — Так?  — Да, я хотел бы застыть во времени, навсегда превратившись во что-то вечное, — я прижимаюсь к нему, а он обнимает меня за плечи. — Хотел бы стоять вот так с тобой, но только рядышком, а не в разных концах города. Хотел бы, чтобы время нам было нипочём, чтобы не брали нас годы, не брал ни мороз, ни зной… Чтобы навсегда мы остались рядом, а ночью, когда город засыпает, вновь обращались бы в людей, чтобы побыть вместе хоть немного, хоть до рассвета…  — Мечтатель, — Юнги легонько тормошит мои волосы, а я улыбаюсь, прикрыв глаза. — Мой любимый мечтатель.  — А ты мой любимый нори!  — Кстати, не помешает перекусить! — вспоминает Юнги. — Мне кажется, или твой желудок со мной согласен?  — Не кажется, — я смеюсь и прихрюкиваю, у меня такое иногда случается. — Он урчит и просит вкусного мяса!  — Тогда мы обязательно должны прийти к нему на помощь!  — Как Чип и Дейл?  — А?  — Как Чип и Дейл? — повторяю я, а потом запеваю знакомую с детства песенку: «Чип Чип Чип Чип и Дейл к вам спешат! Чип Чип Чип Чип и Дейл лучше всех! Они всегда спешат туда, где ждёт беда, Там, где они — всегда успех»  — Да, — хохочет Юнги, а я ловлю этот его смех, улыбку его ловлю, собирая по крупицам в невидимый прозрачный мешочек, что бережно прячу в душе. — Как Чим и Мейл тогда уж!       Чим — от «Чимин», Мейл — от «Мин».       Я киваю, и мы отправляемся на поиски еды. В ближайшем кафе заказываем национальные блюда: пиккпойсс, что переводе «длинный мальчик» — рулет из мясного фарша с отварными яйцами внутри; овощи на гриле с сыром фета; тальятту из телятины с помидорами черри, руколой и пармезаном. На десерт выбираем блюдо со смешным названием «Пёстрая собака». В составе два вида печенья, какао, мармелад, сливочное масло, а ещё сгущеное молоко. К десерту заказываем ароматный чай с лепестками розы и василька, а ещё с кусочками ананаса. Еда оказывается непривычной, но очень вкусной, и я даже прошу у официанта рецепт того самого рулета, чтобы готовить, вернувшись домой.       Мы до самого вечера гуляем по городу, обнимаясь, любуясь небом, провожая взглядом самолёты, рассекающие себе путь между звёзд… Через два дня мы тоже отправимся домой, но пока у нас ещё есть время, чтобы насладиться красотами чужой страны.

***

      На пути из Тарту в Пыльтсамаа, куда мы направляемся на третий день, поймав машину автостопом, замечаем поле. Огромное васильковое поле, поражающее своей красотой! Яркие сине-фиолетовые цветы с резными лепестками в несколько слоёв стелятся красочным покрывалом, усеивающим сочную зелёную траву. Мы просим водителя остановиться, выбегаем из машины, чтобы вдоволь полюбоваться прекрасной природой, чтобы побродить по полю, вдыхая аромат. Васильки пахнут лимоном, немного гвоздикой и мятой, это приятное сочетание, но, боюсь, притащи Юнги домой такую корзину — я бы снова чихал, как сумасшедший.  — Если и есть рай на земле, то мы в нём, — высказываю своё мнение, а Юнги соглашается. — Какая красотища…  — Там, кажется, озеро, — он рукой указывает куда-то вдаль. — Побежали!       Мы, сбросив ненужную обувь, берёмся за руки и бежим по васильковому полю, касаясь босыми ногами чуть прохладной травы, на которой ещё сохранились капельки росы с утра. Мы оказываемся у озера с кристально чистой водой и, не раздумывая, раздеваемся до нижнего белья, чтобы нырнуть в водоём. Мы хохочем, обрызгиваем друг друга прозрачными каплями:  — Эй! — кричу возмущённо. — Юнги! Так нечестно!  — Ты первый начал, — он обливает меня прохладными струями. — Получай!       Вдоволь наплескавшись, он притягивает меня к себе, чтобы поцеловать. Его губы на моих — такое простое, но правильное действие. Его руки на моей талии — тоже.  — Риси, — он шепчет в поцелуй, пока мы так и стоим посреди озера, ведь оно совсем неглубокое. — Почему ты такой?  — Какой? — заглядываю в его глаза.  — Словно из сказки.       А мне кажется, что всё наоборот. Что из сказки — он. В его волосах играют солнечные лучи, они опускаются ниже, на тело, скользят, искрятся. Его волосы пахнут грейпфрутом, этим солнечным фруктом, так хорошо сочетающимся с игрой солнца. Его кожа светлее моей, она бледно-снежная, потому солнечные зайчики с ним так заигрывают, принимая за полотно, которое необходимо раскрасить светом…  — Это ты, — я покрываю его щёки поцелуями, он улыбается, а я целую в уголок губ. — Ты — сказочный.       Он подхватывает меня на руки, выносит из воды, укладывает на сине-зелёное благоухающее полотно из цветов, подкладывает мне под голову наши льняные рубашки, а лёгкие светлые брюки расправляет под моей поясницей. Он нависает сверху и целует. В радиусе нескольким километрах — никого. Здесь лишь тишина, нарушаемая шелестом травы, с которой заигрывает ветер, и говором птиц, что кружат над лазурным озером.  — Почему вода в озере голубая, если она прозрачная? — спрашиваю я, когда он опускается поцелуями к моей шее.  — В ней отображается небо.       Я знал ответ на этот вопрос, но задал его неспроста.  — А во мне ты, — ловлю его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Ты — моё отражение.       Он смотрит долго, не моргая. Смотрит так, будто я — самое драгоценное, что есть во всей вселенной…  — Выходи за меня.       Внезапно. Глубоко. Обжигающе.       Чувствую одинокую слезу, что течёт из правого глаза… Говорят, когда первая слеза вытекает из левого глаза — это слёзы горя, из правого же наоборот — слёзы радости. Я согласен с этим утверждением.  — Ч… Что?       Он, так и нависнув надо мной, будто не дышит. Смотрит выжидательно. С его волос капает вода, она же струится по телу, по его белоснежной бархатной коже.  — У меня нет с собой кольца, но я исправлюсь, — в его глазах надежда, а в моих — он.  — Да.       Он целует, а я чувствую, как он улыбается сквозь поцелуй, потому что я — тоже. Он не говорит лишних слов, он вообще немногословен чаще, но я чувствую его. Я каждой клеточкой, каждым атомом, что резонирует с его частицами, чувствую. Мы сливаемся в одно целое, когда, после должной подготовки, он в меня входит. Он не спешит, он всегда ласков, как самый нежный ангел. Он двигается, а я откидываю голову назад, ведь он оставляет поцелуи на моих ключицах, поцелуи-искры, потому что они согревают. Он шепчет, что я должен поклясться. Поклясться всегда быть лишь его, только его, а я так сильно хочу получить заветную клятву в ответ…       Он своими мягкими руками ласкает все части моего тела, скользит то вниз, то вверх, заставляя взрываться сверхновыми звёздами. Мои щёки горят алым, мои приглушенные и тяжёлые стоны звучат в унисон с щебечущими птицами, что парят неподалёку, а он выдыхает через нос, делает ещё несколько резких движений, застывает на мгновенье, которое, кажется длится вечность, а потом, распластавшись, укладывается прямо на мне.  — Тяжелооо, — ворчу я, но обнимаю его руками и ногами, обхватив, как маленькая обезьянка. — Вставай.  — Неа, — бормочет, уткнувшись в шею, а я своим сердцем чувствую стук его.  — Поклянёмся друг другу?  — В чём? — поднимает голову, смотрит чуть затуманенным взором.  — В любви, конечно, — хмыкаю я. — В чём же ещё?  — То есть ты не уверен, что я люблю тебя? — он смеётся и усаживается рядом, прямо на траву.  — Это другое, ты не понимаешь, — я хмурюсь и думаю как бы ему объяснить… — Мы теперь, получается, обручены. Так?  — Так.  — Мы сыграем свадьбу. Так?  — Так, — кивает, попутно отряхивая от себя лепестки васильков, что крепко облепили его влажную кожу.  — Кстати, где мы заключим брак??? — очухиваюсь я, и тоже принимаю вертикальное положение, усаживаясь в позу лотоса. Попутно ищу в рюкзаке влажные салфетки, чтобы немного вытереть испачканное тело.  — Где захочешь, — пожимает плечами он. — Отправимся в следующий отпуск в любую страну мира.  — Это лишь через несколько месяцев… — вздыхаю я. — Долго…  — Что поделать, риси, — он ладонью касается моей щеки, гладит, успокаивает. — Может, получится осенью.  — Осень в Париже, — мечтательно тяну я, рассматривая горизонт и рисуя в своей голове самые красочные картинки. — Согласен?  — Согласен, — Юнги мягко улыбается, а я сохраняю его улыбку в свой персональный прозрачный мешочек. — Так что там с клятвой?  — Точно! — я подскакиваю, спешно одеваюсь, и он следует моему примеру. — Мы должны поклясться перед небом в вечной любви.  — Почему перед небом? — он пытается уловить ход моих мыслей.  — Потому что небо — единственное, что не меняется.       Смотрит на меня вопросительно, и я поясняю:  — Меняются локации, времена года, люди, — загибаю пальцы, считая. — Меняется всё и даже больше. Мы уедем отсюда, больше никогда, скорее всего, не увидим это васильковое поле, это озеро. Птиц этих не встретим… А небо — оно всегда над нами, понимаешь?  — Понимаю, — он протягивает мне мизинчик. — Тогда давай клясться.  — К тому же, — я соединяю свой мизинчик с его, — небо — это то, что ты любишь больше всего на свете.  — Ошибаешься, — отрицательно качает головой, — больше всего на свете я люблю тебя.

☁️

flashback end

       Из воспоминаний, что сжимают душу, меня выводит дверной звонок. Замечаю за собой, что всё это время крутил кольцо на пальце. Ты тогда сдержал обещание, подарив мне обручальное кольцо, как только мы вернулись в Сеул.       По пути в прихожую закрываю окно. Открывал его, чтобы проветрить квартиру, да так и забыл. Снега намело на подоконник целый слой, теперь растает и потечёт ручьями… Надо будет вытереть.  — Привет, — Тэхён с порога заключает меня в крепкие объятия, аж до хрипа. — Мы не одни. Не против?  — Нет, конечно, нет.       Следом за Тэхёном заходит Чонгук, он ведёт за руку маленького мальчика, а тот держит в руках большой ананас, украшенный бантом.  — Привет, — я присаживаюсь на корточки, обращаясь к малышу. — Ты кто такой будешь?  — Я Чон Суми, — мальчуган прижимает к себе ананас, освобождая одну руку, и протягивает её мне для пожатия. — А ты кто такой будешь?  — Пак Чимин, — улыбаюсь одними глазами, наблюдая как Суми кряхтит, еле удерживая фрукт. — Давай-ка, помогу.  — Это мама подарок передала, — мальчишка протягивает мне ананас. — Сказала, что в гости нельзя с пустыми руками.  — Вот как? — улыбаюсь, забрав ананас. — Тогда передавай своей маме большое спасибо! Хорошо?  — Хорошо, — чудной ребёнок с важным видом принимается расшнуровывать свои ботинки, а я перевожу взгляд на друзей.  — Мой племянник, — поясняет Чонгук. — Сестра попросила посидеть, а мы решили взять его с собой в гости.       Племянник уже снимает своё тёплое зимнее пальтишко, быстро запихивает шарф с шапкой в рукав, а потом протягивает мне, ведь сам до вешалки не достанет.  — У меня вчера был день рождения, — сообщает Суми, сам проходя в сторону кухни. — Давайте праздновать ананасом!       Я не сдерживаю улыбку. Замечаю внимательный взгляд Тэхёна. Понимаю его… Он мою улыбку давно не видел. А ещё я думаю, что они всё подстроили, ведь Тэхён прекрасно знает, что я очень люблю детей. Решили так мне настроение поднять. Толку от этого, конечно, мало, но они попытались.  — И сколько же тебе исполнилось? — спрашиваю у мальчишки, следуя за ним на кухню.  — Пять лет, — важно отвечает Чон младший. — Первый юбилей.  — Ааа, юбилей… — снова улыбаюсь. — Ну, тогда действительно нужно праздновать ананасом!       Мы все собираемся на кухне. Тэхён здесь чувствует себя в своей тарелке, а потому начинает быстро собирать на стол, доставая из привезённых пакетов уже готовые блюда.  — Решили заехать в ресторан по пути, — рассказывает Чонгук. — Изначально сами хотели приготовить, но потом подумали, что вдруг ты голодный…  — Я в состоянии себя прокормить. Спасибо.  — Знаем, — отвечает за Чона Тэхён. — Так в состоянии, что уже и щёки впали, и рёбра торчат. Нельзя так, Чимин.  — Моё дело, — отмахиваюсь. — Нет у меня аппетита, что ж теперь сделаю?  — Аппетит приходит во время еды, — со знанием дела вещает Тэхён. — Посмотри какой мы мясной рулет купили.       Смотрю на рулет стеклянным взглядом. Он напоминает мне тот, что мы ели в Таллине, тот, что я потом ещё несколько раз готовил дома. У меня в уголках глаз невольно образуются слёзы, я смотрю в потолок, моля слёзы не выкатываться. Часто моргаю и выдыхаю через нос.  — Эй, — моё состояние замечает Тэхён. — Чимин?       Не выдерживаю. Слёзы туманом застилают весь обзор. Я не вижу, как Тэхён подаёт Чонгуку знак, чтобы тот увёл Суми в комнату, не вижу, как они уходят. Тэхён меня обнимает, а я стою, не чувствуя ничего, кроме огромной и разрастающейся с каждой секундой дыры, что теперь вместо души. Мои руки, словно плети, висят по швам, пока Тэхён меня обнимает и что-то шепчет, а у меня перед глазами Юнги. Я всегда говорил, что он — моё отражение, а я его. Всегда говорил, что я чувствую его, что он рядом, даже когда далеко. Так и сейчас…  — Тихо, тихо, — успокаивает Тэхён, а я ощущаю холод, нет, мороз по коже, ведь я снова вспоминаю события крайних месяцев, что летят перед глазами, как кадры диафильма.  — Холодно, — шепчу я, и в этот момент обнимаю друга в ответ. — Мне так холодно без него, Тэхён.  — Знаю, — он гладит меня по голове, а я утыкаюсь в его плечо. — Знаю, солнце, знаю.       Сколько мне нужно прожить дней? Сколько недель, месяцев, лет? Десятилетий? Как мне забыть всё, что нас с тобой связывало, Юнги? Как стереть свою память, не оставив в ней даже твоего имени? Вру… Я нагло вру себе, думая об этом. Я бы никогда не стёр свою память! Я не хочу тебя забывать.       Я помню всё. Каждый наш миг, каждую минуту. Я помню стук твоего сердца. Я всё ещё надеюсь, что ты когда-то вернёшься. Появишься на пороге нашего дома тихим летним вечером, или морозным зимним утром. Может, прилетишь вместе с перелётными птицами, что весной возвращаются в родные края, или же с ворохом рыжих листьев, что кружат осенью…       Я верю, что мы споём наши песни, что мы снова коснёмся друг друга, что мы опять пробежимся по васильковому полю, а потом искупаемся в озере под небом, что слышало наши клятвы. Твой голос всё ещё разносится в моей голове эхом, а нехватка тебя в моём организме сопоставима с засухой в самое жаркое лето. Снова вру… В моей душе всё давно погибло.       Погибло. В тот самый день, когда ты ко мне не вернулся.